Книга для профессионального и не профессионального чтения Вступление «Куда ж нам плыть?»



страница1/4
Дата15.11.2016
Размер1.11 Mb.
  1   2   3   4


К. Датешидзе

АНЕКДОТЫ

ОБ

АКТЕРСКОЙ ПРОФЕССИИ



Ad libitum

(музыкальный термин означающий свободное изложение заданной темы)

Книга для профессионального

и не профессионального чтения

Вступление

«Куда ж нам плыть?»

Искушает дьявол актрису:

« Ты будешь играть, что захочешь. Ты сможешь сама выбирать себе режиссеров. Ты будешь партнерствовать со звездами первой величины. Будешь сниматься в Голливуде и у тебя будут миллионные гонорары… Но за это все твои родные и близкие будут вечно гореть в аду!» Задумалась актриса, затянулась сигаретой и спросила:

«Ну, и в чем тут подвох?»

Рассказывают, что как-то раз пришли навестить учителя три его ученика.

Учителем был очень хороший актер, крепкий режиссер и выдающийся, по слухам, педагог Леонид Федорович Макарьев. А учениками три, к тому времени уже звезды российского театра и кино, Саша Хочинский, Наталья Тенякова и Сергей Юрьевич Юрский.

Случилось это уже незадолго до ухода Л.Ф. в мир иной, он уже не преподавал и хворал дома.

Выпили чаю, завязалась беседа, и тут Леонид Федорович говорит: « Ну вот, вы уже большие, вы уже мастера, вы в театре уже не одну собаку съели – ответьте же мне на вопрос. Что такое перевоплощение?»

Тенякова на эту тему даже рта раскрывать не стала. Чего она будет выступать, когда два мужика рядом. Саша Хочинский фразы три – четыре произнес и тоже заткнулся. Он - то чего будет говорить, когда рядом главный интеллектуал российского театра, Юрский. И Сергей Юрьевич стал говорить!

Что именно он говорил, история умалчивает, но нет никакого сомнения, что это было умно, образно, аргументировано и талантливо. А когда он закончил, Леонид Федорович сказал: «А теперь послушайте меня!

Нет никакого перевоплощения!

Есть воплощение замысла!»

На мой взгляд, это одна из самых блистательных профессиональных формулировок.

Ну действительно! Надо мне, скажем, играть Отелло. Но он ведь черный, а я белый. Надо мазаться черным? Но под краской то я все равно белый, и все это знают. Кого я хочу обмануть? У нормального человека сразу возникает чувство неловкости (а если не возникает, значит стыда у него нет). Так в школьной самодеятельности дети оденут исторический костюм и хихикают от смущения. А ведь по законам перевоплощения я должен поверить в то, что я черный., почувствовать себя черным – шизофрения какая –то.

Дальше – больше. Он родился в африканских джунглях, где кишат змеи и встречаются тигры (или кто там встречается?), а я с рождения живу в Петербурге и дальше Комарово не ездил. Он воин, он людей убивал, а самым грозным оружием в моей жизни был водяной пистолет. Как мне все это почувствовать, чтоб взаправду, а не понарошку? Ведь на сцене я должен существовать от себя, как будто это я там сам существую, а не прикидываюсь. Что же мне в транс впадать? Я же не шаман.

То, что сформулировал Макарьев все ставит с головы на ноги. Прочищает мозги. Отрезвляет. Да, я белый, но замысел мой заключается в том, чтобы зритель увидел человека абсолютно непохожего на окружающих. Даже цветом кожи. И уж тут-то я без смущения намажусь! Да еще и подберу цвет не какой-нибудь светло-шоколадный, а угольно-черный – чтоб по глазам било.

Да, я петербуржец, но я потренирую с педагогами по пластике кошачью походку человека, который умеет ходить по опасным джунглям и в любую секунду остается настороже .

Да, я пацифист, но я подсмотрю на экране или вычитаю в хороших книжках, что такое привычки и взгляд на окружающее у профессионального солдата. Вот скажем у Хэмингуэя в романе «За рекой в тени деревьев» полковник в кафе всегда садится за угловой столик, чтоб тылы были прикрыты, а входная дверь на виду. И если в помещении появлялся кто-то, а он не заметил, как это произошло, он говорил себе: «Осторожно. Так тебя могут убить!», и это в мирное – то время! Да мало ли откуда можно извлечь то, что поможет осуществить замысел!
Как-то раз я оказался на даче великого актера Кирилла Юрьевича Лаврова. Он в то время готовился к съемкам в «Мастере и Маргарите» в роли Пилата.

За столом были Кирилл Юрьевич, его дочь Маша и я. Маша сказала: «Папа мучается над фразой «шаркающей кавалерийской походкой вошел прокуратор Иудеи Понтий Пилат». Как это «шаркающей кавалерийской походкой»?

И я пошутил: «Если бы я не сидел за одним столом с народным артистом всего Советского Союза и заслуженной артисткой всей России, я бы показал, что такое шаркающая кавалерийская походка». Шутка не удалась, потому что они оба вцепились в меня клещами, что б я показал. И, поскольку, выпито было изрядно, я преодолел врожденную стыдливость и минут пять расхаживал по газону этой самой шаркающей походкой.

В фильм это не вошло. Либо я Кирилл Юрьевича не убедил, либо у режиссера замысел был другой. Но жадность, с которой К.Ю. уцепился за мое нетрезвое предложение, она из области рекомендации Макарьева.

Я думаю, что это вообще универсальная формула для любой профессии. Во всяком случае, творческой. Надо понять чего ты хочешь добиться, что хочешь сказать – т.е. в чем твой замысел – и привлечь для этого все доступные тебе средства.
Через два года после окончания института мне предложили вести студию при народном театре. Я конечно же согласился. Во – первых, мне была интересна любая форма деятельности связанная с профессией, а во-вторых, в театре я получал 85р., а за студию платили 60! Итого 145р. В месяц! А у меня уже семья и ребенок.

Я тогда еще не знал, что дополнительный заработок далеко не единственное преимущество этой работы.

Есть злая шутка про преподавателей института – кто сам играть не может идет в педагогику. Полная фигня! Другое дело, что играющие актеры не очень – то идут в преподавание, а между тем, нет лучшего средства всерьез разобраться в профессии (на самом практическом уровне) чем педагогика. Приходится объяснять - а значит осмысливать, добиваться результата –а значит изобретать способы и приемы , самому показывать – а показывать ученикам это совсем не то же самое, что держать экзамен перед коллегами, - чувствуешь азарт, раскрепощенность, вдохновение. Разумеется, все это при условии, если работаешь честно и всерьез.

Да что там говорить! Видел я в университетской студии спектакль «Марат – Сад», где любители играли французский народ, а Марата играл Андрюша Толубеев – к тому времени уже лет 15 как ведущий актер Большого Драматического Театра.

Я никогда его в театре не видел таким буйным, мощным и заразительным. В БДТ – то такого себе не позволишь. Там на сцене актеры привыкли по струнке ходить – шаг влево, шаг вправо… ну если не расстрел, то роли можешь лишиться , а это все равно что средних размеров расстрел.

Короче, мне хотелось, чтобы в моей студии было все всерьез по части актреской профессии. Таков был замысел.

А как этого добиться с людьми, которых не по уровню одаренности отбирали, а по принципу – кого с улицы удалось заманить. Да еще в режиме 2 раза в неделю по вечерам, да к тому же при необходимости к концу года поставить с ними спектакль?

Как им дать серьезное представление о профессии? Этюды с ними что ли делать?..

Ох уж эти этюды!

Это изобретение Станиславского, которое потом ученики и последователи возвели в культ, не мало нашему брату крови попортило.

Первый курс и особенно первый семестр вспоминается мною (и не только одним мною) как кошмарный сон. Постоянные мучительные потуги, чтобы придумать этюд. А в нем нужен сюжет, чтобы с чего-то началось, что-то случилось и чем – то закончилось. Да еще, чтоб все это было правдиво, не надуманно… Мне и самому за 15 лет преподавания в институте, не смотря на сочувствие и сострадание к ученикам, приходилось этого от них требовать, ибо этюды – это «святая святых»! И поэтому, когда уже будучи взрослым на творческом вечере Эфроса, я услышал из его уст публичное заявление, что он со своими первокурсниками этюды не делает, он с ними «Гамлета» начал репетировать, и что этюды это вообще упражнение не столько на актерскую профессию сколько на выявление драматургических способностей – это был шок! Шок и счастье от того, что значит я не совсем ущербный, если такой безоговорочный авторитет как сам Эфрос так запросто сформулировал мои тайные мысли.

Нет, морить этюдами людей с улицы я не решился. Я этим инструментом не владею. Разбегутся в момент. Тогда с какого конца подойти?


Год после окончания института я работал в самарском ТЮЗе, а летом вернулся в Петербург и стал показываться в театры. На третьем показе случилось чудо. Одно из главных везений в моей жизни. Режиссер Кама Миронович Гинкас ставил в том театре, куда я показывался спектакль и у него категорически не справлялся с тем, что от него требовал режиссер исполнитель главной роли. Гинкасу показалось, что я для этой роли подхожу. Так я вернулся в Петербург.

Начались интенсивнейшие репетиции, и именно в этом рабочем общении в Гинкасом я стал что-то понимать про актерскую профессию. Я! Который 5 лет отучился в институте и год уже отработал в театре!

А надо вам сказать, что не смотря на то, что учился я очень трудно, из института я вышел, наверное, самым грамотным из своих сокурсников. Я был лидером по части теории. Я мог все проанализировать, сформулировать действие (обязательно глаголом) событие (непременно существительным), определить границы эпизодов, разобраться в предлагаемых обстоятельствах. Я только не умел жить на сцене!

А нас этому и не учили, не смотря на то, что мастером курса был худрук очень успешного в те времена театра, а педагогом по актерскому мастерству тогда еще молодой, а ныне маститый художественный руководитель театра еще более успешного.

Это через много лет я услышал в интервью мудрого Олега Павловича Табакова фразу: «Это раньше Олег (Олег Ефремов) мог нам говорить, что главное на сцене это «что»! Главное в театре это «как»!

Нас учили только про «что». А кроме того учили нас как и до сих пор учат в институте. Как бы путем натаскивания, выработки условных рефлексов как у собак. Делайте этюды, как можно больше этюдов. Бесконечные упражнения, тренинги…

А в роли – какое твое действие? Какой цели ты добиваешься?.. А там уж у кого будет убедительно это получаться – тот выплывет, а у кого не будет – значит, природа не актерская!

Какой жестокий и порочный метод!

Я неистово пытался выполнить все требования мастеров. Поступил я поздно: в 21 год, кроме театра других мечтаний не имел, работать готов был сутками, выполнял все, что задавали – и все получалось картонно, натужно…

Конечно, я учился трудно, меня переводили с курса на курс с тройками по профессии и не отчисляли только по этическим и педагогическим соображениям.

Неудобно было! Я был самым верующим, самым верным, все пять лет председателем совета курса. Если надо было вкрутить лампочки, переставить декорации, организовать уборку студии – это был я. Я и на дипломном спектакле не на сцене был, а в осветительной будке сидел.

Гинкас был первым, кто за 6 лет моего существования в профессии на вербальном уровне (т.е. словесно) объяснил мне, что актер на сцене должен волноваться. По-честному, по- настоящему злиться, ликовать, отчаиваться, изумляться! Надо, чтоб по-настоящему мурашки по спине бежали, и если у тебя на сцене по-настоящему они бегут, то и в зале они побегут тоже. У нас с ним это даже стало единицей измерения. После пробы, которая казалась мне удачной, я поворачивался к нему и спрашивал: «Ну как?», а он отвечал: «две мурашки пробежали».

А мне этого в институте никто не говорил никогда за все 5 лет обучения. Это вообще слова были запретные. Говорили выполняй действие, достигай цели… Кроме того, Гинкас был первым, кто сказал мне просто и внятно: «существуй на сцене в том же режиме, в каком мы с тобой общаемся. Пусть так же звучит голос, не думай о своей пластике – существуй от себя. Ты же сейчас правдив и убедителен. Т.Е. объяснил мне про элементарное чувство правды.

Мне и этого мастера во время обучения не говорили. Да и потом я не встречал режиссеров, которые говорили бы об этом…

Но режиссеры это вообще особая статья. Для большинства из них, когда фурка поехала, прожектор включили, текст зазвучал – вот и спектакль. Одно слово – постановщики. Они часто даже не чувствуют, что актер фальшив на сцене. А если и чувствуют, то помочь актеру найти правдивую ноту они не могут. Их этому не учат. Что такое работа актерского организма они, в большинстве своем, не знают. Но педагоги –то!
Итак. Решено!

Во-первых, никаких этюдов.

Во-вторых, театр – это место для того, чтобы посмеяться и поплакать. Если у зрителя не подступает комок к горлу, или не появляется хотя бы улыбка – это лекторий (тоже очень уважаемое учреждение, но не театр). В театре главный строительный материал - это чувства ( а еще лучше, страсти!).

В – третьих, чувство правды!

Есть такое явление в театре «я страдала страданула». В эту ловушку частенько попадаются почему-то именно женщины – актрисы, которые долго ничего серьезного не играли, а потом волею судеб, вдруг получили большую и насыщенную роль. Вот уж тут они выдают то, что было накоплено за десятилетия в несыгранных ролях. (Читайте рассказ Аверченко «Преступление артистки Марыськиной»). При этом их сотрясает буря эмоций, но, как ни странно, это тоже к правде никакого отношения не имеет.
Во времена моей театральной молодости на вершине было два театра. Таганка Любимова и Малая Бронная Эфроса.

На Таганке по части правды актерского процесса почти что и не было серьезных профессионалов (включая и Высоцкого), но у них со сцены перла такая энергетика! Казалось, что они разнесут зал! И это покоряло! Я не помню там ни одной фразы, произнесенной шепотом, у них у всех были луженые глотки, они все ходили с сорванными голосами…

Сам Любимов в молодости был актером на амплуа героев и красавцев. (Он красавцем и до старости остался). И вот рассказывают, что после войны во времена жуткой разрухи и голода, участвуя в съемках культового фильма «Кубанские казаки» об изобильной, сытой и богатой жизни нашего народа, он своими глазами видел, как этот народ со всех окрестных сел приходил поглазеть на артистов. Как эти живые скелеты в лохмотьях голодными глазами смотрели на ломящиеся от жратвы столы, которые накрывали для съемок очередной сцены про народное счастье. Тогда-то он себе и поклялся, что если у него когда-нибудь будет возможность что-то делать в театре самому, он ни за что не позволит себе этого наглого совдеповского вранья. Он будет говорить правду. И не просто говорить, а кричать о ней. Вот они вместе с актерами и орали на эту тему. Это была и страсть, и художественное направление, и гражданская позиция. И еще это потрясающе совпадало с тем, что в те времена хотела видеть и слышать театральная публика.

Театр Эфроса поражал другим. Это была ультро-правда. Правда актерского существования, правда анализа, правда взгляда на жизнь. А правда, в противоположность шаблонному взгляду на жизнь, всегда ошеломляет и завораживает. В этом театре могли и шептать на сцене, могли делать гигантские паузы, - а зрители в это время тосковали, отчаивались, думали о своей жизни…

Вот бы соединить страсти Таганки с ультро-правдой Эфроса – думал я – вот бы получился супер - театр!

Позднее, во времена первого десятилетия Ленкома периода Марка Захарова, мне кажется, именно такое соединение и произошло.


Ну ладно! Это все лирические отступления, а мне надо было добиться результата (осуществить замысел!) с людьми пришедшими с улицы.

Впрочем, что значит «с улицы». Они что там на улице, не полноценные что ли?

Любой человек с улицы наделен природой умением любить, страдать, испытывать боль, восхищаться, изумляться, впадать в ярость…

Так это все именно то, что требуется от актера на сцене!

Вы посмотрите на футболистов, которые забили гол! (и на тех, которые пропустили). Как они выразительны! Как заразительны для зрителей их ликование или боль. Как читается в этот момент их характер, привычки, пристрастия – то, что мы зовем индивидуальностью, - так это же то, из чего строится роль любого персонажа в любой пьесе!

Природа (или Господь Бог) наделила от рождения каждого человека всей палитрой чувств и всей гаммой выразительных средств.

Так это что же выходит?

Каждый человек может быть артистом?



Думаю, что да!

Во всяком случае, в идеале – Да! Так подсказывает логика, а против нее не попрешь.

Я лично убежден, что обучить актерской профессии можно каждого. Причем, сути ее, а не так… поднатаскать, чтоб по сцене ходить не боялся, слова внятно выговаривал, да руками время от времени размахивал.

Дело-то, в общем, за малым. Надо на сцене т.е. в условиях неестественных, когда на тебя все смотрят, когда слова заранее выучены, а не спонтанно рождаются как в жизни, когда в том же положении твои партнеры, когда, в конце концов, тебя прожектора слепят, а фрукты в вазе из папье-маше сделаны…

Надо в этих неестественных условиях вести себя как в жизни. По тем законам, которые даны природой, которым в жизни подчиняется наше психо-физическое устройство.

Вот это и есть глобальная цель обучения актерской профессии. А это уже любому приходящему с улицы можно внятно объяснить. Не натаскивать с целью выработки собачьих рефлексов, а помочь осознать эти нехитрые вещи. Помочь в них поверить, к ним привыкнуть, и приучить организм жить в этом режиме, - и это будет в-четвертых!

Ну, а если все так просто и легко – в чем же дело? Вперед с песней! Какие сложности?!
Сложности есть!

Их не мало (но об этом в свое время), но есть одна глобальная, порожденная человеческой же цивилизацией. Называется она «КАК Я ВЫГЛЯЖУ?»

В жизни этот вопрос нормальный, естественный или, уж во всяком случае, терпимый. В актерской же профессии это как раковая опухоль или, вернее, как змеиный яд. В разумных дозах лекарство – в преувеличенных – гибель.

Вопросом этим заражены ВСЕ, кроме животных и маленьких детей, именно поэтому они всегда так выразительны и прекрасны, даже когда на горшке сидят. Именно поэтому они так легко и мощно воздействуют на наши чувства т.е. на то, на что призван воздействовать театр.

Проблема эта не новая, и не мной сформулирована. Еще Станиславский заповедовал: «Быть, а не казаться». Сказано в самую точку, но проблема живет и процветает.
Наш замечательный питерский актер А.Ю. Равикович как-то рассказывал мне про ПТУшника, которого видел на улице.

Знаете, у подростков бывает такой период, когда они начинают стремительно тянуться вверх (в смысле роста). Они поглощают еду в немыслимых количествах, а если питание плохое, то выглядят так как выглядел этот тинейджер. Длинная глиста, ноги спички, руки макаронины… но он шел несколько расставив руки как- будто мышцы, которые находятся ниже плеч на руках и на туловище, не давали ему возможности руки вдоль тела опустить. Неизвестно, кто уж там был у него в идеалах – Шварцнейгер, Сталоне или Ван Дам, но, безусловно, он доступными ему средствами пытался воплотить свой идеал красоты и мужественности. Он таким хотел казаться. Такую выбрал маску. И имя этим маскам миллион. Неважно, прямое ли они подражание или сконструированный образ, но приглядитесь вокруг. Один культивирует в себе вальяжность, другой – тихую интеллигентность, третий – простодушный оптимизм и т.д. и т.п.

Нет, бывают, конечно, эти качества и в чистом виде, а в быту маски и не слишком в глаза бросаются, но в определенные моменты, когда нужно себя показать при приеме на работу, необходимости войти в новую компанию или, особенно, при поступлении в Театральный Институт, эти представления о том как надо, чтоб было «покрасивше» явственно вылезают на первый план.

В этом смысле Достоевский конечно прав: «красота спасет мир»… или же его погубит! Все зависит от того, какой критерий красоты возобладает. Ведь когда шпана бьет лампочки в подъезде, она тоже движема критериями красоты. Только называют это другим словом – «круто». Все пацаны и чувихи во дворе будут в полном отпаде…

Красота это невероятно мощная мотивация наших поступков. Едва ли не основной побудительный мотив, особенно во времена мирные и не голодные.

Даже в детстве.


Было мне лет 5. Война не так уж и давно кончилась, и времена еще были бедные и голодноватые. Мама из чего-то старого скроила мне пальто, сметала его на живую нитку, надела на меня и сказала:

- Встань в дальний угол комнаты, я посмотрю как сидит. Я отошел в угол, горделиво выпрямился и встал правым плечом вперед.

- Встань прямо.

- Я прямо стою.

Она подошла ко мне, поставила меня фронтально, но пока шла назад, я уже стоял левым плечом вперед…

Дело до драки дошло и до слез, но так она меня фронтально и не поставила. И не мог я ей объяснить, что только сегодня утром в магазине видел плакат, где в общем строю плотно правым плечом вперед стояли моряк, летчик, танкист и партизан с бородой. И было ясно, что Родина наша в безопасности, а я на всю жизнь понял , как должны стоять настоящие мужчины!

Но Бог с ним - это в жизни. А вот в театре такое неудержимое желание казаться по- настоящему убийственно.

У нас в театре был один пожилой артист – высокий и худой, вида чудаковатого. Когда-то в молодости, служа в провинции, он сыграл чудака ученого Жака Паганеля из Жюль Верновского «Дети капитана Гранта» и имел успех. С тех пор стал он эту найденную маску культивировать и обогащать. Что ни дадут ему играть, отовсюду этот длинный, худой и чудаковатый профессор выглядывает. Он уже и в жизни таким себя сделал. Придет бывало в кассу за деньгами или в театральный буфет и все этак забавно покряхтывает да бровями шевелит… Я смотрел на него и с горечью думал: «Что же с собой сделал человек. В какой угол загнал себя. Все свое многообразие в одну краску свел. И ведь не глупый вроде бы мужик. В шахматы вон хорошо играет… А дома, интересно он, когда один на унитаз садится, также смешно покряхтывает, бровями двигает да ногами переступает?! Боюсь, что да». Ведь успех, если верить Эфросу – это главное в театре во что по-настоящему верит артист, а он в этой маске успех имел.

Я на театре таких примеров массу знаю (может просто не таких выразительных). Практически каждый второй.

Между тем, в идеале, в театре актер должен все играть. Как в модельном, говорят, бизнесе ценятся лица как бы стертые, без индивидуальности, на которых рисуй что хочешь. Но там лицо, а у актера весь организм, все чувства должны оставаться в режиме «от себя», но становиться все время разным, ведь у всех персонажей разные биографии, пристрастия, цели.

Конечно есть вещи, через которые, наверное, не переступить. Если я от рождения маленький и толстый очкарик, наверное, мне Ромео не дадут. Хотя как знать… Ставил же Акимов «Гамлета» как трагедию маленького, толстого и близорукого человека – главное же не то как сложен, а то, что внутри по-честному пылает огонь справедливости и жажда мести, и почему, в конце концов, близорукий толстяк не может носить фамилию Монтекки и любить так, что жизни своей не пожалеет.

Тут скорее важно, чтобы у режиссера мозги масками не были забиты. Чтоб он не побоялся против зрительского стереотипа пойти – раз Ромео, значит худенький и красивенький.

А как в Ленкоме у Марка Захарова толстый Евгений Павлович Леонов замечательно играл русского интеллигента Иванова, про которого тоже все зрители знают, как он должен выглядеть.

Значит главное не то, каким ты выглядишь, а что там у тебя по- честному внутри включилось. Этому надо учить, и этому надо учиться. А когда у тебя по-честному включается внутри – это и есть настоящий профессиональный наркотик. Тут и случается тот «форсаж души», когда тебе все подвластно, и тебе все верят.

А что такое «включиться», как это происходит, и что при этом случается с тобой, - это я сейчас расскажу.
Когда я поступал в театральный институт, для третьего тура мне дали отрывок из пьесы Б.Шоу «Пигмалион». Сцена после бала. Дали также и партнершу, такую же абитуриентку как и я., Наташу Курабцеву, девушку темперамента вулканического и, как в последствии выяснилось, даже не совсем здорового.

Героиня сидит в кресле посреди гостиной, а Хиггинг ищет свои тапки. «Элиза, вы не видели мои тапки»,- спрашивает он и, не получив ответа, идет к дверям в свою спальню.

С возгласом: «Вот Вам ваши тапки» она бросает их ему вслед, после чего разыгрывается бурная сцена, во время которой Хиггинг не понимает, почему она так возбуждена, а она упрекает его в бездушии.

Мы, конечно же, много репетировали, знали текст, мизансцены и, вообще, старались. Я принес из дому крепкие кожаные шлепанцы и мы уговорились, что один тапок она будет бросать правее меня, а другой левее, потому что таким тапком пожалуй и покалечить можно.

Начался экзамен. Я спросил у Наташи, что было положено и бормоча «где же мои тапки» пошел в свой угол, ожидая положенного восклицания Элизы.

Восклицания не было.

Вместо гневного, но благородного восклицания, я услышал какой-то дикий, чудовищный вопль, в котором было слово «тапки», и обернувшись увидел как прямо мне в физиономию, вращаясь в вертикальной плоскости как оторвавшийся винт вертолета, летит мой тапок. Каким-то чудом я успел заслониться руками, и этот «пропеллер» со всего маха заехал мне ребром кожаной пятки по большому пальцу правой руки, и это была такая дикая боль, что дальше я уже никаких подробностей не помню.

Нет, все мизансцены мы исполняли (я швырнул ее в кресло), все слова мы говорили, но мне было не до красот и тонкостей, которые я придумал и отрепетировал – я расправлялся с этой бешеной дурой Элизой Дулитл – Натальей Курабцевой.

Так пролетело 2/3 сцены, я немножко взял себя в руки и подумал: «А чего ж я не играю - то? Ведь я же репетировал благородного английского джентельмена!» Я сделал паузу, развернулся на зал, благородным жестом правой руки указал на окружающую панораму… и тут я увидел, что палец мой посинел и чудовищно распух!

Новая волна ярости накатила на меня, я растер в порошок уже растерзанную Элизу и совершенно не понимая, что же в конечном итоге произошло на сцене, удалился в «спальню Хиггинга».

А произошло то, что случилось одна из самых больших удач моей жизни. Без этого тапка меня бы не приняли.

Я поступал уже взрослым в 21 год, а брали в те времена в основном после школы. Я страстно хотел в театр и из-за этого был зажат, напряжен, хотел поразить комиссию (как впрочем и большинство абитуриентов) тем, какой я умный, глубокий, необыкновенный т.е. изо всех сил хотел казаться каким-то исключительным.

Я бы напыщенно предоставлял английского аристократа, вернее, свои представления о том, какие они – был бы фальшив, натужен…

Этот тапок заставил меня забыть обо всем и быть таким каков я есть на самом деле, в моменты, когда мой организм работает на пределе, в режиме «форсажа души».

Природа все сделала сама. Тапок ее включил.

Тогда я еще не понимал, что случилось. Надо было еще поучиться 5 лет, поработать, встретиться с Гинкасом, чтобы уже осознанно и твердо прийти к выводу:

Надо научиться в неестественных условиях сцены, когда текст не твой, а автора, мизансцены разучены, а не рождаются спонтанно, фрукты из папье-маше и, вообще, на тебя зал смотрит… надо научиться, чтобы в этих условиях организм работал в том же спонтанном режиме как он работает в жизни. По законам, которые дала ему Природа, и тогда…

ПРИРОДА ВСЕ СДЕЛАЕТ САМА


Идет четверг

Я верю в пустоту.

В ней как в аду ,

Но более херово,

И новый Дант

Склоняется к листу

И на пустое место

Ставит Слово!

Иосиф Бродский
После института я год служил в провинции.

Театральная провинция, не смотря на победное шествие учения Станиславского по всему миру, имеет преимущественно одну веру и одно учение: «надо, чтоб нутро включилось! Вот включится нутро – тогда получится спектакль, а нет… извините. Приходите в следующий раз!»

В сущности, доля истины в этом веровании есть. Ведь что, в конце концов, произошло в моей тапочной истории. Включилось это самое пресловутое «нутро». Но нельзя же каждый раз для этой цели заниматься на сцене членовредительством.

Тем более, что Станиславский говорил своим артистам: «Я не требую от вас, чтобы вы играли талантливо. Талант – это уж кого Бог по головке погладит. Но я вправе требовать от вас, чтобы вы играли грамотно!». Думаю, что он имел в виду именно это регулярное включение природы.

Но как ее включать? Как этому учить?

Наверное, с самых простых вещей, с первых ступенек. С осмысления простейших и не отменимых законов природы. С самого начала, а в начале, как известно, было СЛОВО.


Есть идеальное четверостишие для того, чтобы показать, что это такое:
Октябрь уж наступил. Уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей.

Дохнул осенний хлад. Дорога промерзает,

Журча еще бежит за мельницей ручей,

Но пруд уже застыл…
Каждый из нас может прочесть эти стишки. И читают. Одни лирически, другие грустно, третьи не без патетики… А как это прочесть грамотно?

Очень просто! Вообще, наша профессия очень простая. Следуй только тем законам, которые дала природа, по которым мы живем каждую секунду, абсолютно этого не осознавая. А закон гласит:



Ни одного слова в жизни мы не можем произнести, не увидев мгновенно того, о чем говорим!

Но это в жизни, а на сцене мы извлекаем из себя кучу звуков ничегошеньки при этом не увидев. Особенно те, кто не знаком с актерской профессией, вернее, с тем, что это профессия т.е. наука и у нее есть законы. Попробуйте для примера рассказать кому-нибудь как вы входите в свою квартиру и последите за собой. Вы мгновенно увидите свою дверь – железная она или деревянная, обшитая дерматином или крашеная. Более того, вы мгновенно вспомните (увидите) как жена эту дверь красила, а вы до этого морилку специальную покупали. Увидите все подробности своей прихожей …

Если в спонтанном режиме мы все успеваем увидеть, а в неестественных условиях сцены нет – так значит надо перестроить свой организм. Приучить его на сцене существовать так же как в жизни. Видеть! И сначала это потребует волевого усилия, но когда организм привыкнет, когда механизм включится, вы иначе уже не сможете.

Делается это очень просто.

Закройте глаза. Отвлекитесь от окружающего. Увидьте ОКТЯБРЬ. Не сентябрь, когда еще все зелено, не ноябрь, когда уже все голо, а именно октябрь со всем его разноцветьем. И пускай это будут не просто разноцветные пятна, а конкретное ваше знакомое дерево около дома, или кустарник на даче, или знакомая аллея… и вот когда вы это ясно увидите, тогда и позвольте себе сказать: «Октябрь уж наступил». Не думайте о том, как это сказать, лирично или пафосно! Оно само скажется единственно верным способом, ибо вступает в силу закон «Природа сама все сделает».

Не спешите никуда. Пускай вам для разглядывания картинки понадобится 20 или 30 секунд – это все должно быть честной работой для себя, а не для публики. И когда у вас скажется про октябрь, опять же, не спешите никуда. Рассмотрите так же внимательно следующую картинку рощи и, опять же, пускай это будет знакомая вам картинка.

Когда мне было года три с половиной, мы с мамой жили в селе Никольское за Гатчиной. Дома стояли по одну сторону дороги на Псков, а по другую было (и сейчас есть) большое поле, посреди которого росла идеально круглая купа деревьев. Она притягивала глаз, и я наконец спросил у мамы: «что это?», и мама, щадя меня ответила: «роща».

Через годы я узнал, что это поселковое кладбище, но мама оберегла мои 3,5 года от этих тем, и по сию пору при слове «роща», я сразу вижу этот идеальный и загадочный круг деревьев посреди широкого пустого пространства. Мне легко увидеть эту картину.

Воспользуйтесь своей биографией, рассмотрите знакомую картинку. А когда рассмотрите, то оно и скажется: «уж роща отряхает». А дальше опять через неторопливую картинку «Последние листы с нагих своих ветвей».

Конечно же, есть одно непременное условие. Текст стишка надо знать, что называется на автомате, иначе вы будете видеть не «последние листы», а черный шрифт и то место на листе бумаги, где он находится – но видеть что-то вы будете обязательно – иначе не сможете – наш организм так устроен.

Это, конечно, не одноразовая работа. Кому-то нужна неделя, кому-то месяц. Но очень скоро картинки станут появляться все быстрее и охотнее, и вам уже очень скоро не потребуется 10 минут на прочтение четырех строчек. Включится естественный механизм дарованный нам природой.
Ах, эти подробные картинки!

О, эти неспешно «увиденные» слова!

Открываются вещи, на которые даже и не рассчитывал. Ведь что такое «последние листы с нагих своих ветвей»?

У нас в Петербурге в октябре все наливается красками, роскошно разукрашивает город, но в последнюю декаду месяца (между 20ым и 31ым) бывает 2 -3 очень ветреных ненастных дня. Вот в эти то дни все и сыпется. Еще два дня назад со ступенек Инженерного замка все заслонял Летний сад, а теперь уже сквозь него видно Неву, и только в этот период висят на ветках «последние листы». Дальше и они осыпаются.

Вот значит когда - с точностью до 10 дней - был написан этот стишок или, во всяком случае, о каком точном хронологически времени…

Стоит только к словам и картинкам отнестись попристальней и почестнее, открывается такое, что вообще все переворачивает с головы на ноги и открывает что-то действительно серьезное.

Про жизнь!
Есть у Николая Рубцова один очень популярный стишок. Приведу его полностью.
В комнате моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмет ведро

Молча принесет воды


Красные цветы мои

В горнице завяли все.

Лодка на речной мели

Скоро догниет совсем.


Дремлет на стене моей

Ивы кружевная тень

Завтра у меня под ней

Будет хлопотливый день.


Буду поливать цветы,

Думать о своей судьбе.

Буду до ночной звезды

Лодку мастерить себе.


Стихи эти положены на музыку, и получилась очень славная лирическая песня. Я сам распевал ее под гитару у костра в компании, и мы все вместе улетали в некую неведомую романтическую даль, пока я однажды не присмотрелся повнимательнее к словам и картинкам.

А чего это, зацепило меня, матушка за водой пошла (да еще на ночь глядя)? Почему это она «молча принесет воды»? вместо того, чтобы сказать: «Сынок, вода кончилась, принеси-ка». Она что, с ним не разговаривает, что ли? Или молчит, потому что все равно просить бесполезно?

Далее, «красные цветы… завяли все».

Это сколько же нужно их не поливать?

А «лодка … скоро догниет совсем» -

И это на русском севере, где кругом вода, и лодка в каждой избе это как велосипед или мотоцикл. Без лодки там никак. Она все время по хозяйству нужна. И сколько же лет она гниет уже, если «скоро догниет совсем»! Это ж не огурец, она ведь деревянная.

Но «завтра… будет хлопотливый день. Буду поливать цветы» -

А чего ж их поливать. Их поливать уже поздно, они уже все завяли…

«Буду до ночной звезды лодку мастерить себе».

Ну зачем же так неистово. Прямо уж «до ночной звезды». Темно же будет.

Господи! Да ведь перед нами типичнейший зарок горького пьяницы: «Все! С завтрашнего дня начинаю новую жизнь».

Если так, то понятно, почему и матушка молчит, и цветы завяли, и лодка сгнила.

А если учесть, что и действительно Рубцов был пьяницей горьким, и жена его, тоже кстати поэтесса, пила с ним наравне, что и помер он от топора, которым жена его по пьянке тюкнула, - если соединить все это, то понимаешь, что это действительно талантливые и, главное, потрясающе честные стихи, а не та лирическая муть, которую мы завывали по молодости.

Вот это, действительно, было открытие!

Но такие откровения возможны только, если стихи действительно честные. А Рубцов, по всей видимости, был мужик честный… и правду писал.

А то ведь бывают случаи, когда в стихах и словечка правды нет.

Самый дивный в этом смысле пример – это Гимн Советского Союза!
Союз нерушимый

Республик свободных

Сплотила навеки

Великая Русь.


«Союз нерушимый» ( ну и где она теперь эта нерушимость?) «Республик свободных» (с какой это стати они свободные, если их всех насильно присоединили).

«Сплотила навеки» (что в этом мире может быть навеки?! Сколько мы по истории знаем великих империй – все развалились как и наша. И ведь писал это не кто-нибудь, а образованный и не без таланта человек)

«Великая Русь» (ну, а это просто бессовестное бахвальство. Кто это ее великой назначил…)

И так далее по тексту. Поинтересуйтесь, ни одного словечка правды не найдете. А ведь вся страна пела.

Но это так, политический курьез, а ведь бывают случаи, когда большой талантливый поэт искренне пишет одно, а получается нечто совершенно противоположное.
Все мы со школы знаем некрасовский стишок:
Однажды, в студеную зимнюю пору

Я из лесу вышел. Был сильный мороз.

Гляжу поднимается медленно в гору

Лошадка, везущая хворосту воз.


Не буду даже цитировать дальше, - у всех он на слуху. И все мы со школьной поры уже 150 лет знаем, что стишок этот про тяжелую жизнь крестьян, для которых Некрасов был радетелем и заступником!
Итак, Николай Алексеевич Некрасов.

Происхождения дворянского, но из очень обедневшей семьи. За то, что не пошел по военной части, а решил пойти по литературной стезе, батюшка лишил его и того скудного финансового обеспечения, которое ему из дома высылали, когда он в город на учение уехал.

Рассказывают, что молодой, злой и голодный Некрасов ходил по промозглому Петербургу и с упорством маньяка твердил себе: «когда-нибудь у меня в кармане всегда будет 3 рубля» (это по нынешним временам все равно что 300 долларов).

И ведь добился, стал печататься, был признан и, более того, стал редактором и хозяином «Современника». Ничего себе! Журнала, который основал и издавал сам А.С. Пушкин!

Регулярно играл в карты, причем только на выигрыш. Если «не перло», прекращал игру.

Напечататься в «Современнике» любой автор почитал за великую честь, и жизненную удачу и, поэтому авторам своим Некрасов предпочитал не платить, особенно таким состоятельным как, скажем, И.С. Тургенев, но зато в прихожей квартиры стояла большая банка с мелочью для того, чтобы бедный автор после визита к главному редактору мог взять себе не извозчика.

Говорят, что Тургенев каждый раз уходя запускал в эту банку руку и, ухватив сколько поместится, говорил: «А это мне на извозчика».

Не читать «Современника» в приличном обществе считалось дурным тоном, и там действительно сотрудничал круг талантливейших и передовых людей своего времени. Журнал и Некрасов как главный редактор действительно вершили умами, задавали тон в обществе, за народ заступались…

В то время у подростков Петербурга было повальное увлечение – кататься на запятках. Запятки это широкая доска позади экипажа, на которую, в случае необходимости, можно было поставить багаж.

Надо было незаметно для кучера и седоков сзади догнать коляску, на ходу плюхнуться на эту доску и так, королями проехаться по Невскому или Литейному, пока вас не заметили и не прогнали.

Боролись с этой напастью своеобразно. В доску снизу вбивали остриями вверх гвозди. Догоняет пацан пролетку, с ходу плюхается своим костлявым задом на запятки, а там гвозди. Вот это наука! Другой раз не полезет.

Некрасов в журнале разразился гневной статьей против такого варварства. Общество устыдилось, и гвозди повыдергивали. Во всем Петербурге только одна коляска продолжала ездить с гвоздями – это коляска самого Некрасова.

Такой вот многоплановый человек был Николай Алексеевич.

Стал-таки состоятельным! Очень любил природу и был страстным охотником. Развлечение барское, но он мог себе это позволить. И вот вглядитесь в эту картинку.

В сапогах, в хорошем полушубке, с хорошим ружьишком полдня мотается он с наслаждением по заснеженному лесу. Взмок небось - по сугробам ходить это не по асфальту, полушубок нараспашку… Выходит из лесу – а тут народ…
«И шествуя важно, в спокойствии чинном

Лошадку ведет под уздцы мужичок.

В больших сапогах, в полушубке овчинном,

В больших рукавицах, а сам с ноготок».


Надо же какая удача! Как раз то, чего мне для полного удовольствия не хватало. Народ я люблю. Я для него радетель – я его понимаю. Я с ним говорить умею!

«Здорово, парнище!»

Надо вам сказать, что «Лошадку ведет под уздцы мужичок», это не совсем корректно сказано. Когда лошадь везет воз в гору, да еще по скользкой неверной дороге, то ездок соскакивает и идет впереди лошади. Он за уздечку немножко тянет ее, страхует, хоть слегка, но помогает ей. Работа нелегкая, и я думаю, что пацан тоже весь распаренный, а тут это «Здорово, парнище!». Думаю, что парень совершенно прав, когда отвечает:

«Ступай себе мимо».

Ведь по этикету того времени, крестьянин, говоря с барином, должен остановиться и стоять до тех пор, пока барин его не отпустит. А любому автомобилисту ведомо как не хочется останавливаться, когда в гору едешь. Машина конечно потом тронется, но надо будет газовать, сцепление жечь, а тут у мальчишки вообще только одна лошадиная сила. В гору с места тяжко будет.

Для радетеля, глядя на это, мне кажется, было бы естественно сказать: «Давай-ка я тебе, парень, помогу», но нет! Я с народом говорить желаю. Я потом, может, стихи напишу, и вся Россия их наизусть читать будет. Совсем у мужика мозги от осознания своей миссии набекрень пошли. Простых вещей не видит.

Но и это еще не все. Опять-таки по этикету того времени, мужик говоря с барином должен не только остановиться, но и независимо от возраста и времени года, шапку снять. С барином положено с непокрытой головой разговаривать.

Это на морозе-то!

(«был сильный мороз»)

Вспотевший мальчишка шести лет! Николай Алексеевич, что, с луны свалился? Обычаев местных не знает. У меня у самого сыну 6 лет. Если б его кто вынуждал на морозе шапку снимать – убил бы гада!

Но Николаю Алексеевичу все неймется. Свербит в нем предназначение.

«Уж больно ты грозен, как я погляжу!»

Оцените блистательный дегенератизм следующего вопроса:

«Откуда дровишки?»

А откуда они, интересно, могут быть, если встреча произошла в лесу? Ну парень естественно и отвечает. Причем ответ этот похож на знаменитую реплику из фильма «Сережа» - «Дядя Степа, ты дурак?».

Парень отвечает:

«Из лесу, вестимо. Отец, слышишь, рубит,

А я отвожу».

И действительно,

«В лесу раздавался топор дровосека».

И чего было спрашивать?!

Не буду цитировать дальше, но барин все беседует, про крестьянскую жизнь нелегкую вызнает, пока парень в сердцах не плюнул и не повез дрова дальше.

Что хотите со мной делайте, но по-моему, гордыней и тщеславием так и прет от этой истории. Во мне эти картинки вызывают раздражение и злобу, а ведь по замыслу автора, должны умиление вызывать. И мы со школы уже полтора столетия ее с умилением и читаем. Тьфу!

Я таких примеров десятки могу привести. Все они основаны на картинках, которые открываются за словами. Я ничего не придумываю и опираюсь только на реальный текст, хотя, не будем лукавить, рассматривание картинок это уже и анализ т.е. материя значительно более высокая в профессии, чем та первая ступенька, о которой я начал говорить в этой главе.

Ну что же? Ничего, я думаю, страшного нет в этом забегании вперед. В конце концов, очевидцы свидетельствуют, что когда Станиславский тщательно отрабатывал со студентами отдельные элементы профессии, то очень скоро они (студенты) начинали напоминать разобранные будильники, а когда он же в театре с артистами в репетиционной горячке говорил обо всем, сразу сваливая в одну кучу и простейшие элементы профессии и сложнейшие материи – получались потрясающие мастер-классы по системе Станиславского. Так что, существует и такой метод. Он называется - Педагогика навалом, и, если уж навалом, то я скажу. Три вещи необходимы для правильного разглядывания «картинок».

1) Само слово – (т.е. авторский текст)

2) Личный жизненный опыт (моему сыну 6 лет и я знаю, что это такое)

3) То, что называется общекультурным уровнем. (Я знаю кое-что про Некрасова и про время).


Ну вот, теперь, когда мы осознали и включили механизм первой ступенечки данный нам природой, можно поговорить и о ступенечке второй.
Своим студентам я иногда люблю рассказывать, как моя жена готовит закуску к водочке.

Она покупает селедочку иваси, очищает ее от всего лишнего, режет и выкладывает кусочками на селедочницу. По краям все это перекладывается лучком репчатым нарезанным кружочками. Лучок обязательно всегда окропляется золотистым растительным маслицем, а с краю селедочницы багровым пятном лежит томатная паста. Сверху все это припорашивается мелко рубленной зеленью, и сквозь все это великолепие, кусочки селедки на столе мерцают тусклым серебром и тянут к себе непреодолимо ….

Не знаю, какое впечатление эта картина производит на вас, читатель, но в живом рассказе, не было еще случая, чтобы у большинства слушателей рот не наполнялся слюной. А ведь что было сделано?

Я же не пихал им селедку в рот. Это все просто слова, сотрясение воздуха. А вот оказывается, что они воздействуют на нас прямо-таки на физиологическом уровне, вплоть до слюноотделения.


Природа так устроила, что в слове заключена великая сила. Не зря мы некоторые вещи предпочитаем не говорить вслух –боимся сглазить! И уж конечно по разному отзывается наш организм, когда мы слышим слово «пирожное» или, скажем «какашка».

Самое главное, что он каждый раз отзывается тем, что мы обозначаем словом чувство, и это и есть вторая ступенька – закон, данный Природой, по которому ежесекундно работает наш организм.

Все это происходит в жизни в спонтанном режиме. Мы не отдаем себе в этом отчета как и в том, что мы картинки видим – но на сцене мы умудряемся этот механизм отключать.

Как же включить чувство? Да никак! Оно само включится, надо только себя отпустить, и Природа все сделает сама.

Это замечательно делают москвичи, жители провинции и особенно дети, которые ни одной секундочки не задумываются о том, как они выглядят – у них каждое слово окрашено эмоциями. И с большим трудом это дается коренным петербуржцам.

Петербуржцы как-то так воспитываются, что у них в привычку входит быть негромким, сдержанным, эмоции свои держать в узде…

Эти привычки для сцены противопоказаны!

Как говорил замечательный Армен Джигарханян «театр – это место, где можно (и нужно) посмеяться и поплакать».

Не поймите меня вульгарно. Разные бывают роли. В какой-то сухость и сдержанность может стать основным выразительным средством, но это только вопрос выбора красок, а в принципе, театр оперирует чувствами. Он фактически только ими и оперирует – все остальное «прилагательное», и это опять же лежит в русле законов природы, ибо люди живут страстями!

Когда абитуриент несет деньги (и иногда немаленькие) в актерскую школу им движет страсть.

Пускай его еле слышно, пускай он зажат, пускай он изо всех сил прячет свои эмоции, но в исходном, им руководит страстная мечта – вот выучусь, буду сниматься в кино, стану знаменит, заработаю много денег, все меня любить будут…

Это все страсти, господа, страсти!

Техническая подробность второй ступеньки заключается в том, что как мне вызвать в себе чувства на тексте предположим:
«Человек сказал Днепру:

Я стеной тебя запру,

Будешь ты с вершины прыгать,

Будешь ты турбины двигать…»


Или

«Я не знаю, как это сделать,

Но прошу Вас, товарищ ЦК,

Уберите Ленина с денег,

Так цена его высока».
У меня это не отзывается.

Ну, во-первых, выбирайте для начала тексты хороших авторов, которые отзываются, а во-вторых, природа дала нам механизм, когда мы замечательно отзываемся на то, что нам нужно.

Ребенку не хочется в школу идти и он начинает канючить: «Мама, я чего-то плохо себя чувствую сегодня…», и уже на третьем слове он действительно чувствует себя несчастным, нездоровым, а у некоторых даже повышается температура. Ребенок ухватывается за тень, намек на плохое самочувствие, а потом начинает раздувать этот уголек пока он в пожар не превратиться. Абсолютно профессиональный актерский процесс. Только не кидайтесь сразу в текст. По честному подстерегите искорку, дождитесь пока она вашими стараниями разгорится, а потому уж действуйте. Этот механизм дан нам природой – включите его (как и механизм появления картинок) и через какое-то время он станет сам работать устойчиво мощно и бесперебойно. И тогда вы сможете регулярно осуществлять важнейший профессиональный закон: «Потрясение на сцене нельзя сыграть. Его нужно пережить!» (а также ликование, недоумение, растерянность … и пр. пр. и пр.)

Наш мастер рассказывал, что у него в театре был один артист, который получив новую роль, сразу же начинал ее от начала до конца просматривать.

- Что вы там ищите, Семен Семенович?

- А я ищу слово «мама». Если оно есть, то мне уже эту роль легко будет играть, потому что оно так сильно во мне отзывается, что все остальные слова я уж как-нибудь рядом пристрою.

У профессионала таких отзывающихся слов должно быть много. В идеале все.

Только и на этой второй ступеньке ни в коем случае не надо заботиться о том, с какой интонацией я буду говорить, пафосно или лирично, громко или тихо – не планируйте. Не загоняйте себя в рамки. Природа все сделает сама. Надо только отпустить себя. Дать себе волю.


Гуляли мы как-то по городу. Сын еще не говорил. Я вез его в коляске. В одном месте какой-то здоровенный джип припарковался так, что с коляской по тротуару не протиснуться, надо на мостовую выезжать.

«Козел драный! Как машину поставил», - злобно рявкнул я, и вдруг мы из коляски слышим: «козел драный».

Это были чуть ли не первые слова, произнесенные моим сыном. А почему? А потому, что нешуточные страсти во мне взыграли, а страсть это главное, что пробивается к окружающей аудитории.
Ну вот, когда включился механизм первой и второй ступеньки, когда на площадке это стало также естественно и для самих себя незаметно как в жизни, неизбежно приходит момент, когда мне приходится сказать своим студентам: «Пришла пора размахивать руками».

Можно считать это третьей ступенькой, можно продолжением второй, суть одна, - когда мы хотим что-то сказать – в этом деле всегда участвует весь организм.

Даже когда вечером лежа под одеялом мы мысленно с кем-то договариваем и вроде бы лежим неподвижно, мы вдруг замечаем, что все мышцы у нас напряжены и мобилизованы, что уж говорить про нашу дневную жизнь тела.

Правда и тут петербуржцы немного стоят особняком. Вам наверняка приходилось когда-нибудь слышать как родители говорят своему отпрыску: «Не размахивай руками, это неприлично». Так и возникают скованные, зажатые, тошнотворно уравновешенные «приличные люди». Для актера это абсолютно недопустимо. Актер должен быть другим.

У нас с младшим моим сыном, пока он был маленьким, существовал ритуал. Когда я приходил вечером со спектакля или репетиции, он встречал меня в прихожей требованием: «Конфетку! Конфетку!..» При этом он подпрыгивал на месте, беспорядочно махал руками, будто хотел взлететь, орал во весь голос, и читалось в этой безумной жизни его маленького организма и то, как он истомился ожидая моего прихода, и яростное нетерпение, и торжество от того, что миг блаженства сейчас непременно наступит…

Вообще счастливы те актеры, у которых есть маленькие дети. Они могут каждый день наблюдать (если они еще размышляют о профессии, а не стали окончательно ремесленниками) как работает свободный, каждую минуту живущий с максимальной отдачей организм. Это то, что нужно для профессии. А ребенок всегда живет на форсаже души.

Знаете почему маленький ребенок так горько плачет, если вдруг конфета падает в грязь, и мама не разрешает ее поднять? Потому, что это последняя конфета в его жизни! Он еще не умудрен знанием, что конфеты в жизни еще будут. Для него сейчас, сию секунду, эта самая главная. Завидное умение мгновенно и без остатка включать весь организм.

Потом жизнь и окружающие отучают нас от этого, но раз отучают, значит можно и приучить! Значит можно опять приучить свой организм (а организм это все – руки, ноги, нервы, душа) легко выходить на форсаж в нужную минуту. А иначе как вы сыграете Чехова, Пушкина, Шекспира, Достоевского… Ведь я должен собою воплотить то, что создал автор, а автор творит только на «форсаже души». Даже простенькие стишки невозможно написать, условно говоря, развалясь в кресле. Даже если пишешь через силу, по необходимости, первая строчка еще вымучивается, а потом заводишься и пошло поехало…


«И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута и…»


А как это может передать актер? Как он может хотя бы по страстям встать на уровень автора? У пианиста есть клавиши, у скрипача смычок и струны – а у актера его организм: руки, мимика, тембр голоса, интонация.

Только не надо специально заниматься мимикой, интонацией – надо отпустить себя, и природа все сделает сама.

В сущности, когда я учился в институте, нас этому и пытались учить, к этому и подталкивали, только считалось западло объяснить все это на вербальном (словесном) уровне. Неприличным это считалось. Стеснялись что ли?

А я вот не стесняюсь!

Поэтому и пишу!

И еще одно: я в своей работе со студентами отказался от этюдов. Мы первые 3-4 месяца занимаемся стихами. На этом материале проще и доходчивей объяснить то, о чем написано в этой главе. (Да и многое другое тоже). А потом мы сразу переходим к драматургии.



Идет репетиция. Актеры играют сцену. Вдруг один из них останавливается, оборачивается в зал к режиссеру и спрашивает:

- А что я в этой сцене делаю?

Режиссер, после паузы:

-Да! Вот что вы тут делаете?

Актер:

- Хуюшки, хуюшки, я первый спросил.

Старинный актерский анекдот.
Драматургия

Я сразу же хочу извиниться перед читателем за не совсем нормативную лексику выбранных мной эпиграфов. Но, во-первых, больно уж анекдоты хороши, а главное, в самую суть попадают, и во-вторых, мне всячески хочется сбить пафос, который нет-нет да и норовит вылезти в разговорах «о святом искусстве». А дело – то ведь наше, хотя конечно, и святое, но зримое, простое, понятное и азартное.

Итак.

Драматургия это когда два (или больше) человека при темном зрительном зале, где полно зрителей, на освещенной сцене произносят выученный текст и производят различные действия, заранее отрепетированные с режиссером.



При этом они делают вид, что никаких зрителей нет, что они только вдвоем и произносят то, что произносят - впервые.

Бывают ли более противоестественные ситуации?

При этом они действительно должны вести себя так, как будто они вдвоем, и чтобы зритель в это поверил.

Как это делать? Очень просто. Впустите в себя те законы, которые уже созданы природой, и которыми мы ежесекундно пользуемся сами того не замечая, и это уже будут следующие ступеньки постижения профессии.


Дело в том, что в жизни мы общаемся по формуле «раз, два, три» т.е. «увидел, оценил, подействовал». Про «увидел» и «подействовал» чуть позже, а сейчас про «оценил».

По большому счету, зритель в театр ходит смотреть именно оценку. Что персонаж увидел и что он потом сделал написано в пьесе. Это можно и дома прочесть, а вот оценку автор не пишет.

В фильме «Форест Гамп» герой приходит к любимой девушке и видит, на полу возле телевизора сидит мальчик.

- Кто это?

- Сын?

- Чей?


- Твой.

В сценарии написано, что Форест подходит и садится рядом. А вот что в этой паузе сыграл Том Хенкс – это и есть оценка.

Как потрясающе он это сделал. Сердце замирает и невозможно сдержать слез!

Считается, что актер профессия исполнительская. Вот драматург и режиссер это авторские профессии, а актер лишь исполнитель их предначертаний. Для ремесленников, может быть, так и есть, а вот если актер живой и существует реагируя на окружающее ежесекундно (т.е. по законам природы), то разговор о том, что он только исполнитель – бред сивой кобылы, ибо общение есть взаимодействие,(как персонажи взаимодействуют, диктует режиссер) но взаимодействие есть нюансы – и нюансы эти – безбрежный океан актерского авторства.

Если актер живой, то эти нюансы будут каждый раз немножко другими, новыми, свежими, только что рожденными, даже если спектакль идет в сотый раз.

Оценка – это выбор, решение как поступить дальше. Иногда этот выбор происходит мгновенно, иногда на него нужно изрядное количество времени; иногда он легкий, иногда трудный. Но в жизни мы миновать этой цифры «два» не можем. Так мы природой устроены.

А вот на сцене это «минование» цифры «два» случается сплошь и рядом и не только у начинающих, но и у профессионалов, работающих не первый год. Лишь бы скорее и, по возможности, громко, четко и ярко слова сказать, и получается : «раз…три, раз… три, раз… три». А бывает и просто «…три, …три, … три».

Иногда хочется сказать: «Ну подожди ты, куда ты летишь? Помолчи, подумай! Ну хоть не думай, просто помолчи. Пока ты молчишь, зритель успеет подумать: «О! Молчит! Наверное думает! Умный! О чем же он думает?», и за тебя додумает то, что ты не додумал. А главное, если ты позволишь себе усилие помолчать, то ты и сам начнешь думать, потому что природа не терпит пустоты!

Да что там говорить! Когда мы купили стиральную машину, мы первое время глаз не могли оторвать от этого чуда техники. Она покрутит барабан в одну сторону и замрет… Мы с женой переглядывались и говорили: «Думает». А она подумает, подумает и решит: «нет, надо еще» и начинает в другую сторону крутить.
Вспомнился мне один случай.

У нас в стране есть знаменитый ансамбль песни и пляски Александрова. Они всегда были участниками правительственных концертов, и самым ударным номером у них была знаменитая хореографическая эпопея «Тачанка».

Программа правительственных концертов составлялась на уровне министра культуры. И вот однажды Александров заспорил с министром: «Ну что мы который год все «Тачанку» танцуем. У нас есть замечательный новый номер «Футбол». Это немного пародийный танец, с юмором, на зрителе всегда «на ура» проходит»… На что министр ему отвечал: «Какой «Футбол»! Какой юмор! Вы что не понимаете, что это правительственный концерт. Все политбюро в первом ряду сидеть будет во главе со Сталиным! Никаких экспериментов! «Тачанка» и вопрос закрыт!»

Делать нечего. Подошло время концерта. Конец первого отделения – «Тачанка»! Успех полный, зрители не отпускают. Еще раз «Тачанка» - зал ревет от энтузиазма – не отпускают. И тогда Александров командует: «Футбол»! Они танцуют «Футбол» - публика в восторге, и, наконец, начинается антракт.

В антракте громко играет музыка, а за сценой, в актерском фойе, разыгрывается следующее. Министр и Александров схватили друг друга за грудки и орут:

- Как вы посмели поставить «Футбол», я же запретил!

– А сколько можно жевать одно и то же, мы эту «Тачанку» десятый год танцуем!

- Я спрашиваю, как вы посмели?,,

- А я вам говорю…

И т.д.


И вот в разгар этой битвы из-за какой-то портьеры в своих бурках (мягких кавказских сапожках) бесшумно выскальзывает сам Иосиф Виссарионович. Смотрит на орущих «бойцов», подходит, что-то негромко им говорит и, ко всеобщему изумлению случайных свидетелей , министр с Александровым берут друг друга за талию и начинают танцевать вальс! (Во время антракта в фойе играла музыка). Сталин усмехнулся себе в усы и также бесшумно исчез за другой портьерой.

По прошествии времени один из журналистов, присутствовавших при этой сцене спросил у Александрова: «Что он вам сказал?» А он нам сказал: «Ну что вы все о работе да о работе. Потанцевали бы лучше».

Вот я представляю у министра с Александровым была оценочка. Сколько мыслей и чувств успело пронестись в их головах за то время, когда они увидели рядом знакомое усатое лицо, отрывали руки от лацканов пиджаков, брались за талию и делали первое танцевальное «па».

На сухом профессиональном языке то, что носилось у них в головах, называется «внутренний текст». (Не исключаю, что на 90% этот текст и Александрова и министра состоял из ненормативной лексики).

Все, что мы думаем, оформляется в слова. Они там внутри, они не высказаны, они мгновенны, но они ЕСТЬ! – это закон природы, и к этому закону надо свой организм приучить. Внутренний текст живет в нас непрерывно, не только в моменты оценок, но и когда мы слушаем собеседника , и когда мы молчим в одиночестве – мы иначе не можем. Фактически, то что мы говорим вслух, это всегда так называемая «вторая реплика», а первая - это то, что проносится у нас в голове пока мы слушаем оппонента. Вот сначала заставить себя волевым усилием, а потом уже естественным образом не мочь без этого на сцене обходиться - это и есть освоение четвертой ступеньки.

А как он в нас звучит – это я сейчас расскажу.


Мне было около сорока пяти лет, а старшему моему сыну двадцать с небольшим. Я был еще в неплохой спортивной форме и немножко гордился этим, идя с молодым и спортивным сыном. Мы куда-то шли через дворы, и в одном месте через лужу была брошена доска. Накрапывал дождик, доска была мокрая, да и к тому же, слегка наклонена. И вот, делая последний шаг перед тем как наступить на нее, я успел подумать:

  1. Криво лежит, можно поскользнуться.

  2. Ну ничего. Я скоординируюсь, я в еще в хорошей форме.

  3. Смотри-ка, действительно поскользнулся.

  4. Ну ничего, сейчас выправлюсь.

  5. Чего-то я не выправляюсь…

  6. Как я некрасиво падаю при сыне…

  7. Ой, как больно!!!

Клянусь, ничего не придумал. Все это и в этой последовательности я успел подумать (произнести) за тот краткий миг, что я падал. Я падал, но еще как бы наблюдал за собой со стороны, и в этом смысле, наша профессия, конечно, немножко шизофреническая. (Шизофрения – раздвоение личности).

Одна французская актриса описывает в своих мемуарах как она сидела у постели горячо любимого умирающего отца, как сердце ее сжималось от невосполнимости потери, и как она вдруг с ужасом заметила, что она не только горюет, но и пристально наблюдает за этим мигом перехода в мир иной! Мало ли - придется это играть.

Впрочем такое раздвоение, конечно, еще не медицинский диагноз. Оно у всех случается и довольно часто.

Проезжаю я как-то мимо стадиона «Петровский». А там такой хитрый светофор. Горит красный, потом загорается желтый, а потом опять красный, но с зеленой стрелкой направо. Загорелся желтый, и я рванул прямо, а там, конечно, засада, ГБДД. Надо платить штраф, что не так уж и страшно, но у меня нет талона техосмотра! Его возили тогда на лобовом стекле.

Взмах жезлом, и дальше начинается спектакль одного актера и одного зрителя.

Я специально проезжаю метра три за инспектора и выскакиваю к нему назад с документами. Он смотрит, спрашивает техталон, я иду к лобовому стеклу, «не нахожу там талона», в сердцах швыряю документы на капот и разражаюсь стенаниями насчет того, что второй раз за три месяца талон крадут. Но, при этом, швыряя документы, я думаю, не слишком ли театрально я это делаю. Стеная, послеживаю за степенью искренности своих интонаций.

Что, не бывало с каждым из вас подобных ситуаций? Неужели никогда не приходилось врать или дурачка разыгрывать? Приходилось каждому, - но! Поразительно другое!

Какие мы все замечательные артисты в эти моменты! А это абсолютное актерское существование. Абсолютно театральная ситуация. На интуитивном уровне, мы мгновенно постигаем все законы театра. Какое у нас чувство правды, ощущение меры…

Тоже самое происходит и на сцене. Девяносто пять процентов нашего организма – это персонаж, а три процента – актерский контролер. Он следит за тем, чтобы не задушить по настоящему Дездемону – (с ней еще спектакли играть), - не упасть в оркестровую яму, быть видным, быть слышным… Только важно оставаться в пределах этих трех- пяти процентов. Если больше, контролер начинает сковывать персонажа. Лишает его свободы.

По моим представлениям, этот контролер находится где-то сверху и справа от меня. Он следит за тем, что я делаю на сцене, и как бы нашептывает: « Молодец, Кирюша! Классно ты сегодня обозлился. А теперь трахни кулаками по столу! Вот так! Правильно. И затихни. Тяни, тяни паузу, сколько можешь…»

Не удержусь и расскажу еще одну историю про внутренний текст.

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница