Карен Чэнс Прикоснись ко тьме Тёмная любовь



страница4/15
Дата02.05.2016
Размер3.47 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Глава 4
Наконец было решено, что в мою комнату меня проводят Луи Сезар, Раф и Мирча. Приткину это не понравилось, но спорить с консулом он не решился. И правильно сделал — она была сильным противником, а я уже довольно насладилась стычками и драками, которые пережила за эту ночь; кроме того, страшно было представить, что могло бы произойти, если бы в схватке сошлись маг-воин из Серебряного круга и вампир в возрасте двух тысяч лет. Впрочем, лично я смотреть на это не собиралась.

Я тихо радовалась, что двое из сопровождающих были моими друзьями или, по крайней мере, поддерживали нейтралитет, но вместе с тем меня это тревожило. Сенат поступил со мной подозрительно милостиво: защитил от убийц, не отдал в руки Тони или магов Серебряного круга, заботился о моем здоровье и даже дал в сопровождающие тех, кого мне хотелось. Все это наводило на размышления.

Не прошло и минуты, как я уже не была так уверена, что охрана мне не нужна. Мы дошли до второго лестничного пролета, когда навстречу нам попался оборотень. Это был рослый зверь, покрытый серо-черной шерстью, с характерной длинной мордой и острыми как бритва клыками. На долю секунды я встретилась с ним взглядом и замерла, поставив ногу на ступеньку. Раньше мне никогда не приходилось видеть оборотней так близко, но я инстинктивно поняла, кто передо мной. Дело было не в размерах твари; в его глазах светился ум, которым животные не обладают. Я не поняла только одного: что здесь делает волк?

Сказать, что вампиры и оборотни не ладят между собой — это ничего не сказать. Возможно, их ненависть друг к другу вызвана тем, что они хищники, а может быть, Тони был прав, когда говорил, что оборотни смертельно завидуют вампирам, потому что те бессмертны. Как бы то ни было, дружат они как огонь и вода. Когда же дело доходит до драки, начинается светопреставление — льются потоки крови, летят клочья шерсти. Вот и сейчас я ожидала жестокой стычки, но вампиры не произнесли ни слова, и только Раф крепче сжал мою руку, а Луи Сезар кивнул в знак приветствия, словно каждый день встречался на лестнице с громадными волками.

— Себастьян! Рад тебя видеть.

Ответа не последовало, поскольку оборотень находился в зверином обличье; тем не менее задирать вампиров он не стал, а лишь молча проскользнул мимо. Чудеса, да и только. Это вам не Канзас и даже не Атланта.

Наконец мы добрались до конца лестницы; выглянув в окно, я получила возможность убедиться, что мы находимся где угодно, только не в северной Джорджии. Кроме того, я поняла, почему консула так беспокоило время. Видимо, пока я спала на руках у Томаса, прошло больше времени, чем я думала, и меня перенесли не только за границы штата. Краски, которые я увидела за окном, разительно отличались от палитры оттенков любого уголка Джорджии: зеленые и серые тона, характерные для самого сердца Юга, сменились голубыми и темно-синими — тонами, в которые были окрашены небеса и проплывающие по ним облака. Над головой раскинулся усеянный звездами черный шатер, но показавшаяся на горизонте фиолетовая полоска говорила о том, что близится рассвет.

— Скоро рассветет.

Луи Сезар взглянул в окно и распахнул передо мной дверь.

— Ну и пусть себе, — небрежно бросил он. Услышав его бесцеремонный тон, я сузила глаза.

Даже Раф с приближением рассвета становился каким-то напряженным, много говорил, из рук у него все валилось. Чем младше вампир, тем скорее наступает это состояние. У каждого вампира есть что-то вроде внутренней системы безопасности, которая следит, чтобы он не оказался на солнце и не изжарился. А этот француз, похоже, ни о чем не беспокоится. Что ж, либо он обладает невероятной силой, либо просто хороший актер; в любом случае мне от этого не легче.

Пройдя мимо Луи Сезара, я вошла в комнату и огляделась. Она была выкрашена в тона, которые, по всей видимости, должны были соответствовать виду из окна при дневном свете. Бледно-бирюзовые стены были увешаны индейскими одеялами цвета жженой умбры, красными и бирюзовыми одеялами индейцев племени навахо; на грубом деревянном полу лежал ковер в тон одеялам, пол перед камином был выложен терракотовой плиткой. Немного потертые кожаный диван, стул и темно-красная оттоманка выглядели довольно уютно. Да и вся комната показалась мне милой и удобной; очевидно, Сенат не разделял любви Тони к готике.

— Прошу, мадемуазель, asseyez-vous6.

С этими словами Луи Сезар встал возле массивного кресла перед камином. Я взглянула на Рафа, но тот упорно смотрел в окно, сцепив за спиной руки и напрягшись. Ну да, как по расписанию: наступает рассвет. Мне так хотелось оттащить Рафа от окна и обрушить на него град вопросов! Но даже если бы он и хотел отвечать, сил у него уже не было.

Легонько взяв меня за локоть, Мирча указал на кресло.

— Луи Сезар не сядет, пока дама стоит, dulceată.

Это означает «моя дорогая» — так он называл меня, когда я, сидя у него на коленях, слушала его сказки. Как было бы хорошо, если бы он по-прежнему любил меня; иначе, кроме Рафа, мне было не на кого рассчитывать, а он явно отключился.

Я плюхнулась в кресло; француз опустился передо мной на колени. Ободряюще улыбнулся. Я мигнула. У этого мужчины — нет, вампира-хозяина — были ямочки на щеках. Большие.

— Вы позволите осмотреть ваши раны?

Я неуверенно кивнула — довольно рискованно доверять вампиру осмотр кровавых ран, тем более что совсем недавно он выглядел очень голодным. Впрочем, подсохшая кровь их уже не интересует, к тому же разве мне было из чего выбирать? Он вежливо попросил у меня разрешения, будто это имело какое-то значение, но я хорошо знала вампиров: в комнате находились два члена Сената, которые будут корчить из себя джентльменов, пока им это не надоест, а потом… потом я буду делать то, что они захотят. Они это прекрасно знали, как и я.

Луи Сезар вновь улыбнулся, и тут мне стало ясно, почему я так его испугалась. Увидев его вблизи, я поняла, что он невероятно, больше всех известных мне вампиров похож на человека.

За исключением Томаса, который имел причину выглядеть как человек, вампиры часто забывают учитывать разные детали — например, дыхание, биение сердца или цвет кожи, которая уж никак не должна напоминать первый снег. Даже Раф иногда забывал, что нужно моргать, и делал это всего несколько раз в час. Но Луи Сезара я могла встретить в толпе и спокойно пройти мимо, приняв за человека, — если бы он, конечно, сменил гардероб. Я начала считать секунды, надеясь, что он перепутает частоту дыхания и собьется. Он не перепутал и не сбился.

Живя среди вампиров, я повидала их тысячи, со всего мира; одни из них были яркими и необычными, как консул, другие спокойными и естественными, как Раф. До сего дня я могла бы поклясться, что сумею отличить любого вампира, но оказалось, что Томас дурачил меня несколько месяцев и я ни о чем не догадывалась, да и Луи Сезар легко мог бы сделать то же самое, если бы захотел. Мне это не понравилось; выходило, что я — такая же, как и миллионы самых обыкновенных людей, у которых нет никакого дара, что у меня нет защиты от существ из другого мира, поскольку я их не ощущаю. Я выросла среди вампиров, но у меня не было и десятой доли той энергии, какой обладали члены Сената. От этой мысли я похолодела — что еще мне предстоит узнать?

Луи Сезар молча смотрел мне в лицо; наверное, ждал, когда я приду в себя и перестану его бояться. Не дождался. Когда с его шеи соскользнул один из блестящих каштановых локонов и упал мне на плечо, я подскочила так, словно меня ударили. Его протянутая рука — видимо, он хотел погладить меня по голове, — застыла в воздухе.

— Mille pardons, mademoiselle7. Вас не затруднит откинуть волосы, чтобы я мог осмотреть ваши раны?

Вынув из своих волос золотую шпильку, он протянул ее мне. Я осторожно взяла ее, стараясь не касаться его пальцев. Волосы у меня не слишком длинные — так, едва до плеч; я небрежно завязала их в конский хвост, изо всех сил стараясь подавить в себе отчаянные приступы паники. Какой-то инстинкт, сидевший во мне, инстинкт более древний, чем разум и вежливые слова, произносимые в этой уютной, светлой комнате, вопил и требовал, чтобы я немедленно сбежала и где-нибудь спряталась. Конечно, это была реакция на события минувшей ночи, и все же мне хотелось отодвинуться от Луи Сезара как можно дальше. Усилием воли я заставляла себя сидеть спокойно, пока он осматривал мою голову, и делала вид, что руки у меня вовсе не покрылись мурашками, а сердце не колотится так, словно речь идет о моей жизни. Не знаю, откуда взялось это ощущение, но горький опыт научил меня доверять инстинкту, а инстинкт велел мне спасаться.

— Ah, bon. Се n'est pas tres grave8, — пробормотал он и, взглянув мне в лицо, ослепительно улыбнулся — Ничего страшного, я хотел сказать.

Я сделала над собой усилие, чтобы не закричать во весь голос.

Луи Сезар выпрямился и подошел к столу, а я внезапно почувствовала, что могу дышать. Тогда я стала вспоминать, что так меня напугало, но ничего не вспомнила. Если судить по лицу, которому Луи Сезар попытался придать дружеское выражение, он был старше меня лет на пять-шесть, но если по его одежде — на несколько веков. Взгляд его серо-голубых глаз был мягок, движения изящны и грациозны, и вместе с тем в нем не было ничего такого, что отличало бы его от простого смертного. Нет, определенно у меня расшатались нервы — а что вы хотите, за одну ночь я пережила два покушения на свою жизнь, — и все же я никак не могла понять, почему меня беспокоил именно Луи Сезар.

Он приблизился, и меня вновь охватила паника. Я следила за ним, как следит за хищником маленький зверек: затаился и ждет, что, может быть, враг его не заметит и пройдет мимо. Луи Сезар вновь опустился возле меня на колени, утопая в волнах атласа и кружев; его роскошные каштановые пряди поблескивали в свете ламп. Поставив рядом с собой аптечку, он достал антисептик, вату, пакетик с влажными салфетками и разложил все это на полу возле камина.

— Сейчас я промою вам рану, мадемуазель, и, как смогу, наложу повязку, а завтра придет медсестра и сделает все как следует.

Он был спокоен и даже весел, но я едва сдерживалась, чтобы не броситься к двери.

Бледная тонкая рука, утопающая в кружевах, легла на мою — грязную, испачканную в крови. Холодные пальцы слегка сжались, словно Луи Сезар хотел меня приободрить. Напрасный труд. Я-то прекрасно знала, что в любой момент эта рука может превратиться в стальной капкан. Осторожно ощупав рану, Луи Сезар начал ее промывать. Хотя было совсем не больно, я дернулась и закрыла глаза. Появилось нехорошее чувство — мне казалось, я знаю, что сейчас произойдет.

— Мадемуазель, вам нехорошо?

Его голос прозвучал откуда-то издалека, словно эхо. Почувствовав знакомое ощущение дезориентации, я тряхнула головой, пытаясь прийти в себя. Я боролась изо всех сил, стараясь стряхнуть сонливость, упорно не желающую отступать. Я не хотела видеть то, что мне предстояло увидеть. Но, как обычно, мой дар оказался сильнее; он всегда оказывается сильнее. Я сдалась, и сразу в лицо ударил порыв холодного ветра — я находилась уже не в комнате. Сделав глубокий вдох, я открыла глаза.

Из распахнутого окна веяло прохладой; была ночь. Легкий ветерок пощипывал кожу, отчего по ней бегали мурашки. Окно было похоже на мозаичное, только с бесцветными стеклами, и не было рисунка, кроме маленьких алмазных вкраплений, сверкавших там, где соединялись между собой кусочки стекла. Оконное стекло было толстым и волнистым, как в некоторых старинных домах в Филли, через него было почти ничего не видно. И все же что-то меня сильно тревожило.

Я огляделась по сторонам и увидела зеркало. В нем что-то отражалось, но что именно, было трудно разобрать, поскольку в комнате царил полумрак, свет падал лишь от нескольких свечей и слабого огня в камине. Зеркало можно было считать шедевром: огромное, в массивной золоченой раме и такое же монументальное, как тяжелая резная мебель, стоявшая в комнате. Все здесь говорило о богатстве и роскоши: и огромная кровать из вишневого дерева с бархатным балдахином, в которой отражался огонь мраморного камина, и каменные стены, увешанные красочными гобеленами такой свежей расцветки, словно их соткали только вчера. На столе в тонкой фарфоровой вазе стоял букет темно-красных роз. Однако меня привлекла не эта красота, а то, что отражалось в зеркале.

Я увидела кровать; на ней на коленях стоял мужчина. Я не узнала его, поскольку его лицо было скрыто под черной бархатной маской, которая несколько напоминала смешную маску из тех, какие надевают на Хеллоуин, но мне в тот момент было не до смеха. Может быть, потому, что, кроме маски, на мужчине ничего не было. Густые локоны падали ему на плечи, переливаясь в свете свечей всеми оттенками бронзы и золота. Теплый золотистый свет играл на мускулистой груди и плоском животе, поблескивал в капельках пота, которые не успел высушить ночной ветер, отчего казалось, что на мужчине надета прозрачная, усыпанная бриллиантами рубашка. Он был словно ожившая золотая статуя с тем отличием, что у статуй не бывает эрекции. Я сглотнула, и мужчина в зеркале тоже сглотнул, и его голубые глаза расширились, когда он все понял.

Но ведь это безумие, это невозможно! Еще никогда я не принимала участия в собственных видениях, я лишь наблюдала со стороны, будучи невидимой, словно призрак. Не успела я решить, что мне делать, как почувствовала у себя между ног чью-то теплую руку; потрясенная, я взглянула вниз и увидела под собой молодую брюнетку, утопающую в ворохе одеял. В комнате стоял тяжелый, густой запах секса, и теперь я знала почему.

Нежная маленькая ручка играла моей — его — плотью, уверенно, со знанием дела, и я вдруг с ужасом увидела, как некая часть тела, которой у меня никогда не было, начала увеличиваться, а меня затопила волна невероятных ощущений и мыслей, которых у меня также никогда не было. Женщина тронула ногтем розовый кончик, тянущийся к ней, и я чуть не вскрикнула. Такого я еще не испытывала. Конечно, нельзя сказать, что по этой части у меня был богатый опыт, однако то, что я ощущала в ту минуту, было ни с чем не сравнимо. Обычно я чувствовала, как по телу разливается теплая волна, но сейчас мне отчаянно хотелось как можно глубже войти в белоснежное женское тело.

Брюнетка изогнулась, утопая в толстых мягких одеялах, ласкающих наши тела.

— Что с тобой, милый? Только не говори, что больше не хочешь! — Она заглянула мне в лицо, и у меня внезапно перехватило дыхание.— У тебя же получается три раза подряд, я знаю!

Я вышла из оцепенения, когда она облизнула губы и сильнее прижалась ко мне, а я откинулась назад и вскрикнула от боли, поскольку она не сразу отпустила меня, а моя усталая плоть требовала отдыха. Боль действовала возбуждающе, но женщина меня больше не интересовала. Она насмешливо поглядывала на мои невесть откуда взявшиеся мужские причиндалы, а я чувствовала, что меня сейчас стошнит. Не могу выразить, что я испытывала — крайнее смущение, замешательство... еще черт знает что.

Дрожащими руками я потянулась к маске и резким движением сорвала ее. Из зеркала на меня смотрел Луи Сезар, белый от смущения. Мне захотелось завопить, потребовать прекратить это немедленно, убраться из меня, однако я знала, что все не так просто, поскольку не он, а я вошла в него; каким образом я это сделала и как мне теперь выйти, я не знала. Женщина взвизгнула, вырвала у меня маску и попыталась вернуть ее на место.

— Не стоит так рисковать, мсье! Вы же знаете, что за педанты эти сторожа, — никогда не снимайте маску. — Она зло улыбнулась. — К тому же мне нравится заниматься любовью с мужчиной в маске. — Обвив мою шею руками, она притянула меня к себе. — Мне холодно. Поцелуйте меня.

Я оттолкнула ее и полезла на край кровати, обдумывая, что произошло бы, если бы я упала в обморок. Краем глаза я видела какой-то черный туман; интересно, я смогу проснуться или уже навсегда застряла в этой комнате? Нет, лучше о таком не думать. Женщина вздохнула и легла на спину, проведя рукой по своим грудям. Темно-коричневые соски резко выделялись на молочно-белой коже; она внимательно наблюдала за мной.

— Ты устал, любовь моя? — Рука женщины скользнула ниже, к темным волосам между ног; она усмехнулась. — Иди сюда, я тебя взбодрю.

Пока я соображала, что бы такое ответить, тяжелая дверь распахнулась и в комнату решительно вошла пожилая женщина в сопровождении четырех стражников. Судя по выражению ее лица, она пришла не для того, чтобы присоединиться к нам, слава богу.

— Взять его!

Двое стражников стащили меня с постели, брюнетка взвизгнула и натянула на себя одеяло.

— Мари! Что ты делаешь? Уходи отсюда немедленно! Вон!

Не обращая на нее внимания, та смерила меня презрительным взглядом.

— Всегда готов, как я погляжу. Как ты похож на своего отца! Уведите его, — приказала она стражникам.

Меня выволокли из комнаты, даже не дав одеться. Брюнетка успела швырнуть мне парчовый халат, в который я завернулась; надевать туфли и штаны времени уже не было. Вслед нам понеслись ругательства, которые брюнетка адресовала в основном пожилой женщине. Хотя говорила она не по-английски, я каким-то образом все понимала. А может быть, понимала не я, а мое тело — и давало мне перевод. Во всяком случае, размышлять на эту тему я не могла, потому что стражники поволокли меня сначала по каменному коридору, а затем по длинной лестнице, ступени которой имели углубления от тысяч и тысяч ног, прошедших по ним за несколько столетий. Было темно и так холодно, что изо рта у меня шел пар.

Дойдя до конца лестницы, женщина остановилась и повернулась ко мне. В ее взгляде больше не было презрения, теперь я видела в нем страх.

— Дальше я не пойду. Я уже видела, что тебя ожидает, с меня довольно. — В ее глазах мелькнула жалость. — До сих пор ты жил только потому, что молчал. Сегодня ночью ты будешь наказан за то, что нарушил молчание.

Она отвернулась, а стражники начали подталкивать меня к какой-то черной дыре. У меня было сильное тело, но справиться с ними я не могла. Пытаясь вырваться, я искала женщину взглядом, но она уже уходила прочь, прямая и стройная в своем винно-красном платье.

— Пожалуйста! Мадам! Зачем вы это делаете? Я ничего не говорил, клянусь вам!

Это говорила не я — слова сами срывались с моих губ; женщина не остановилась.

— Если хочешь знать, кому все это выгодно, спроси своего брата, — бросила она через плечо, прежде чем войти в комнату и захлопнуть за собой дверь. Это было последнее, что я услышала.

Лестница, по которой меня вели, была слишком узка для трех человек, но стражникам вовсе не нужно было держать меня за руки — все равно бежать некуда. Лестницу освещали лишь несколько полосок лунного света, просачивающихся сквозь решетки на узких оконцах; мы шли все вниз и вниз. Влажные, покрытые слизью ступеньки были такими крутыми, что я едва не падала, особенно если учесть, что была без башмаков. Я ужасно замерзла; от былого возбуждения не осталось и следа. Но я по-прежнему ощущала между ног некий непривычный предмет, отчего хотелось вопить благим матом. Внезапно я споткнулась, но боль меня даже обрадовала, потому что вернула способность и желание размышлять, о чем я совершенно забыла.

Наконец лестница закончилась; тусклый свет факелов играл на каменных стенах, с которых струйками стекала вода. Внезапно мне стало так холодно, словно моя кровь застыла и превратилась в лед. Странно, что на стенах не было инея, а только капли воды.

Однако страшнее сырости и холода были жалобные мольбы и стоны, доносившиеся из-за обитой железом двери в нескольких ярдах от нас. Дверь была тяжелая, деревянная, и крики звучали совсем глухо, но от этого они не становились менее ужасными. Какое в них слышалось отчаяние, боль и тоска! Узники звали на помощь, заранее зная, что она не придет. Машинально я шагнула назад, в полосу света, отбрасываемую ближайшим факелом, но стражник схватил меня за плечи и грубо толкнул вперед. Я упала на колени, ободрав их о неровные камни, которыми был выложен пол.

— Тебе туда.

Я начала медленно подниматься; потеряв терпение, стражник схватил меня за шиворот и рывком поставил на ноги. И тут я увидела перед собой толстенького лысого коротышку в окровавленном фартуке и грязных шерстяных штанах. Имея рост пять футов и четыре дюйма, я не привыкла смотреть на мужчин сверху вниз, а потому уставилась на коротышку с болью и смущением. Его полные губы расплылись в улыбке, обнажив серые зубы, и я отпрянула. Это ему понравилось.

— Вот и хорошо. Бойтесь меня, M'sieur Le Tour9. И помните, что вы больше не принц. — Он смерил меня взглядом. — Сейчас увидим, насколько вы крепки. Сегодня вы мой!

В замке повернулся огромный железный ключ, и дверь распахнулась. Я увидела большую квадратную комнату с каменными стенами и высоким потолком. Меня втолкнули внутрь. Я снова упала, на этот раз на грязную солому, пахнувшую мочой и кое-чем похуже и совсем не смягчившую удара. На какое-то мгновение во мне закипела ярость, однако в следующую секунду она сменилась ужасом. Прямо перед собой я увидела дыбу, на которой висела голая женщина, и уже не могла отвести от нее глаз. Ее суставы были растянуты и разворочены самым кошмарным образом; из рваных ран стекали ручейки крови и, засохнув, оставляли на теле широкие потеки; пол вокруг несчастной был весь в коричневых пятнах. Я никогда не думала, что в человеческом теле столько крови.

Вдоль стен сидели закованные в цепи узники; увидев меня, они стали умолять спасти их, но я не обращала на них внимания. Я смотрела только на женщину, безмолвно обвисшую на веревках. В ее широко раскрытых глазах отражался свет факелов; трудно было сказать, теплилась ли в них хоть искорка жизни. Я надеялась, что нет. Заметив мой взгляд, к женщине подошел один из палачей.

— Да, вашей подружке больше не гулять, — сказал он, склоняясь над ней.

Он потрогал веревки, стягивающие руки женщины, и я увидела, что на ее пальцах нет ногтей. Концы ее пальцев были словно размолоты или изжеваны каким-то животным, а суставы распухли так, что, видимо, она уже никогда не сможет сжать пальцы в кулак, даже если попытается это сделать.

Я навидалась всякого, пока жила у Тони, но случаи насилия, свидетелем которых я иногда становилась, просто мелькали у меня перед глазами и, прежде чем я успевала на них отреагировать, заканчивались. Тони тоже применял пытки, но меня на такие зрелища не допускали. Эжени следила за этим крайне строго; теперь я поняла почему. То, что сейчас происходило у меня на глазах, было гораздо страшнее, чем обычная жестокость: это была привычная, рутинная работа заплечных дел мастеров, которые не испытывали к своей жертве ни злобы, ни жалости; они не испытывали вообще ничего, боль и страдания были всего лишь неотъемлемой частью их работы.

— Ладно, для демонстрации сгодится, — заметил палач и, сделав знак своим помощникам, вынул из-за пазухи грязную бутылку с вином. — Вот что ожидает всякого, кто посмеет разгневать короля. Смотри и запоминай, зараза.

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова; тем временем палач принялся поливать вином волосы, лицо и шею женщины. Пропитав волосы, струйки вина полились на пол, собравшись в красную лужицу. Я вышла из оцепенения, когда поняла, что сейчас произойдет.

Когда рука палача потянулась к стоявшему рядом свечному огарку, я рванулась вперед.

— Нет! Не смейте! Пожалуйста, мсье, не надо, умоляю вас...

Увидев на лице палача довольную улыбку, я поняла, что поступила так, как ему хотелось, и что он вовсе не собирался останавливаться. Глядя мне в лицо и ухмыляясь, он поднес огарок к факелу, и вскоре на огарке заплясал маленький огонек. Не тратя силы на дальнейшие разговоры, я молча бросилась к палачу и выхватила из его рук свечу, но силы были слишком неравны — двое помощников схватили меня за руки и оттащили прочь. Главный палач, бросив на меня равнодушный взгляд, в котором не было ничего человеческого, улыбнулся, поднял огарок с пола и вновь поднес его к факелу.

Я смотрела, как он подошел к женщине; я не могла не смотреть. В ее светло-карих глазах блеснули слезы, она заморгала, и капли вина начали падать с ее длинных ресниц; затем ее заслонил палач. Часть моего разума говорила, что в последний момент он остановится, что все это розыгрыш, что он не станет, не сможет этого сделать! Меня просто хотят запугать, помучить, чтобы в дальнейшем я была сговорчивее и послушнее; возможно, это и в самом деле было так, но женщину это не спасло.

Все поплыло у меня перед глазами, в голову хлынули мысли, которых раньше у меня никогда не было. Внезапно я начала видеть другие места, других людей, словно кто-то начал показывать мне кинофильм. Сквозь прозрачную дымку я видела женщину и ее палача; затем случилось то, что должно было случиться.

В моей голове вновь зазвучал тот же голос, напоминая, что, живя у Тони, я хоть и не была свободной, но и не знала жестокости. Меня одевали в прекрасные ткани и тончайшие кружева, у меня были книги, гитара и краски, чтобы я не скучала; охранники низко кланялись, когда входили в мою комнату, и не осмеливались садиться в моем присутствии, пока я им этого не разрешала. В моих жилах течет королевская кровь, об этом помнили все. Я никогда не видела сцен звериной жестокости, никогда не знала ужаса. И тут мною овладела дикая ярость. Это несправедливо, такого не должно быть ни ради мира на земле, ни ради вообще неизвестно чего, и неважно, какие высокопарные фразы произносятся по этому поводу! Передо мной над беззащитной жертвой издевается трус и садист, который лебезит перед судьями, прикидываясь невинной овечкой, и творит страшные вещи за закрытыми дверями. И это меня они называют мразью!

Я затрясла головой, пытаясь заглушить звучащий во мне голос, стряхнуть липкую паутину, затянувшую мое зрение; прошла секунда, другая — и мне это удалось. Но я вновь окунулась в кошмар, когда увидела, как палач поднес свечу к лицу женщины, а затем к ее волосам. Пламя занялось мгновенно — с шипением огонь перекинулся с одной пряди на всю голову, а оттуда на плечи. Через несколько секунд вся верхняя половина туловища несчастной превратилась в пылающий факел. Я завопила, потому что больше ничего сделать не могла. Мой крик подхватили другие узники, и комната наполнилась пронзительными воплями и лязгом цепей, скрежещущих по мокрым камням. Мы ничем не могли помочь мученице, но от наших криков содрогнулись стены; женщина не издавала ни звука.

— Мадемуазель Палмер, что случилось? Что с вами? Передо мной маячило лицо Луи Сезара, который тряс меня за плечи. В комнате кто-то вопил тонким, пронзительным голосом; прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что кричу я сама.

— Mia stella, успокойся, успокойся! Оттолкнув француза, Раф крепко прижал меня к себе. Я вцепилась в его мягкий кашемировый свитер и прижалась к нему как можно сильнее, зарывшись лицом в шелковую рубашку. Я вдыхала знакомый запах его одеколона, но он не мог перебить запаха пропахшей мочой камеры и горящей плоти той, что некогда была женщиной чуть старше меня.

Немного погодя я подняла глаза и встретилась взглядом с Луи Сезаром.

— Скажите мне, что она была уже мертва, что она ничего не почувствовала!

Мой голос звучал жалобно, глаза, отражавшиеся в зеркале, были расширены от ужаса. Они напомнили мне глаза погибшей женщины, только она видела вещи куда более страшные, чем я.

— Мадемуазель, я готов помочь вам, чем только смогу, но я не понимаю, о чем идет речь!

Раф поглаживал меня по голове и спине.

— Это было только видение, mia stella только видение! — шептал он. — У тебя и раньше такое бывало; ты же знаешь, что это просто твое воображение, со временем ты все забудешь.

Я затрясла головой, вздрагивая всем телом, и он крепче прижал меня к себе. Я сжала его так сильно, что, будь он смертным, то, наверное, взвыл бы от боли.

— Этого я никогда не забуду, никогда... Они пытали ее, а потом сожгли живьем, а я не могла... я просто стояла рядом, и все...

Чтобы не стучать зубами, я закусила губу. Я навсегда запомню холод того подземелья и тот огарок, единственный источник тепла. Нет, не надо об этом думать; не надо, и все забудется само по себе. Но, повторяя эти слова, я знала, что ничего не смогу забыть.

За свою жизнь я пережила тысячи видений; я видела и прошлое, и будущее, и все они были не слишком приятными. Я видела много страшных вещей, но ничто не повлияло на меня так, как это. Со временем я научилась не принимать близко к сердцу того, что видела, относиться к этому как к теленовостям — это произошло где-то далеко и нас не касается. Но раньше я никогда и не участвовала в своих видениях, не ощущала запахов и не чувствовала страха тех, кто переживал страшное событие. Одно дело — видеть, как произошла автокатастрофа, и совсем другое — быть ее участником. Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть взгляд той женщины.

— Бог мой, вы видели Франсуазу? — спросил Луи Сезар, подходя к нам; он казался потрясенным, и я отодвинулась от него подальше.

— Не прикасайтесь ко мне!

Раньше от него пахло дорогими духами, но теперь мне казалось, что я чувствую запах горелого мяса. Я не просто боялась, что он ко мне прикоснется, я не желала находиться с ним в одной комнате.

Луи Сезар отошел в сторону и нахмурился.

— Искренне сочувствую вам, мадемуазель. Я не хотел, чтобы вы это видели, ни в коем случае.

Раф взглянул на него.

— Теперь вы довольны, синьор? Я же говорил, что не следует применять «слезы»! Когда она расстроена или волнуется, видения приобретают крайне неприятную форму. Но меня же никто не слушает. Может быть, теперь вы станете умнее.

Он замолчал; подошел Мирча и протянул ему хрустальный стакан.

— Пусть она это выпьет, — сказал он, и Раф взял у него питье.

— Но я ничего не применял, — возразил Луи Сезар. — У меня их даже нет!

Раф не обратил на него внимания.

— Выпей, mia stella, тебе станет лучше.

С этими словами он сел рядом со мной в большое кресло; я маленькими глотками пила виски из хрустального стакана, и постепенно мое дыхание успокоилось. Виски был очень крепок и даже обжег горло, но мне все-таки полегчало. Мне полегчало бы от всего, что было способно стереть из памяти жуткие воспоминания. Через некоторое время я заметила, во что превратила роскошный свитер Рафа,— в мятую тряпку. Я немедленно выпустила его из рук, а Раф улыбнулся.

— Ничего, Кэсси, у меня много свитеров. Все прошло, я с тобой. Думай об этом, а не о том, что ты видела.

Хороший совет, но как его исполнить? Как только мой взгляд падал на Луи Сезара, страшные картины возвращались. Зачем Сенату понадобилось, чтобы я это увидела? Что сделал со мной Луи Сезар, почему так изменились мои видения?

— Я хочу принять ванну, — внезапно заявила я. Это был всего лишь предлог, чтобы не видеть Луи Сезара, хотя, конечно, и вымыться не мешало. Мирча взял меня за руку и вывел в коридор.

— Вон та дверь в ванную, — сказал он. — Там должен быть и халат. Пока ты будешь мыться, я прикажу принести еду, а потом мы побеседуем. Если тебе что-нибудь понадобится, проси, не стесняйся.

Я кивнула, отдала ему пустой стакан и открыла дверь, ведущую в прохладный, выложенный голубой плиткой оазис.

Ванна оказалась огромной, как бассейн; сбросив свои грязные тряпки, я с наслаждением окунулась в воду. Открыв кран с горячей водой, я легла, вытянулась во весь рост и положила голову на край ванны; я так устала, что несколько минут собиралась с силами, чтобы взять мыло, в душе сожалея о том, что некому потереть мне спину. К счастью, страшные воспоминания отступили, и я успокоилась. Я полностью выдохлась физически, что начало сказываться и на состоянии моего разума.

Наконец, собравшись с силами, я приступила к процессу смывания засохшей крови с тела и головы.

Я твердила себе, что все, что я видела, не имеет никакого отношения к реальному миру, что несчастная женщина страдала и погибла за много веков до того, как я появилась на свет. Пусть ее кончина была ужасной — я все равно ничем не могла ей помочь. Я пыталась уверить себя, что это видение было своего рода психической икотой, которая возникает у меня всякий раз, когда я прикасаюсь к событиям, произошедшим очень давно и при трагических обстоятельствах, и вместе с тем сама не верила в то, что говорила себе.

Меня с детства учили осторожно относиться к негативным психическим вибрациям. Альфонс коллекционировал старинное оружие, и однажды в детстве я случайно задела автоматический пистолет, который он чистил. Мгновенно в моем мозгу возникла страшная картина расстрела мечущейся толпы; после этого мне в течение нескольких недель снились кошмары. Надо сказать, что обычно я заранее чувствую, какой предмет для меня опасен, а какой нет, словно он сам посылает мне предупреждение. Однако есть такие люди — вроде Луи Сезара, — которые обладают способностью передавать мне свое видение событий, тем самым заставляя в нем участвовать. Зная об этом, я никогда не здороваюсь за руку с незнакомцами, чтобы ненароком не узнать, что кто-то заигрывает с чьей-то женой или собирается совершить самоубийство. И я никогда, ни разу в жизни не прикасалась к Тони, даже мимоходом. Теперь в этом списке был и Луи Сезар.

Хорошенько вымывшись, я спустила грязную воду и вновь наполнила ванну. Мне хотелось быть абсолютно чистой, а на это требовалось время. На этот раз я добавила в воду пену для ванны — пусть ее будет как можно больше, пусть встает горой, переваливается через край и падает на пол. Мне хотелось одного — пролежать в ванне как можно дольше, до самого утра, чтобы никогда не узнать, что задумал сделать со мной Сенат. Да, он меня защищал, но что он потребует взамен? С другой стороны, где бы я сейчас была, если бы не Сенат? В руках Тони со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что заплатить Сенату мне все-таки придется, и сполна.

Но тут возникает одна проблема: дело в том, что я поклялась никогда не применять свой дар во вред кому бы то ни было — кроме Тони и членов его банды. Не знаю, сколько людей пострадало или даже погибло по моей вине, когда я работала на этого подонка, думаю, что немало. Правда, тогда я не знала, как он использует мой дар, но это не может служить оправданием. Людям, изготовившим ядерное оружие, не позволяют решать, где и когда его применять, но разве им от этого легче? Как давно я не сплю по ночам! И если Сенат попытается заставить меня действовать во вред людям, что ж, значит, пришло время узнать, чего стоят мои принципы.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница