Калифорнийская сюита (В отеле «Беверли Хиллз»)



страница1/4
Дата09.11.2016
Размер0.62 Mb.
  1   2   3   4
Нил Саймон

Калифорнийская сюита

(В отеле «Беверли Хиллз»)

комедия в двух действиях

перевод с английского Ирины Головня
1.

Гостья из Нью-Йорка

Комнаты 203-204 — гостиная и спальная комната. Из спальни дверь в ванную. Кру­гом преобладают веселые радужные тона.

На стенах гостиной висят художественные репродукции картин Ван Гога и Ренуара. В каждой комнате большой цветной телевизор. В гостиной камин.

Около часу дня позднего солнечного-калифорнийского лета. В гостиной у окна ХАННА УОРРЕН. Скрестив руки на груди, она задумчиво смотрит в окно — в одной руке сигарета. ХАННЕ немного больше сорока. Это интеллигентная женщина с острым складом ума. На ней элегантный шерстяной костюм, слишком теплый для Калифорнии, но вполне соответствующий погоде Нью-Йорка, откуда, она только что прибыла. На кровати в спальне лежат упа­кованные чемоданы, готовые к отъезду.

Звонит телефон.

ХАННА (в трубку). Алло!.. Ты где?.. Поднимайся на­верх. Комната двести три. (Кладет трубку, последний раз затягивает­ся, нервно гасит сигарету в пепельнице. Снова берет трубку)... Пожалуйста, дайте комнатный сервис. (Ожидает). Алло! Сервис?.. Говорит миссис Уоррен из номера 203. Прошу один стакан чая с лимоном и двойной шотландский виски со льдом... Да, номер 203. Спасибо.

Опускает трубку. В спальне звонит вто­рой телефон.

ХАННА идет в спальню, садится на кро­вать, берет трубку.

Алло!.. Да, да... Это ты, Боб?.. Надеюсь сегодня же уле­теть обратно в Нью-Йорк. У меня билет на трехчасовой рейс... Боюсь, что не успею... Видно, все так скоро не кончится... Весь город пахнет перезрелой дыней... А как в Нью-Йорке?.. Да, что ты!.. Выпал снег — это же чудесно!.. Нет, нет. А здесь солнце палит во все лопатки — около 80 градусов, и это в День Благодарения... Противно даже.

В дверь гостиной стучат.

...Входи! Дверь открыта. (Продолжает свой разговор, но уже при­глушенным голосом)... Нет, пока еще ничего не решено, меня это как-то не волнует...

К гостиную входит УИЛЬЯМ УОРРЕН (БИЛЛИ), привлекательный мужчина, ему около сорока пяти, загорелый, подтяну­тый. На нем спортивная рубашка с отлож­ным воротничком, шерстяной джемпер с вырезом, летние светлые туфли, фирмен­ные хлопчатобумажные брюки. Закрыв дверь, он осматривается.

...Он только что появился... Нет, до адвоката пока еще не дошло. Посмотрим, как дальше развернутся события... А ты когда-нибудь видел, чтобы я позволила себя шантажи­ровать?.. (Смеется) ...Нет, тот раз не считается... Да, я помню, помню все подробности... Ты не услышишь великолепно оформленный эротический разговор с моим бывшим мужем в соседней комнате... Возможно, нас будет слушать телефонистка... Да, непременно... Как только он уйдет... Я тебя тоже... Пока.

Кладет трубку, секунду сидит в той же позе, затем берет карандаш, что-то пишет на тумбочке у кровати. Видно, она не очень-то спешит принять своего визитера. Встает, бросив оценивающий взгляд в зеркало, входит в гостиную.

Прости. У меня был телефонный разговор. В Нью-Йорке идет снег. Значит, у нас будет снежный День Благодаре­ния. Как тебе это нравится? (Садится).

Он продолжает стоять, улыбается.

И эта обворожительная, теплая улыбка для меня?

БИЛЛИ. А тебе все еще трудно просто сказать мне «Привет»?

ХАННА. О, прости. Ты всегда придавал большое зна­чение всяческим мелочам... Привет, Билл!

БИЛЛИ (тепло и сердечно). Привет, Ханна!

ХАННА. Боже мой! Дай мне на тебя взглянуть. Ты снова превратился в юношу.

БИЛЛИ. Это я?

ХАННА. А ты не замечал? Ты выглядишь прелестным четырнадцатилетним мальчиком. Ты все ещё ездишь летом в спортивный лагерь, не так ли?

БИЛЛИ. Я провел там три недели в июле. И как ты себя чувствуешь?

ХАННА. Ну... В данный момент я не в своей тарелке.

БИЛЛИ. Только ты могла так ответить в обычном разговоре: «Я не в своей тарелке».

ХАННА. Не смеши, дорогой. Я говорю так за зав­траком... Повернись, дай мне посмотреть на тебя.

БИЛЛИ. Быть может, нам следовало бы поцеловаться, пожать друг другу руки, ну или еще что-нибудь такое?..

ХАННА. Давай прибережем это на прощанье. Мне нравится твой калифорнийский костюм.

БИЛЛИ. Всё из Нью-Йорка от Блюмингдейла.

ХАННА. Очевидно Нью-Йорк самое подходящее ме­сто для калифорнийской одежды. Ты выглядишь таким... Не могу подобрать нужное слово... Таким...

БИЛЛИ. Счастливым?

ХАННА. Случайным. Здесь мне трудно сказать — одет ли ты торжественно или спортивно?

БИЛЛИ. Я думал, что галстук не обязателен для на­шей встречи.

ХАННА. Ах, вот оно что! Когда я вошла, я решила, что мы с тобой пойдем играть в теннис.

БИЛЛИ. Для этого ты выглядишь еще довольно сносно.

ХАННА. Довольно сносно?.. Какой же ты гнусный че­ловек! Я выгляжу потрясающе!

БИЛЛИ. Да, ты права. Ты хорошо выглядишь.

ХАННА. Нет, это ТЫ хорошо выглядишь. Я выгляжу потрясающе.

БИЛЛИ. А я похудел на целых десять фунтов.

ХАННА. Я же говорю — ты просто обворожителен! Мне нравится твоя новая прическа. Тебя стрижет тот же мастер, что и Барбару Стрейзанд?

БИЛЛИ. Тебе нравится моя стрижка? Я записан к моему мастеру на четверг. Если хочешь, пойди к нему вместо меня... А вообще, я чувствую себя отлично.

ХАННА. Это видно невооруженным глазом. Какой у тебя загар! Вот какая жизнь в Калифорнии! У тебя офис на открытом воздухе?

БИЛЛИ. Нет. Только мой стол стоит у окна... Эй, Ханна, если мы будем препираться друг с другом, дай мне немного времени для разбега. Мы не виделись девять лет, и мои извилины несколько заржавели.

ХАННА. Ничего, все восстановится. Это как полуза­бытый французский. Пикировки мне тоже будет недоста­вать, если я покину Нью-Йорк.

БИЛЛИ. А от нас до Сан-Франциско рукой подать. Мы всегда начинаем пикировку, когда самолет идет в пике.

ХАННА. Это правда?

БИЛЛИ. Стал бы я тебе лгать?

ХАННА. Сан-Франциско мне никогда не нравился. Слишком холмистая местность. Я всегда боялась выпасть из кровати и скатиться вниз по холмам.

БИЛЛИ. Только не ты, Ханна. Ты непременно ска­тишься вверх по холмам.

ХАННА. Ты хорошо пошутил. Стало быть, мой прилёт сюда не безнадежно потерян... Почему ты не сядешь, Билл? Или здесь тебя зовут Билли? Знаю от Дженни, что здесь ты — Билли.

БИЛЛИ (пожав плечами). Да, я Билли.

ХАННА. Восхитительно! Сорокапятилетний Билли! Он стоит предо мной в своих элегантных теннисках и каше­мировом джемпере... Сядь пожалуйста, Билли. А не то я чувствую себя твоей учительницей математики.

БИЛЛИ. Когда я ехал сюда на машине, я дал себе слово быть с тобой вежливым и обходительным. Что я и делаю.

ХАННА. Ты всюду ездишь на своей машине?

БИЛЛИ. Да.

ХАННА. И даже к своему гаражу?

БИЛЛИ. Нет. Я лучше закажу что-нибудь выпить!

ХАННА. Я уже заказала.

БИЛЛИ. Двойной шотландский со льдом я больше не пью и вообще, завязал со спиртным.

ХАННА. Вот как? Что же тебе заказать?

БИЛЛИ. Стакан чая с лимоном.

ХАННА. Уже заказала. И совсем ничего спиртного?

БИЛЛИ. Даже вина. Предпочитаю яблочной сок.

ХАННА. А сигареты?

БИЛЛИ. Я бросил курить.

ХАННА. И тебе не жаль, что по утрам ты больше не кашляешь и не отхаркиваешься?

БИЛЛИ. Кашель будил собак. Сейчас у меня две со­баки.

ХАННА. Все-таки какая замечательная вещь развод!.. Ну а по части сладостей? Прошу, не говори мне, что ты отказался от сникерсов.

БИЛЛИ. Прости, но это так.

ХАННА. Вот это потрясающая новость! Ты изменился, Билли...

БИЛЛИ. Да. Душой и телом. Тебя это не шокирует?

ХАННА. Пусть они мирно сосуществуют тысячу лет. Я говорю это совершенно серьезно... А как ты следишь за собой?

БИЛЛИ. Соблюдаю диету. Не ем мясного... Ты все-таки шутишь. Тебе до смерти хочется меня уязвить. Что ж, не возражаю... Ты не поверишь, что я каждое утро пробегаю пять миль?

ХАННА. Бежишь за кем или за чем?

БИЛЛИ. За газетой. Собаки мои ленивы... Мне про­должать?.. Я плаваю каждый вечер, когда возвращаюсь домой из студии. Делаю двадцать стежков по воде. Каждый уик-энд гоняю восемь партий в теннис. Я хорошо сплю. За три с половиной года не проглотил ни одной таблетки снотворного. Принимаю витамины и ем натуральную эко­логически чистую здоровую пищу.

ХАННА. Ага! Здоровую пищу! Наконец между нами появилось нечто общее.

БИЛЛИ. Неужели ты отказалась от острых гамбурге­ров с «Чили»?

ХАННА. Нет, не отказалась. Но я кладу их поверх экологически чистых ячменных лепёшек... Наш разговор просто меня умиляет. Расскажи мне побольше о себе. От Дженни знаю, что ты берешь уроки игры на банджо?

БИЛЛИ. На гитаре. Классическая и «кантри-мюзик».

ХАННА. Потрясающе! А тогда в Нью-Йорке ты даже не смог настроить телевизор на пятый канал... Ну, говори же, говори!

БИЛЛИ. Я совершаю восхождение.

ХАННА. Прости, не поняла.

БИЛЛИ. Прошлые летом я поднялся на гору в Сиерра-Неваде. Покорил высоту в десять тысяч футов.

ХАННА. Это не так уж трудно. Я покоряю такую вы­соту три раза в неделю, когда поднимаюсь к своему пси­хоаналитику.

БИЛЛИ. По таким врачам я не хожу.

ХАННА. Об этом я уже слышала. Одобряю твои горный туризм и с натяжкой — гитару. По как ты обхо­дишься без психоаналитика? Почему ты его бросил?

БИЛЛИ. Я выздоровел. Я совершенно здоров.

ХАННА. Совершенно здоров! Это прелестно! Хочешь сказать, что каждый день ты так запросто общаешь­ся с миром?

Он улыбается, кивает.

Но ты когда-нибудь чувствуешь депрессию?

БИЛЛИ. Чувствую.

ХАННА. Когда?

БИЛЛИ. Сейчас.

ХАННА. Я очень рада, что солнце еще не оконча­тельно иссушило твои мозги... Какие еще новости?

БИЛЛИ. Я сменил местожительство.

ХАННА. О, да! Ты уже больше не живешь в каньоне Харди?

БИЛЛИ. Ты хотела сказать, в каньоне Лорел?

ХАННА. Лорел, Харди — какая разница. Где сейчас ты живешь?

БИЛЛИ. В Беверли Хиллз, один квартал севернее от Бульвара Сансет.

ХАННА. А дом в каком стиле?

БИЛЛИ. В очень удобном.

ХАННА. Не сомневаюсь. Я имею в виду архитектуру, постройку...

БИЛЛИ. Снаружи он напоминает изящную француз­скую ферму.

ХАННА. Изящная французская ферма один квартал севернее от Бульвара Сансет, это звучит впечатляюще. Мне кажется, что мы даже пролетали над ней. Она мне показалась марокканской виллой, превращенной в техас­ское ранчо.

БИЛЛИ. Да, население у нас смешанное.

ХАННА. С воздуха мне все это понравилось.

БИЛЛИ. А как протекает жизнь над подземкой?

ХАННА. Прекрасно. Я по-прежнему живу в нашей ста­рой квартире. Но теперь она бы вызвала твою неприязнь.

БИЛЛИ. И что ты для этого сделала?

ХАННА. Ровно ничего.

БИЛЛИ. Я слышал, ты была в госпитале на операции?

ХАННА. Так, женские мелочи. Меня выписали в тот же день. А у тебя были какие-то осложнения с простатой?

БИЛЛИ. Боже, как тесен мир!

ХАННА. Нас догоняют грехи нашего прошлого... Что же еще я могу рассказать о себе?

БИЛЛИ. Дженни снабжает меня информацией.

ХАННА. Не сомневаюсь.

БИЛЛИ. Я слышал у тебя появился новый поклонник?

ХАННА. Новый поклонник? Упаси Боже! Мне уже со­рок два года, у меня есть любовник.

БИЛЛИ. Он тоже писатель?

ХАННА. Журналист из «Вашингтон пост». Ему 54 года. Имеет проблемы с сердцем. Он астматик. Склонен к алко­голизму. Он самый яркий среди тусклых второсортных интеллектов. Ну, а у тебя как с сердечными?

БИЛЛИ. С моими сердечными?.. Я встречаю одну очень милую девушку.

ХАННА. О, неужели? И куда ты ее провожаешь?

БИЛЛИ (раздраженно). Ну, перестань, Ханна!

ХАННА. А что я такого сказала? Неужели, я тебя обидела?

БИЛЛИ. Давай прекратим эту колючую перепалку. У нас есть более важные темы для разговора.

ХАННА. Прости. Вижу, что я тебя обидела.

БИЛЛИ. О, боже, у меня давно не было столь без­дарного разговора.

ХАННА. Прошу прощения, но именно ты сказал: «Я слышал, у тебя появился новый поклонник» и дальше: «Я встречаю одну очень милую девушку»... А у меня нет под­ростковой стрижки, и я не владею подростковой фразео­логией.

БИЛЛИ. Понятно. Ты приехала, чтобы травить медве­дя, не так ли?

ХАННА. Травить медведя? Я не ослышалась? Ты ска­зал: «Травить медведя»? Таков ваш колоритный жаргон у костров в Сиерра-Неваде?

БИЛЛИ. Чаю не надо. Я уж лучше выпью двойной шотландской.

ХАННА. Уже заказано. И то и другое.

БИЛЛИ. Давай поговорим о Дженни.

ХАННА. К чему спешить? Ведь ей еще только семна­дцать. И впереди у нее целая жизнь. Уж если я отдам тебе свою дочь — чего я не сделаю — я все же хотела бы знать, что ты за человек.

БИЛЛИ. Дженни наша общая дочь. НАША дочь.

ХАННА. Возможно. Впрочем, это мы еще посмотрим.

С ненавистью смотрят друг на друга.

Внезапно ОНА улыбается.

И так, ты живешь на французской ферме рядом с бульва­ром Сансет. Есть ли у тебя бассейн?

БИЛЛИ. О, Господи!

ХАННА. Давай, Билли, поговорим. Я набросала семь­десят четыре вопроса. Не заставляй меня искать список. У тебя есть бассейн?.. Конечно, есть. Раз у тебя есть за­гар, стало быть, у тебя есть бассейн... Он в форме поч­ки?.. Печени?.. Или желчного пузыря?

БИЛЛИ. Поджелудочной железы. Его устанавливал главный хирург онкологической больницы. Нет, ты невы­носима! Ты не пробыла здесь и двух недель, А уже точно знаешь, как мы живем? Жаль, что ты так скоро от нас уезжаешь и не увидишь, как мы празднуем Рождество. Ты просто обалдеешь, когда увидишь на моей лужайке розо­вую ёлку... или Деда Мороза на крыше в крокодиловых сапогах с микрофоном. Он будет петь «Ночь тиха».

ХАННА. Но когда ты это увидишь, все очарование пропадет.

БИЛЛИ. Почему нет виски?

ХАННА. Какая марка твоей машины?

БИЛЛИ. Ты спрашиваешь это серьезно или ты шутишь?

ХАННА. Очень серьезно. Если мне придется оста­вить с тобой мою драгоценную дочь, я имею право знать, в какой она будет ездить машине.

БИЛЛИ. В коричневом «Мерседесе» — номер 450, се­рия «эс-э-эл».

ХАННА. У тебя нет шика! У тебя никогда не было шика. Если ты живешь в Беверли Хиллз, у тебя должен быть красный «пинто»... Вот это шик... Могу я задать тебе еще несколько вопросов?

БИЛЛИ. Это не вопросы. Это отравленные стрелы!

ХАННА. А куда делась твоя умненькая жена? Я не имею в виду себя, а ту, что пришла следом за мной. Ты тоже с ней разошелся?

БИЛЛИ. Она все время куда-то ездила. А я домосед. Первые три года все было не так уж плохо.

ХАННА. О, да, конечно. Она была певицей, я не ошиблась? На Рождество кто-то в шутку прислал мне в подарок один из ее дисков. Я просто давилась от смеха.

БИЛЛИ. Неужели? Она прошла третьим номером, а в прошлом году получила две премии Грэмми. По-моему, она была хорошей певицей.

ХАННА. Ну, что бы тебе раньше не научиться играть на гитаре?! Ты мог бы выступать вместе с ней, и ваш брак не распался бы. А теперь расскажи мне о той, с кем встречаешься. Кто она?

БИЛЛИ. Она актриса. Довольно хорошая. Была раньше замужем. У нее сын, ему одиннадцать лет.

ХАННА. А о свадьбе вы не подумали? Или я слишком уж любопытна?

БИЛЛИ. Для редактора «Новостей» это нормально. Да, свадьба уже намечена. Мы всё обсудили и всё поре­шили. Тебе может показаться странным, но мне нравится состояние женатого человека.

ХАННА. Хорошо. А в твоем маленьком французском фермерском домике найдется ли место для всех? Или ты должен будешь перебраться в итальянский палаццо на Бульваре Уилшир?

БИЛЛИ. Почему ты все время ехидничаешь? Раньше какой ты была яркой и остроумной. А теперь стала ко­лючей и ядовитой.

ХАННА. Это приходит с возрастом. Когда ты уже больше не можешь отбить крученый мяч, ты невольно на­чинаешь как-то выкручиваться...

БИЛЛИ. Пожалуйста, избавь меня от твоих спортив­ных метафор. Ты и раньше не могла отличить «шорт трэк» от «лонг трэка», ходила на стадион для демонстрации сво­их туалетов... С допросом покончено?

ХАННА. Нет! Меня интересует твоя новая девушка.

БИЛЛИ. Ее зовут Бетси ла Сорда. Ее отец был пер­воклассным режиссером. Она может поймать форель и обыграть меня в теннис. Девушка что надо. Что еще?

ХАННА. Я знаю, Билли, что ты изрядно мотался по бабам. Скажи, ты ее действительно любишь или тебе про­сто нужно получить свидетельство о браке?

БИЛЛИ. Боже мой! Могу себе представить, как вы перемываете мои косточки. Ты и твой приятель — самый яркий второсортный интеллект. . Я кое-что скажу тебе, Ханна. Ты одна из умнейших женщин Америки и ты обкуса­ла меня со всех сторон. Твой ум работает как счетчик с чертовской скоростью и он непроницаем для благородно­го чувства или высокой мысли.

ХАННА. А ты весь кишишь благородными чувствами. Стоит тебе только услышать, что кто-то поет балладу, ты тут же влюбляешься. Нет, ты не безнадежный романтик. Ты хуже. Ты перспективный романтический идиот! Такие, как ты, считают, что могут разрешить проблему голода во всем мире, если люди будет есть в ресторанах... Пред­почтительно в дорогих китайских ресторанах.

БИЛЛИ встает, направляется к двери.

БИЛЛИ. Что ты решила в отношении Дженни?

ХАННА. Кто — я?

БИЛЛИ. Ты готова обсуждать это разумно и искренне, или ты хочешь устроить для нее нечто вроде кроссворда Нью-йоркской газеты?

ХАННА. Перестань злиться. Ты можешь одеваться как подросток, но ты должен вести себя как мужчина.

БИЛЛИ. А если я пошлю тебя ко всем чертям и уй­ду? Не возражаешь?

ХАННА. Что ты с ней сделал, Билли? Она измени­лась. Раньше, когда она возвращалась в Нью-Йорк — ко­нечно она подрастала за лето — ей всегда не терпелось увидеть своих подружек. А теперь?.. Она медитирует и жует пшеничные зерна.

БИЛЛИ. Недавно ей исполнилось семнадцать. Что-то должно было в ней измениться?

ХАННА. У тебя нет на нее законных прав. Ты это понимаешь?

БИЛЛИ. Да.

ХАННА. Тогда и скажи ей, чтобы она возвращалась в Нью-Йорк вместе со мной.

БИЛЛИ. Уже сказал. Но ей хочется годик побыть со мной... Ханна, она несчастлива в Нью-Йорке.

ХАННА. В Нью-Йорке нет счастливых людей. Однако от этого никто не умирает.

БИЛЛИ. Я не могу спорить с тобой. Если ты хочешь ее увезти — увози. Но ты совершаешь ошибку.

ХАННА. Ей осталось всего лишь год доучиться в школе.

БИЛЛИ. Поверь, у нас здесь тоже хорошие школы. Хочешь, я покажу их тебе?

ХАННА. О, это будет захватывающе! Нечто вроде обзорного тура «Юниверсал студио»?

БИЛЛИ. Какой же ты все-таки сноб!

ХАННА. Слава Богу, что нас, снобов еще немного осталось.

БИЛЛИ. Подумаешь, Нью-Йорк! А что в нем особен­ного? Что дает тебе право смотреть свысока на жизнь других людей? Да, ты живешь в центре Нью-Йорка. Но ведь сам Нью-Йорк не пуп нашей распрекрасной вселен­ной, чёрт бы ее побрал! Да, Нью-Йорк пульсирует, стиму­лирует, возбуждает — он фантастический город, но далеко не Мекка... Хотя пахнет также.

ХАННА. Довольно о Нью-Йорке, Бостоне, Вашингтоне и Филадельфии! Меня не так беспокоит ГДЕ будет жить Дженни. Меня больше беспокоит КАК она будет жить. Дженни умная, доброжелательная девочка. Пусть эти хо­рошие качества растут и крепнут. А чему она может нау­читься у вас в Калифорнии, где дети занимаются парков­кой машин, чтобы заработать несколько баксов...

БИЛЛИ. А наши интеллектуалы простаивают в очере­ди в своих пляжных сандалиях, чтобы попасть на выставку картин какого-нибудь знаменитого художника... а вот твои политические друзья никогда не производили на меня впечатления... Я был на одном благотворительном завтра­ке в помощь сборщикам винограда — одно лицемерие!.. Впрочем, хватит препираться. Давай поговорим о Дженни.

ХАННА. О Дженни? Что ж, неплохая идея.

БИЛЛИ. Если ты уважаешь ее как личность, ты дол­жен уважать ее право на свободный выбор.

ХАННА. Лето она проводит с тобой. Считаю, что это вполне достаточно. Если бы судья увидел стиль твоей жизни — ты был бы счастлив заполучить ее хотя бы на полдень и то в Праздник Труда.

БИЛЛИ. Интересно, А каков стиль твоей жизни?

ХАННА. А у мена нет стиля. У мена есть жизнь.

БИЛЛИ. Чёрта с два! Ты живешь лишь по вторникам утром, когда твой журнал поступает в продажу. Ведь ты же газетная ищейка, выискиваешь что-нибудь этакое «со­лененькое», выкидываешь из номера все здоровые счаст­ливые, положительные моменты в жизни людей, потому что они не интересуют твоих читателей, которые платят по доллару за экземпляр.

ХАННА. Иногда мне тебя действительно не хватает. Ты бы не хотел вернуться в Нью-Йорк и мы бы втроем вели бы хозяйство?

БИЛЛИ. Ты хочешь знать, что о тебе думает Дженни?

ХАННА. Она мне сама сказала. Она думает, что я сука. Она также думает, что я занятная сука. Она меня любит, хотя я ей не нравлюсь. Она боится меня. Потому что я держу ее в строгости. Она уважает меня, но не хо­тела бы на меня походить. Словом, у нас с ней нормаль­ные отношения — дочки-матери.

БИЛЛИ. Дженни сказала мне, что в Нью-Йорке она за­дыхается. И только здесь в Калифорнии ей дышится легко.

ХАННА. У меня есть отличный врач на 84-ой улице —специалист уха, горла, носа.

БИЛЛИ. Как можешь ты столь легкомысленно отно­ситься к благополучию собственной дочери?

ХАННА. А как можешь ты с таким апломбом не при­знавать здоровый дух противоречий в подростке. Если бы она не жаловалась,— то я возможно отправила бы ее в дорогую психушку. Но так как она проводит со мной де­сять месяцев в году, то естественно, что скучать она бу­дет по тебе. В общем-то, мы с ней неплохо живем, но очевидно ей, как всем девочкам ее возраста, хочется иметь образ отца. Я не возражаю, если в июле и августе этим отцом можешь оказаться ты.

БИЛЛИ. Но сейчас уже ноябрь, День Благодарения. Она прилетела ко мне без твоего разрешения.

ХАННА. Очевидно она просто перепутала даты. Она никогда не была сильна в числах.

БИЛЛИ. Чтобы ты сделала, если бы я оставил ее у себя?

ХАННА. Не смеши.

БИЛЛИ. А все-таки чтобы ты сделала, Ханна?

ХАННА. Я бы наняла самого лучшего адвоката в Ка­лифорнии и заставила бы его выбить из тебя эту дурь.

БИЛЛИ. И ты готова начать судебную тяжбу, если я скажу, что оставляю ее здесь на полгода?

ХАННА. Я подниму на ноги главного прокурора шта­та (кстати он мой друг), если Дженни не будет со мной на трехчасовом рейсе.

БИЛЛИ (усмехается). Ханна,— почему ты никогда не баллотировалась на выборах? Из тебя бы вышел отличный губернатор штата.

ХАННА. Потому что я не верю в нашу демократическую систему выборов. Предложи мне монархию — тогда поговорим. (Смотрит на часы). Пятнадцать минут второго. Кто позвонит Дженни — ты или я?

БИЛЛИ. Только не я.

ХАННА. Тогда объясни, как добраться до твоей ма­ленькой французской фермочки. Я сама заеду за ней.

БИЛЛИ. Ханна, сколько времени ты ей уделяешь? Ты когда-нибудь завтракаешь вместе с ней? Сколько вечеров девочка ужинает в одиночестве? Неужели ты думаешь, что она счастлива, если ты сунешь ей 20 долларов перед по­ездкой в Вашингтон на уик-энд? Девочка растет одинокой. Быть может, ты скажешь мне, что у нее есть кошка и ка­нарейка?..

ХАННА. У нее две собаки. Кухарка-мексиканка и де­сяток подружек, которые ночуют в нашем доме, когда я уезжаю. У нее хорошие отметки в школе, и ее жизнь не похожа на жизнь Джейн Эйр в сиротском заведении.

БИЛЛИ. Уверен. Если мы дадим Дженни право решать самой — с кем ей остаться — у тебя не будет шанса усадить ее в самолет. Разве не так?

ХАННА. Да, это так. Иначе наша дурочка не сбежала бы от меня к тебе. Кто сказал, что у нас с ней нет проблем? Ей только семнадцать. И когда мы ссоримся, естественно, ей нужно чье-то плечо, чтобы выплакать свою обиду. Но я буду проклята, если я передам свою дочь кашемировому плечу на расстоянии трех тысяч миль от меня.

БИЛЛИ. Господи, это действительно тебя пугает... Это что-то из ряда вон выходящее. Я вижу впервые, как сильно ты нервничаешь.

ХАННА. Неправда. Я нервничала в нашу первую брачную ночь. Но это было уже после нашей близости.

БИЛЛИ. Пожалуйста, не придумывай. На тебя это не похоже. Ведь был же у нас маленький шанс на счастье. Но секс никогда не был камнем преткновения.

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница