Книга интересна для широкого читателя



страница1/6
Дата07.05.2016
Размер1.22 Mb.
  1   2   3   4   5   6



Леонид Вацлавович Конисевич родился в 1914 году в Харькове в семье рабочего. Рано потерял родителей и оказался беспризорным.

В марте 1929 года Комиссией по делам несовершеннолетних был доставлен в детскую трудкоммуну им. Ф.Э. Дзержинского. В коллективе воспитанников А. С. Макаренко началась новая жизнь. Учился, работал на производстве, имел специальность токаря и слесаря 5-го разряда. В 1930 году вступил в комсомол, активно участвовал в жизни коммуны. В 1933 году закончил рабфак и поступил Горьковский институт речного транспорта, затем переехал в Одессу учиться в Одесском мортехникуме дальнего плавания на судомеханическом факультете.

В 1936 году в составе экипажа «Курска» ходил в Испанию, выполняя особое правительственное задание. Был награжден за этот рейс орденом «Знак Почета».

В 1939 году принят кандидатом в члены ВКП(б).

В 1940 году Петропавловский гарком партии направил Л. Конисевича в штаб Камчатского укрепрайона капитаном вспомогательного флота. Здесь его застала война. В 1943 году Л. Конисевич стал заведующим Паратунским детдомом. Много пришлось потрудиться, прежде чем детдому присвоили имя А. С. Макаренко.

В 1945 году, в начале войны с Японией, Л.В. Конисевич добивается отправки на фронт в составе десантного с отряда моряков Охраны Водного района. Награжден медалью «За победу над Японией».

В 1954 году возвратился в Киев, где в течение 20 лет работал начальником пионерского лагеря Украинского геологического управления. С 1975 года на пенсии.

«Большая семья» — книга, воссоздающая страницы жизни коммуны им. Ф.Э. Дзержинского так, как видел своими глазами автор. Это книга о становлении молодых людей в трудные послереволюционные годы. О творце и воспитателе коммуны А.С. Макаренко.

Книга интересна для широкого читателя.



КОРОТКО О КНИГЕ
Знакомство с новым литературным произведением напоминает встречу с человеком в пути. Дорога кажется интересной, и время проходит полезней, когда собеседник не только много знает и видел, но и близок вам по жизненной практике.

Перевернув последнюю страницу книги Л.В. Конисевича «Большая семья», я невольно вспомнил свою суворовскую семью.

Многое роднит мою юность с тем, о чем я прочел в книге Л. В. Конисевича. Как и в первые годы Советской власти, в тяжелый период Великой Отечественной войны наша партия не оставляла без внимания детей. Для их воспитания направлялись лучшие люди.

Шли кровопролитные бои 1943 года, но с фронтов отзывали офицеров, чтобы доверить им воспитание подростков в суворовских военных училищах страны. Видимо, не случайно среди них оказались воспитанники коммуны им. Ф.Э. Дзержинского.

Роту нашего Ленинградского суворовского военного училища, состоявшую из сотни сорванцов, к коим имел честь принадлежать и я, принял офицер-чекист, получивший путевку в жизнь у А.С. Макаренко.

Много позже, прочитав «Педагогическую поэму» и «Флаги на башнях», я увидел в действиях нашего воспитателя живое продолжение принципов, которые утверждал в жизни А.С. Макаренко.

В книге Л.В. Конисевича описаны события, которые известны нам по вышеназванным произведениям. Вместе с тем она интересна тем, что мы смотрим на них как бы изнутри, глазами рядового воспитанника.

Не легким было становление нового человека. Передний край этой борьбы проходил через умы и сердца каждого человека. Разрушались духовные оковы, ограниченные узкими понятиями старого общества «я и мое», и утверждались новые, возвышенные – «мы», «наш», «мы новый мир построим».

«Чтобы воспитать борца-коммуниста, — говорил А.С. Макаренко, — содержанием воспитательной работы должен быть не метод уверенности и тишины, а организация коллектива, организация требований к человеку, организация реальных, живых, целевых устремлений человека вместе с коллективом».
Б.С.ГОЛЫШЕВ

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
Холодный мартовский день 1929 года был на исходе. В Харьковской комиссии по делам несовершеннолетних люди в белых халатах с помощью картинок, шариков, палочек выясняли мои способности. Все это записывалось в толстые тетради. Затем меня водворили в другую комнату, к председателю комиссии, женщине. Она деликатно спросила фамилию, имя, возраст, о родителях, в каких детских учреждениях уже побывал и почему «выбыл». Вопрос — почему попал сюда? — заставил потупиться и долго, молча разглядывать щелястые половицы.

...Утренний поезд бесплатно доставил ораву юных путешественников на харьковский вокзал для вольного промысла. Свисток, короткая возня и — крепкие объятия милиционера. Кое-кто в сутолоке улизнул, а я вот — здесь.

— Больше не нужно бегать, — сказала женщина, — пойдешь в хороший детдом! — Взгляд теплый, ободряющий.

Вошел молодой человек в куртке и кожаной фуражке.

— Игнат Данилович, получайте путевку и доставьте этого молодого гражданина в Новый Харьков. Будут затруднения с местами, постарайтесь уговорить заведующего.

— Добьемся, товарищ Бесфамилова! — бодро ответил мой проводник.

— Ну, до свиданья, герой, в добрый путь! — Она мягко положила мне руку на голову, не боясь запачкаться, и хорошо улыбнулась. В коридоре толпилась большая очередь, было накурено. На скамьях я увидел многих своих попутчиков. Прощание на ходу, вопросы: «Ну, что?» «Куда?» «Где встретимся?». В карман толкнули французскую булку.

На дворе шел снег и тут же таял. На голых деревьях ежились вороны. По улице проносились извозчичьи фаэтоны, разбрызгивая колесами грязь. Мои расквашенные «джимми» с несоразмерными носками цеплялись за все неровности дороги. Шли долго, наконец выбрались за город, и мой провожатый остановил меня:

— Видишь огни на горе? Это коммуна имени Дзержинского, хороший детдом для таких пацанят, как ты. Учатся, работают, кино смотрят, там и кормят, обувают, одевают.

Я увидел большое здание, освещенное электрическими фонарями. Услышал звук трубы — какой-то сигнал.

— Отсюда и не подумаешь бежать, только бы приняли, — говорил Игнат Данилович.

— А чего? Большая охрана?

— Охраны никакой!

— А как же?

— Сам увидишь!

— Чудно, нет охраны и не убегу?!

Здание вырастало, четче стали его контуры. По бокам входной двери две башни над крышей. На башнях алые фланги, освещенные прожекторами. Открыв массивную с красивой витой ручкой дверь, мы вошли в вестибюль с гардеробами по обе стропы, забитыми одеждой. Через два шага — лестница из гладкошлифованных ступеней, над которыми возвышалась девочка в строгой форме, с винтовкой. Из-под синего берета спадали аккуратно причесанные темные волосы. Направленные в мою сторону глаза что-то требовали. Потом послышался ее голос:

— Вытирайте ноги. Вам к начальнику?

Дежурный, парнишка с красной повязкой на рукаве, повел нас по длинному коридору с чистым полом из красных и желтых плиток. На стенах — газеты, плакаты, объявления. Все вдруг слилось в одну неясную линию, мною овладело волнение перед чем-то неизвестным, особенно — перед дверью с дощечкой: «Начальник коммуны». Дежурный постучал. «Да!» — коротко ответили за дверью, и мы вошли.

Большая комната; от яркого освещения пришлось поморгать и протереть глаза. Стройный человек в очках стоял возле письменного стола и что-то резко говорил собеседнику, сидевшему напротив, пожилому, полному, в буржуйском костюме и лакированных ботинках. Тот, что в очках, вопросительно взглянул на нас, его строгие глаза охватили всю мою незадачливую фигуру. Мне показалось, он просветил меня насквозь, понял мои мыслишки и маленькие мои тайны.

— К сожалению, у нас нет мест, — сказал он хрипловатым, усталым голосом.

До меня не сразу дошло значение его слов. Я смотрел на начальника, что-то притягивало к нему. Но что я мог сказать?

— Как же так, — вступился Игнат Данилович. — Мальчика направили сюда, сказали — примут, обязаны принять. Бесфамилова направила. Вот мы и пришли. — Он комкал свою фуражку. На паркете от моих башмаков натекли грязные лужицы. Я смотрел на них с ужасом.

— Как тебя звать? — Голос начальника стал теплее.

— В бумагах все написано! — вырвалось у меня с отчаянием.

— В бумагах разное пишут. Я хочу знать твое имя от тебя самого, настоящее.

— Ленька меня звать, а кличку не скажу.

— У нас клички не спрашивают, забудь ее.

Позднее время, длинная дорога, слякоть и предстоящее возвращение неизвестно куда... Стало жарко, пересохло в горле.

— Товарищ Анисимов, ССК ко мне! — распорядился начальник. — А вы присядьте.

Я боялся сдвинуться с места, чтобы не размазать грязь, но начальник пододвинул стул, и я сел. В кабинет юркнул пацан с тряпкой в руках и покосился на мои ноги. Вытирал неспешно, с умением. В дверь втиснулась еще одна голова и тут же скрылась.

— По вашему вызову секретарь совета командиров Теренин прибыл! — Перед начальником стоял подтянутый мальчик и ждал распоряжений.

— Принимай новенького, товарищ Теренин!

— Есть принять новенького, Антон Семенович, — снова козырнул секретарь, сокращенно ССК.

— Да, кстати, а сколько будет дважды два?

— Это мне? — удивился я. Конечно, не Игнату Даниловичу!

— Так я уже дроби проходил...

— То дроби, а ты ответь мне целые.

— Четыре, — неуверенно сказал я, подозревая скрытый подвох.

— На первый раз довольно. — Антон Семенович передал мою родословную Теренину: — В приказ. И покормить ужином. Об остальном ты знаешь.

Мы вышли в соседнюю комнату, не меньшую чем кабинет начальника. Вдоль стен — стулья, между окнами — письменный стол. На стенах портреты. В установившейся тишине Теренин спрашивал, скрипел пером.

— У тебя родители есть? Есть. Почему ушел?

— Хотел на работу, помогать отцу. Он насекал мелкие напильники и ослеп. Мать от нас ушла... — Я хотел рассказать подробнее, но Теренин перебил:

— Ладно, потом расскажешь, мы не очень копаем прошлое.

Теперь я подробнее рассмотрел этого ССК: плотный, ладный, лет восемнадцати. Верхняя губа чуть раздвоена, лицо округлое, свежее, светлые волосы с завитками, глаза со смешинкой. Одежда подчеркивала стройную фигуру. Рубашка защитного цвета, широкий ремень, галифе, хорошие ботинки. Как все это было далеко от меня!

Вошел дежурный Анисимов. Теренин сказал ему, что я принят, приказ зачитают завтра, и передал меня под его высокую руку.

— Пойдем к старшей хозяйке, — объяснил Анисимов.

Так наступило новое. Никогда не забуду первую баню: вдоволь горячей воды, пенного мыла. Смывая с себя грязь, я фыркал от удовольствия, хотя в глаза попало мыло и щипа¬ло. Промыв глаза, увидел мальчика. Он только что вошел, уже раздетый, и подставил таз под краны. Приветливо подмигнул:

— А ты жирный! Не тарахтишь?

— Как это?

— Костями!

Осматривая меня, как цыган лошадь, взял мочалку и стал тереть мне спину. От его усердия было больно, но, вместе с тем, щекотно и приятно. Когда-то давным-давно так делала моя мать.

— Коросты нет?

Я не понял, тогда он уточнил:

— Чесотка. Детская болезнь такая, чешется между пальцами. Понял? Помажут мазью, три дня повоняешь и — все.

— У меня не было...

Мы продолжали мыться, он сказал:

— Ты не обижайся. Я твой командир. А у шпаны всякая хворь бывает.

В раздевалке он указал мне на сверток. Новое белье, верхняя одежда, новые ботинки. На вешалке пухленькая черная шинель.

— Бери, это все твое!

Одевшись, я глянул в большое зеркало. На меня уставился мой преображенный двойник, вихрастый, в выглаженных рубашке и брюках, чистый и распаренный. Что-то подкатилось к горлу, сами собой потекли слезы. Командир отвернулся, будто не заметил, и слегка толкнул меня в бок:

— Пошли в больничку и в столовую. Пошамаешь и — лады.

Я хотел взять свои старые вещи, сиротливо лежавшие под скамейкой. Они еще связывали меня с недавним прошлым. Но командир остановил мою руку.

Мы побывали в больничке, где толстенький врач, товарищ Беленький, осмотрел меня, постучал молоточком по коленке, послушал дыхание, ощупал живот и заключил:

— Здоров, как Геркулес! — а потом добавил: — с временной дистрофией...

В следующей комнате меня подстригли, а потом... Меня ожидало то, что неотвязно мерещилось в бесконечно голодных и холодных ночах и днях.

Большой светлый зал. Столы под белыми скатертями. В конце зала стеклянное окно, через него видны плиты и кастрюли, над которыми вьется вкуснейший пар. Острое обоняние голодного человека жадно ловило чудесную смесь запахов. Усадив меня за одним из столов, командир направился к окну. В окне встала белая фигура в колпаке.

— Карпо Филиппович, извините, что не вовремя, покормите новенького.

По всему было видно, что Карпо Филиппович здесь главный. Огладив черную бородку, которая особенно выделялась в белизне колпака и куртки, он, весело сверкнув черными глазами, отчеканил:

— Есть накормить их благородие! — И приступил к делу.

«Их благородие» ел горячий дымящийся борщ с кусочками мяса, откусывал мягкий хлеб с зарумяненной корочкой и уже поглядывал на второе блюдо — полную тарелку гречневой каши с мясным соусом. За кашей — тарелочка с пирожками и чашка молока. Командир, подперев кулаком подбородок, не без интереса смотрел, как я уплетал эту снедь. Когда дело дошло до пирогов, пояснил:

— Это наши пундики, — и подвинул ко мне ближе тарелку с пирожками. Что говорить — замечательные пундики!

Уходя, командир громко поблагодарил Карпа Филипповича. Я понял, что должен поступить так же.

— Спасибо! — вырвалось у меня буквально из сердца.

— На здоровье, хлопцы! Заглядывайте!

По широкой лестнице мы пошли в спальню. Мягкий свет плафонов падал на два ряда кроватей, одинаково и хорошо заправленных, покрытых толстыми одеялами. Возле кровати — тумбочка, на окнах — белые занавески. Ничего лишнего, кроме прикроватных ковриков. В середине левого ряда командир указа на койку и сказал, что это моя. Он быстро ее расстелил и тут же стал застилать. Затем потребовал, чтобы застелил я сам. Пришлось повторить несколько раз, пока он сказал «довольно», протянул мне руку и назвал свое имя:

— Алексей Землянский. Не слыхал?

— Нет еще, — изумился я.

— Вот тебе раз... Еще услышишь. Меня вес знают! — Он расхохотался таким смехом, от которого по спине пришел холодок. На первый взгляд, вид у него неказистый: небольшого роста, слегка сутуловат, взгляд быстрый, цепкий. Лицо бледно-коричневое, в улыбке сверкал золотой зуб. Одежда пригнана по фигуре. Своим смехом он как-то обратил мое внимание на себя и заставил по-новому оценить. Наш раз говор прервал сигнал. Трубили громко и в то же время легко, певуче.

— На рапорта, — коротко сказал Землянский, — пойдем в Громкий клуб.

Из тумбочки достал бумажку, быстро написал несколько строк, поправил ремень, повернулся на каблуках и увлек меня за собой. По лестнице и коридору шло много ребят, оживленно разговаривая. С верхнего этажа шли девочки, поправляя прически и прихорашиваясь. Не упуская командира, в густом потоке шел и я. В зале Громкого клуба я снова увидел Антона Семеновича. Он стоял левее входной двери, а напротив него в одну линию выстраивались подтянутые мальчики и девочки.

Закрылась дверь за последним вошедшим. Стало тихо. Раздался голос дежурного:

— К рапортам, встать — смирно!

Начали сдавать рапорта.

— В первом отряде все хорошо, — с поднятой рукой отчеканил высокий белобрысый парень. — Командир отряда Певень.

— Есть! — ответил Антон Семенович, поднимая правде руку с плотно сомкнутыми пальцами, а левой принимая письменный рапорт.

— Во втором отряде все хорошо. Командир отряда Фомичев.

— Есть!


— В третьем отряде все хорошо, за исключением: Тетерятченко плохо убрал спальню. Командир Никитин.

— Есть.


Командир четвертого отряда доложил, что Локтюхов опоздал в столовую, а командир пятого — что в пошивочном цехе не хватило ниток, был простой. Алексей Землянский информировал о том, что принят новый воспитанник, и назвал мою фамилию. Рапортовала девочка с красным крестом на белой нарукавной повязке — чистенькая, в кудряшках медно-красного цвета, с очень звонким голоском:

— На утренней поверке обнаружена пыль за картиной. В девятом отряде Тетерятченко неряшливо одет, дежурные по столовой задержали уборку, заведующий столовой Русаков пререкался.

Заключительный рапорт дежурного по коммуне:

— Товарищ начальник коммуны! День прошел благополучно. Все здоровы. Коммунары-горьковцы Глупов, Теренина, Ледак зачислены в высшие учебные заведения; Турянчик — в Харьковскую консерваторию.

— Есть!

После команды «вольно» все усаживались на места. Дежурный за председательским столиком. Антон Семенович в зале среди коммунаров.



— Общее собрание объявляю открытым, — провозгласил Анисимов. — Тетерятченко, выходи на середину!

Из задних рядов стал пробираться долговязый пацан, задевая стулья и сидящих.

— Ой, горе! — выпалила беленькая девочка так, чтобы слышали все.

— Доки мы будэмо з ным панькатыся! — басок со сцены.

Тетерятченко вышел на середину зала, было видно, что с «серединой» он давно освоился, всем надоел своими постоянными грехами. Блуждающим взглядом усталого человека окинул собрание и не увидел сочувствия. Складки его рубахи съехали набок, портупея сползла с плеча, левая гамаша ниже правой, из кармана штанов свисает носовой платок.

— Объясни, почему плохо убрал спальню?

— Я убрал хорошо, все видели...

— Значит, в рапорте командира вранье?

Тетерятченко переступал с ноги на ногу.

— Товарищ Никитин, в чем дело?

Никитин встал. Худощавый, высокий, на лице веснушки.

— В общем-то убрал, а на плафоне пыль. Он такой: одно стекло трет до дыр, а другого не заметит, вроде как спит. Предлагаю перевести в воспитанники и надеть спецовку!

— Можно? — нервно подхватился Землянский. — У Никитина один такой, а у меня двенадцать. Так что его — ко мне, а Сеньке подавай чистюлек?

В зале оживление. В первом ряду торчит подмятая рука.

—Говори, Петька!

— Не Петька, а товарищ Петр Романов, — поправил председателя очередной оратор. — Выходит, Тетерятченко зря харчи переводит, только книжки читает без пользы? Возьмем его в наш, в одиннадцатый. Мы его утюжком прогладим.

Тетерятченко передернул скособоченными плечами, будто почувствовал прикосновение горячего утюга. Это движение вызвало смех.

— Можно мне? — голос Антона Семеновича. — Не вижу причины для смеха. Ясно, что нашего товарища нужно выправлять не утюгом, а физкультурой. И не спихивать на другие плечи. Это манера кукушек — подбрасывать свое потомство в чужие гнезда!

В конце концов парнишка получил два наряда внеочередной уборки нижнего коридора и решение собрания принял безропотно.

Прозвучал сигнал «Спать пора!» — спокойный, немного тягучий, умиротворяющий. В спальне ребята разбирали постели, готовясь ко сну. Это мои новые товарищи. Как они примут?

— Ваньки-турки, — голос Алексея, — принимайте новенького.

— Ладно, пусть живет, — за всех авторитетно заключил Петька Романов. Остальные по-разному ощупали взглядами, восклицаний и восторгов не было.

В проходе между койками появился Сережка, тот самый, который час назад, на рапортах, придрался ко мне. Было так: когда командиры поочередно заканчивали рапорт, все в зале салютовали поднятыми руками. Все, кроме меня: я боялся показаться выскочкой. И вдруг толчок в спину. Оглянулся — злые глаза, шепот сквозь зубы:

— Чего не салютуешь, грак?

Кто-то одернул:

— Перестань, Сережка, Антон смотрит...

И вот теперь этот Сережка пер на меня с угрожающим видом:

— Ты, каношка, — презрительно улыбаясь, процедил он, — будешь еще куражиться? — Положив руку мне на плечо, локтем поддел подбородок. Лязгнули зубы, стало больно, молниеносно вспыхнул протест слабого против сильного. Я резко сбросил его руку, и он от неожиданности не удержался на ногах, упал на пол. Я решил драться.

Сомкнулось кольцо зрителей. Землянский что-то крикнул, но Сергей уже встал, поправил рубашку и… замялся.

— А ты с перцем! Драться, детка, в коммуне нельзя — у нас воспитанные мальчики и девочки, которых за драку могут выгнать. — Поводил пальцем перед моим носом и пошел к дверям.

Меня окружили ребята и смотрели не то со страхом, не то с удивлением. Сосед по койке доверительно стиснул мне руку:

— Он же боксер, понял? На стадион «Динамо» ходит.

Мягкая постель, холодок простыни и пододеяльника, еще не согретых телом — как это непривычно для меня! Кто-то погасил свет, стало тихо, а я ворочался и долго не мог уснуть.

КРУТОЙ ПОВОРОТ
Наступившее утро взбудоражил звонкий сигнал, В окнах чуть брезжил серый рассвет. Еще хотелось спать. Свет лампочек резко бил в глаза. Кто-то вставал, как по тревоге, решительно сбрасывая одеяло, кто-то искал заброшенную под кровать обувь, кого-то толкали под бок.

— Подъем! Ваньки-турки, кому подать кофе? — Землянский уже оделся и заправлял кровать. — Дежурный по спальне сегодня лорд Кус-Ф! Филька, это тебя касается! — и тут же потянул одеяло с заспанного «лорда».

Тог сладко зевнул, поежился и, уже проснувшись, протянул: — Знаю, то Кус-Ф, то Кус-П за всех парятся. Рыжих нашли!

Землянский хмыкнул. Двое братьев — Куслий Филька и Куслий Павел жили в одном отряде. Оба черные, как жуки. Павел, старший и молчаливый, одевался, посапывая, недовольно глядя на замешкавшегося брата.

Бросив на плечи полотенца, побежали умываться, чистить зубы, Спальня принимала обычный вид. Вчерашний урок командира пришелся кстати, с койкой справился уверенно.

Одевшись, Куслий-младший проворно двигал щеткой, посылая ее под кровать и в «недоступные» углы. По коммуне катился аврал. Мыли стекла, по всем закоулкам снимали пыль, чистили медные части, мыли плиточные полы нескончаемых коридоров. Особо старательно — туалеты и умывальники. Маня Хохликова, хрупкая девочка, спуску не даст: знает все премудрые места, где может затаиться пыль и грязь, и не преминет преподнести па платочке, поближе к носу, найденное ископаемое.

Спальни сверкают чистотой, натерт паркет, кровати заправлены, открыты форточки, вымыты шеи и уши, начищена обувь, и все-таки... У Калошкина один ботинок не зашнуро¬ван, и это обнаружили, приподняв опущенную штанину. Маленький, щуплый и бледный, он еще больше побледнел, когда раскрылась немудреная маскировка.

В отряде девочек случай и вовсе забавный. Когда командир Пехоцкая подала команду «смирно», одна девочка, стоявшая в глубине спальни между кроватями, подбоченилась и прижала к талии плиссированную юбку. Дежурный Никитин счел это недозволенным и громко повторил команду. Девочка не меняла позы, оглядываясь по сторонам, как затравленный зверек. Все глядели на нее.

— Белинина, кру-гом! — скомандовал неугомонный Никитин, и команда механически была исполнена. У Нины с тыла не оказалось юбки, ноги без чулок, розовели голые пятки.

Детский хохот, галдеж... Белинина присела за кровать и нервно заплакала.

— Ах ты, актриса, — посветлела всегда серьезная Сторчакова, удивляясь изобретательности младшей подруги.

— Белинину одевать всем по очереди! — проорал Никитин, выбегая в дверь, за которой девчонки все еще смеялись и визжали.

Начался новый день. Производственники первой смены спешили переодеться в спецовки, школьники первой смены готовили тетради и учебники. Я бродил по коридору, легко скользя новыми подошвами по плиткам пола, читал стенгазету.

— Ты что здесь делаешь? — Спокойный, но неожиданный голос. Обернувшись, я увидел Никитина. — Пойдем к Тимофею Денисовичу Татаринову. Он проверит твою грамоту.

— Какую грамоту? — не понял я.

— Ну, как еще сказать — твои знания по арифметике, русскому, украинскому, по политике. У нас все учатся.

В Тихом клубе, куда привел Никитин, нас встретил невысокого росточка учитель, приветливо заговорил:

— Иди, иди, голубе сизокрылый, чи не довго ты блукав. — Здесь были еще две молодые женщины, просто, но аккуратно одетые. — Екатерина Григорьевна, пожалуйста, небольшой диктант.

— Здравствуй, садись вот здесь, — учительница указала на стул у журнального столика. — Писать умеешь?

— Пишу, как учил отец.

— И грамматику знаешь?

— Знаю. Из книг переписывал.

— Ну, хорошо. Почитай громко вот эту страничку. — На столик положила томик Пушкина. Читал я с выражением, помня, как строго смотрел на меня отец, услышав ошибку. Когда потерял зрение, он особенно нуждался моей помощи, и по вечерам, при керосиновой лампе, я своим чтением отвлекал его от большого горя.

— Неплохо, довольно. А теперь попиши. — Она диктовала медленно, выразительно, похаживая вокруг стола. Я старательно выводил буквы, склонив голову на плечо и от на¬пряжения сгорбившись.

— Сидеть нужно прямо, не ежиться, она мягко отвели мою голову, разбирая каракули. — Со знаками препинания пока неладно. Пиши внимательнее и чище, чтобы перо не брызгало.

От Екатерины Григорьевны я поступил к Лидии Федоровне. Она спрашивала по географии. Я бойко называл столицы государств, главные реки, горные вершины, но, когда подвела к карте на стене, чтобы я показал столицу Чехословакии, мой палец заблудился где-то у Северного полюса. Она достала с полки книгу, большую и толстую, дала мне в руки. Это был географический атлас в потертой обложке, который я прижал к себе, как спасительное лекарство.

— Кроме учебника по географии, воспользуйся этим атласом, ты все там найдешь... и Прагу.

Заключил экзамен Тимофей Денисович. Несколько вопросов по таблице умножения, дробям простым и десятичным. С пропорциями перешли на бумагу, решил несколько задач на проценты. В этой науке я оказался увереннее, чем географии стало легче, я успокоился, и вдруг:

— Про Чемберлена слыхал?

— Чемберлена? И слыхал и видал!

— Где же ты его видел? — поднял брови Тимофей Денисович.

— На Павловской площади. Его несли на палке и дергали за нитку. Он дрыгал ногами и отворачивался.

— Г-м, чего же отворачивался?

— Потому как капиталист и пьет кровь рабочих!

— Ну, добре. А что такое брак, скажем, на заводе?

Я хорошо знал это слово, его часто употреблял отец. Вечерами дома, при слабом освещении насекая напильники, он боялся испортить работу. «Испорчу — забракуют, сынок», — говорил он устало.

— Брак, это когда портят и не получают денег, — ответил я, ожидая следующего вопроса. Вопросов больше не было.

— Сегодня гуляй, знакомься с коммуной, а завтра, голубе, за книжки, тетрадки и в пятый класс, — заключил Тимофей Денисович.

— В пятый! Вот это здорово! — я чувствовал, что в моей жизни произошло что-то важное. Буду учиться и работать! Чья-то сильная рука подняла за ворот, как и многих других, спасла от грязи, холода, голода, пинков, оскорблений, вынужденного воровства и перенесла сюда, под надежную крышу дворца. Здесь много ребят. Они разные: добрые и насмешливые, открытые и замкнутые, развязные и проворные, сильные и слабые, веселые и поникшие — все вместе живут, что-то делают по законам, создаваемым с их участием, выступают на собраниях, принимают и отвергают, встречая на своем пути бури и затишья. Разные судьбы в единой, новой семье.

Выхожу во двор без пальто и шапки, а вдогонку голос дневального:

— Одевайся, пацан, на дворе холодно, а ты слабак.

— Я — слабак?

— Факт, и не спорься!

Пришлось надеть свою пушистую шинель и шапку. Одевшись, почувствовал тепло снаружи и внутри. Все во мне пело, окрыляли радужные надежды свершить большое, невиданное. С удивительным прозрением, с осязаемой ясностью я понял, что теперь у меня есть настоящий дом — наш дом.

НЕ ФИГЛИ-МИГЛИ"
На одном заседании совета командиров стоял один-единственный, но наиважнейший вопрос: «О перестройке производства». Первое слово — Антону Семеновичу. Он напряженно сжимал пряжку ремня, его волнение передавалось всем.

— Товарищи коммунары и уважаемые сотрудники! До сих пор мы жили не так уж плохо. Сыты, одеты, обуты; учились, работая в мастерских, производя некоторую продукцию. Чекисты Украины построили нам на свои средства этот дворец, обставили его, привезли оборудование и сказали: «Живите, дети, растите, воспитывайтесь». Нам завидуют и говорят: «Устроились не по-пролетарски! Раньше так панычи жили!» Не все вы знаете, что наши добрые шефы до сих пор отчисляют от своего заработка шесть процентов на полное содержание коммуны, чтобы мы жили в достатке. Не кажется ли вам, что у них много благородства и терпения, а нам пора и честь знать! Не пора ли начать зарабатывать самим па себя?

Реакция была самая разная. Старшие схватили главное и готовились выступать; малыши уже активно тянули руки, а тугодумы витали где-то в начале речи, не сводя концы с концами.

— С чего начнем, Антон Семенович? — озабоченно спросил Митя Чевелий, старый горьковец. Горьковцы, перешедшие с Антоном Семеновичем из колонии имени Горького в коммуну имени Дзержинского, беззаветно верили в него. Вера утвердилась на многолетнем опыте его совместной жизни с ребятами, на традициях, трагедиях и кризисах, на радостях успехов.

— О технике перестройки расскажет наш заведующий производством и главный инженер, — Антон Семенович вежливо указал на тучного пожилого человека в буржуйском костюме и лакированных штиблетах, того самого, удивившего меня своим видом, когда я впервые переступил порог кабинета начальника. — Позвольте его представить вам: Соломон Борисович Коган.

Коган приподнялся и, польщенный всеобщим вниманием, трижды поклонился. С галерки, то-бишь с пола и других гнездовий, пацаны плеснули жидкими аплодисментами.

— Николай, веди заседание, — напомнил Теренину Антон Семенович.

— Слово предоставляется товарищу Когану! — Теренин зааплодировал, и его дружно поддержало старшее поколение.

— Я, знаете, не большой оратор, — его нижняя губа сложилась желобком, — я больше производственик и начну с лентой стороны. Где это видано, чтобы такие молодые мальчуганы и девчата работали и не зарабатывали! За свои два десятка лет на производстве я насмотрелся, как работают дети! Они-таки работали за гроши, а все забирали хозяева, — покачивая головой, поднял глаза в потолок. — Теперь другие времена. Мы работаем на себя. Я спрашиваю вас, кто нам не дает зарабатывать деньги? Хотите зарабатывать? Так вы будете зарабатывать! — Он потянул носовой платок, часть которого еще осталась в кармане, промакнул взмокший лоб и продолжал: — Мы будем выпускать товарную продукцию. Товарную! Вы знаете, что это значит? Это значит, что мы имеем клиента и забрасываем его нашими креслами, шкафами, столами, товарными изделиями, швейной продукцией и имеем свою живую копейку. Наша производственная машина чревата вашими личными заработками, да, да, вы не посмехайтесь, молодой человек, — сказано в сторону Саньки Сопина, — вы будете иметь свои карманные деньги!

Атмосфера накалялась. Словно бы слушали сказки доброго дядюшки, и, вместе с тем, чем-то новым, необычным повеяло от его слов, какой-то большой верой в свои силы и уважением к себе. Собрание всколыхнулось.

— Средства где возьмем? — не выдержал Сопин, — на тарелочке поднесут?

— На чем работать? На «козах»?

— Инструмент давайте! — стреляли со всех сторон.

— Материалов нет!

— Галдеж! — перекрыл вспышку Теренин, давая возможность продолжать речь.

— Это хорошо, что вы понимаете экономику. Деньги? Это не фигли-мигли, конечно, — снова взгляд в потолок и покручивание пальцами над животом, — деньги наше дело. Для начала я взял аванс в электроинституте на пятьдесят тысяч, а вы им сделаете кресла, столы для студентов и разную другую мебель. Если совет юных командиров скажет «да», — мы завтра же начнем работать, если скажет «нет», — я сниму этот рабочий костюм, уйду от вас на покой и буду танцевать гопака.

«Рабочий» костюм Соломона Борисовича не только всех удивил, но прямо-таки поразил необычным покроем и накладными карманами, в которые, казалось, можно впихнуть бог знает что.

Антон Семенович размеренно постукивал карандашом по столу, внимательно слушая риторические обороты Когана, не упуская из виду реакции коммунаров. В наступившей тишине сказал:

— Поскольку мы теперь владеем оборотным капиталом, считаю возможным рискнуть и перешагнуть от соцвоса на производственное воспитание. Это значит — работать по нормам и расценкам, иметь промфинплан, выпускать хорошую продукцию и как результат — перейти на самоокупаемость, и не думаю, что это авантюра!

Когана подбросило:

— Что вы, какая авантюра? Хорошенькое мне дело!

— Послушаем, что скажет совет командиров, — продолжал Антон Семенович. — Что главное? Во-первых, коммуна готовит квалифицированных рабочих разных специальностей. Их руки понадобятся на заводах, фабриках, стройках наших пятилеток. Да, ребята, это так будет, — душевно обратился в сторону «галерки». — Во-вторых, своими руками здесь мы будем помогать стране преодолевать разруху и строить новую жизнь. Наш ручеек вольется в большую реку, мы станем рав¬ноправными гражданами и, в-третьих, поправим свои дела, о чем уже было изложено.

— Переходим к прениям, — вступил в свои права ССК, — кто имеет слово?

Вскинулись руки нетерпеливых ораторов, но первой — рука Саньки Сопина.

— Говори, Санчо!

— У Соломона Борисовича как по нотам: денег полные карманы, взял заказ и расписался, что в июле начнем бросаться креслами и шкафами, успевай ловить. А где работать будем, под дубками?

— Не бузи, — перебил его Володька Козырь, комсомолец и столяр. — Чего нам махать руками? Надо начинать, все равно работаем! Начнем в старых цехах, а соберемся с силами — построим хорошие.

Слово взял командир Фомичев:

— Со столярами — ясно: строгай, клей, зачищай, а что в токарном будем делать и на чем? Станки какие! Правда, что «козы» …

Яркую речь толкнул Ваня Семенцов:

— Как-то стыдно, товарищи, есть чужие харчи, хотя бы и от начальства. Предлагаю переходить на свою шамовку без пундиков, подтянуть штаны и даешь фигли-мигли!

Что-то треснуло в кабинете. Пацаны, задрав ноги, катались под вешалкой: «Ох! Без пундиков! Ой! (захлебываясь смехом) штаны подтянуть! Ах! шамать фигли-мигли!»

Вместе со всеми смеялся и Антон Семенович, украдкой вытирая слезу под очками.

  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница