Каип оторбаев: на разломе эпохи



страница1/11
Дата09.11.2016
Размер3.01 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


© Иванов А.И., 2003. Все права защищены

Произведение публикуется с письменного разрешения автора

Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования

Дата размещения на сайте www.literatura.kg: 1 ноября 2008 года


Александр Иванов

КАИП ОТОРБАЕВ: НА РАЗЛОМЕ ЭПОХИ

(повесть)

Издательство ЖЗЛК начинает выпуск серии книг о замечательных людях Кыргызстана, о тех, кто внес ощутимый вклад в историю страны, кто своей судьбой явил образец достойного служения Отечеству.

Героями книг этой серии станут люди разных эпох, прошлого и настоящего, разных профессий и социального положения. Но объединять их при этом будет одно: их жизнь поучительна, интересна, их деятельность, несомненно, важна для республики.

В первой книге серии рассказывается о судьбе Каипа Оторбаева – известного ученого нашей страны, долгие годы возглавлявшего Киргизский Государственный университет (КГУ)
Публикуется по книге: Каип Оторбаев: "На разломе эпохи". Повесть-хроника. – Б.: 2003. – 430 с.

ББК 84Р7-4

И-20

ISBN 5-66254-040-7



И 4702010201-03
Главный редактор ИВАНОВ Александр

ИздательРЯБОВ Олег

Редакционная коллегия:

АКМАТОВ Казат

БАЗАРОВ Геннадий

КОЙЧУЕВ Турар

ПЛОСКИХ Владимир

РУДОВ Михаил

© Иванов А.И., 2003

© Издательство "ЖЗЛК", 2003

Вместо предисловия


Е


го характер подстать той могучей стихии - то грозной, то покладистой, что брала его в оборот на протяже­нии целой эпохи. Какие бы при этом коленца ни выкидывала судьба, он оставался самим со­бой, не прогибаясь под тяжестью обстоятельств, не озлобливаясь в отличие от многих, несущих свин­цовые обиды на время, страну, людей до последних дней своих.

Каип Оторбаев хорошо знаком старшему поколению. Ибо в од­ной упряжке со сверстниками ощутил тяготы коллективиза­ции, познал на себе мрачное, до оз­ноба, дыхание репрессий, хлебнул лиха на фронтах Великой Отече­ственной. И еще: снискал попу­лярность среди киргизстанцев того времени, как один из лучших футболистов республики.

Его прекрасно знает и среднее поколение - воспитанники науч­ной школы академика Каипа Оторбаева, студенты Киргосуниверситета восьмидесятых го­дов, который он возглавлял в ту пору, ученые Академии наук, где он работал директором институ­та, главным ученым секретарем Президиума. Да и нынешним мо­лодым Каип Оторбаев известен своими научными трудами, учебными пособиями по экономической географии, многочислен­ными статьями в журналах.

На склоне лет, перешагнув порог восьмидесятилетия, ог­лядываясь назад, словно пловец, далеко и безвозвратно отп­лывший от берега, он видит, что многое удалось, что силы потрачены не зря. И соотносит жизнь свою с жизнью тог­дашней огромной страны по имени СССР и родного Кыргы­зстана, вспоминает этапы большого пути, окружавших его людей, а также тех, кто руководил страной и республикой в минувшие годы... Его рассказы, его размышления побужда­ют взглянуть на прошедший век с разных позиций, понять неоднозначность больших и малых событий. Он умеет це­нить прошлое, несмотря на жестокие раны, которые оно наносило, умеет радоваться настоящему и верит в будущее. Хотя ему, как говорится, известно, что, где и почем.

Рассказ в книге ведется от первого лица, от лица главного героя - Каипа Оторбаева. Это усиливает достоверность повествования, придает ему зачастую исповедальный характер
Листая страницы былого...


Е


ще года два назад, в самом начале нового тысячелетия, мой старший сын Джоомарт неожиданно предложил:

- Отец, у тебя за плечами большая, насыщенная события­ми жизнь. В ней, как небо в кап­ле росы, проглядывает целая эпоха. Почему бы тебе не рас­сказать об этом в книге? Думаю, это было бы интересно. Для многих, к тому же, и поучи­тельно.

Поначалу я отмахнулся. Ко­му, мол, это нужно? Мало ли такого рода книг понаписано? И потом, как мне, человеку су­губо научного склада мышле­ния, браться за работу, требу­ющую совершенно иного взгля­да, иного подхода? В общем, эту тему мы, вроде, закрыли. Во всяком случае, тогда мне так показалось.

Но после этого я стал чаще задумываться о пройденном пу­ти. Считается, что с точки зрения молодости жизнь есть бесконечное будущее; с точки зрения старости - очень ко­роткое прошлое. С первой частью я полностью согласен, а вот со второй... Даже одинаковые по возрасту яблони при­носят осенью разный урожай,разные по размеру и вкусу плоды родятся на них. Что уж тут говорить о людях? Да и измеряется прошлое не столько количеством прожитых лет, сколько глубиной оставленных в памяти впечатлений. Прошлое напоминает мне гармошку: вон как при вдохе растягиваются ее меха! Или, скорее, гор­ный поток, который можно, зная, откуда он берет начало и куда стремится, окинуть мысленным взором, но повернуть вспять - никогда.

Чего только я ни испытал, чего только ни происходило на моем веку. Лишь своему злейшему врагу китайцы желают жить во времена перемен. А за восемь десятков прожитых мною лет перемены в нашей стране творились сплошь и ря­дом. Об одних вспоминается с болью, о других с радостью, о третьих с грустью или недоумением.

Но чего нет в воспоминаниях, так это безразличия, от­страненности, возникающих обычно при взгляде на что-то малоинтересное, чужое. Оно и понятно. Ведь все, что было с моей страной, было, значит, и со мной, проходило через мое сердце. И не исчезло бесследно, растворившись в минувшем, а осталось, продолжает жить во мне. Как и люди, на встре­чи с которыми так щедра оказалась моя судьба. Память бе­режно хранит их имена, их облик. Иной раз потускневший, как на старой фотографии, а иной раз четкий и ясный, слов­но только что запечатленный. Увы, память избирательна, она не меряет всех под одну гребенку.

Разговор о книге возобновлялся неоднократно. Джоомарта поддерживали и мои друзья. В конце концов, говорили они, у каждой книги свой читатель. Ибо в любом рассказе очевид­цев, современников ушедшей эпохи непременно присутствует свое видение прошлого, своя, неповторимая, окраска собы­тий. Люди ищут в книгах не только ответы на свои вопросы, но и близости, состыковки их взглядов на те или иные собы­тия прошлого с взглядами автора, героя книги. Портрет эпо­хи складывается из великого множества штрихов; и каждый, кому есть что сказать о времени и о себе, непременно должен сделать это.

Как тут не согласиться? Тем более, что подрастают вну­ки, для которых мое время будет столь же далеким и зага­дочным, как какие-нибудь острова в необъятном океане: про­читать о них еще можно, а вот побывать... Представляю, с каким интересом прочел бы я сам рассказ моего отца или де­да об их жизни в мельчайших подробностях! Но разве они имели такую возможность - поведать о ней в книге? Увы...

Молодость характерна поступками, решительными действиями. Старость, подводя итоги, тяготеет к раз­мышлениям. Так бывает с рекой, которая в низовье, в устье своем, теряет стремительность, но обретает спокойствие и глубину. Верно замечено: всему свое время - разбрасывать камни и собирать их, совершать поступки и предаваться размышлением над ними.

Идя от истоков своей жизни к ее устью, я старался вни­мательно, не упуская ничего существенного, проследить ее естественное движение в общем потоке времени, эпохи и понять, разобраться в том, что происходило со мной, да и не только со мной, за эти многие, многие годы.

Помогал мне в этом писатель Александр Иванов. Итак...
Глава I
Верный - начало моего детства

М

ое появление на свет, как мне потом расска­зывали, было тихим и скромным. Родители побаива­лись, чтобы меня не постигла участь их шестерых сыновей, моих старших братьев, умирав­ших вскоре после рождения или совсем в раннем возрасте. Поэтому они решили отметить это событие только небольшим кругом самых близких соседей - киргизов, казахов и татар, а не устраивать пышный той, ко­торый мог бы привлечь внима­ние злых сил.

Отец, Оторбай Куланбай уулу, пригласил на торжество молдо, он-то и дал мне имя - Каип Мухам­мед, означающее как бы нечто неземное, несуществующее и, следовательно, отторгающее смерть.

И все-таки боязнь потерять меня у родителей оставалась. На какие только ухищре­ния ни пускались они, чтобы меня не сглазили! Поскольку злые духи не тронули, оставили в покое мою старшую сестру Акиму, мама, надеясь обмануть их, стала одевать меня в дев­чоночье платье, не стригла волосы, заплетала косички, пра­вое ухо мне прокололи и надели золотую серьгу.

Сейчас я с улыбкой вспоминаю об этом, хотя тогда... Почти до пяти лет Акима постоянно находилась рядом со мной, обе­регала от неприятностей, старалась оградить от колкостей со стороны соседских мальчишек, для которых мой наряд был, ко­нечно, хорошим поводом позабавиться, позубоскалить. И толь­ко когда Акима вышла замуж, а была она на пятнадцать лет старше меня, я почувствовал себя уже более самостоятельным и перестал носить несвойственную мне одежду.

Та же причина побуждала моих родителей не отмечать в ту пору дни моего рождения. Но сами по себе и этот день, 22 ап­реля, и этот год, 1922, были для моей страны, для всей эпохи весьма знаменательными.

Родиться в один день с великим Лениным считалось хоро­шим предзнаменованием. Еще бы! Вождь революции, отк­рывший эру социализма, был примером для моего поколения. Уже после смерти Ленина этот день отмечался торжественны­ми собраниями и массовыми субботниками. Так что мне, ког­да я подрос, оставалось только присоединиться к этим мероприятиям. В свой день рождения вместе со всеми я обычно участвовал в субботнике по уборке территории, посадке де­ревьев, облагораживая, таким образом, свой родной город, а уж потом садился к накрытому в мою честь столу.

Ленинские субботники были доброй традицией, они спла­чивали людей, создавали атмосферу праздничного труда - с задорной песней, весельем. Жаль только, что уже перед зака­том социализма эта традиция выродилась, превратилась в своего рода обязаловку, а затем и вовсе угасла.

Что же касается 1922 года, то в нем выделяются два ру­бежных, полюсных события. 30 октября был установлен фашистский режим в Италии, а ровно через месяц после этого на Всесоюзном съезде Советов Сталин зачитал Декларацию об образовании СССР. Эти два события играли решающую роль на протяжения всего минувшего века. Рожденный одновременно с ними, я, когда по возрасту подошел мой черед, отп­равился воевать с фашизмом, до победного конца боролся за его уничтожение.

Судьба распорядилась так, что я пережил и распад СССР, пережил, правда, с печалью и тревогой в душе. До сих пор рассматриваю этот распад, как большую утрату, как серьезный просчет тех, кто стоял тогда во главе страны. Сделано это было вопреки воле народов большинства республик, в том числе и Кыргызстана. И потому особенно огорчительно.

Но вернемся к тем временам, когда я был еще мальчишкой и жил в городе Верный (так называлась нынешняя Алматы). Отец занимался предпринимательством, что позволяло нам не бедствовать, числиться в ряду вполне состоятельных лю­дей. Дома я его видел редко. Обычно он находился в разъез­дах. И не только по Киргизии, Казахстану, но и по Китаю -везде, где у него были налажены связи.

Коммерсанта, как волка, ноги кормят, - шутил отец. Высо­кий, худощавый, с черными усами и бородой, он был легок на подъем. Вечером сидит с семьей, друзьями за достарканом, ведет неторопливые беседы, а наутро открою глаза - его уже нет, Оторбай-ата уже в дороге. Вспомнится только, как сквозь сон слышалось позвякиванье уздечки, тихое ржанье его поджарого, тонконогого коня и удаляющийся цокот копыт по мощеной булыжником мостовой.

Он, как многие тогда и сейчас, промышлял торговлей. И, судя по всему, вел это дело толково, был расчетлив и удачлив, коммерция, очевидно, приносила неплохой доход. Он и брать­ев своих, Орозбека и Сулайманкула, многому научил, помог им встать на ноги, обзавестись хозяйством.

По тем временам дом наш, расположенный почти в центре Верного, был достаточно просторным, имел несколько комнат. Да и в комнатах было свободно - никакой мебели. Только низенький столик, который накрывался белой, в голубую по­лоску скатертью, когда садились вокруг него, поджав под се­бя ноги, обедать. Вдоль стен высились стопки разноцветных одеял, подушек, которых хватало, чтобы уложить спать десять-пятнадцать человек. Полы в доме были теплые, по толс­той трехслойной кошме мы с Акимой даже зимой ходили бо­сиком.

В прилегающем к дому большом дворе, огороженном не­высоким забором, стояла юрта. Рядом с ней простирало к не­бу свои корявые темные ветви урюковое дерево - единствен­ное на весь двор. Ранней весной оно бывало усыпано бело-ро­зовым цветом и создавало ощущение праздничности. Ну, а летом кто-нибудь из взрослых залезал на него и начинал изо всех сил трясти. Земля сплошь покрывалась желтоватыми, сочными плодами, многие из которых, ударившись, лопались пополам. Для детей это было объеденье, кожа на вздувшихся животах натягивалась, как на барабане. Соседские пацаны, которые прибегали сразу, едва раздавался стук урюка о зем­лю, наедались вволю и хвастались друг перед другом - кто звонче бьет ладонями по животу.

У нас останавливались приезжие из Каракола, Токмока, Таласа, кто-то на один день, кто-то до тех пор, пока не завер­шал свои дела. В основном, это была молодежь. Когда, очутившись в Верном, они спрашивали, где можно переночевать, им обычно отвечали: "Идите к Оторбаевым" или "Казан у Оторбаевых полон для гостей". Вот к нам все и поворачива­ли. Запросто, безо всяких церемоний.

Молодежь знала: у Оторбаевых всегда можно найти и еду, и крышу над головой. Это здорово облегчало жизнь моло­дым. Особенно, если им предстояла учеба, и каждый грош в кармане был на счету.

То было время НЭПа, предложенной Лениным новой эко­номической политики, благодаря которой, дав волю предпри­имчивым людям, государство намеревалась начать резкий экономический подъем. Так оно и вышло. Тогдашних темпов роста в стране Советов никто в мире до сих пор превзойти не смог. Спустя десятилетия, во второй половине восьмидеся­тых, Горбачев попытается повторить ленинский план, однако эффект получится несравнимо ниже. И экономическая почва, и люди будут другие. Перефразировав Гераклита, можно ска­зать, что в историю, как в одну и ту же реку, нельзя войти дважды, с одинаковым результатом.

Тяга к предпринимательству, желание учиться, чтобы стать полезным своему народу, - все это в СССР, делавшем свои начальные шаги, находило отзвук почти в каждой семье. В городах жизнь бурлила, да и в селах постепенно выходила из привычных болотистых берегов. Люди больше общались, интересовались политикой, культурой, перестали опасаться друг друга, как в первые годы после революции. Они еще не знали, что это ненадолго...

Помимо близких отцу по роду занятий предприимчивых людей останавливались в нашем доме, когда мы жили в Вер­ном, и Касымалы Баялинов, и Жусуп Абдрахманов, и Токчо-ро Джолдошев... Какие разговоры они вели, какие захватыва­ющие планы они строили! И не только своей собственной жизни, но и жизни всей родной Киргизии.

Интересно, что не будь мои родители такими гостеприим­ными, хлебосольными, и моя судьба могла бы повернуться по-иному. Токчоро Джолдошев был семнадцатилетним парнем, когда, впервые заглянув к нам, познакомился с Акимой, в ту пору совсем еще девчонкой. Никто и думать не думал, что спустя несколько лет они поженятся, а потом и меня заберут к себе.

Естественно, все заботы по дому ложились на плечи мате­ри. С утра до вечера ей приходилось готовить еду, мыть посу­ду, заниматься уборкой, обстирывать домашних.

Все у нее ладилось, все делалось быстро, как бы само со­бой. Я-то маленький был, а сестра говорила, что ни разу не слышала, чтобы мать жаловалась, упрекала отца: вот, мол, из-за твоих гостей я без конца верчусь, верчусь, ни сна нет, ни отдыха. Ведь у кыргызов испокон веку все по дому делают женщины. И она воспринимала многочисленные заботы не как тяжкое бремя, а как неотъемлемую часть самой жизни.

Говорили, что из всех снох моего деда Куланбая мать бы­ла самой трудолюбивой. За это она пользовалась общим рас­положением, все хорошо к ней относились, особенно родители мужа. А я, вспоминая маму, более подходящим, более точ­но определяющим ее характер считаю слово - трудовая. Именно трудовая, а не трудолюбивая. Ведь чтобы любить, на­до свой труд ценить, она же не замечала своего труда, просто жила им, как воздухом, по-другому и не умела.

Нам часто приходилось переезжать. И везде, будь то боль­шая квартира или крохотный сарайчик, мама все так устраи­вала, создавала такой уют, что мы сразу чувствовали себя до­ма, в своей родной обстановке.

А еще она была стройной и красивой, как все матери на свете. И имя у нее, дочери Байтерека, было редкое, звучное и красивое - Данапия...

Что я знаю о прошлом своих родителей? К сожалению, очень мало. Мои сведения отрывочны и скупы. Оба они из Ке-мина. По тогдашним обычаям их поженили, когда матери бы­ло 14 лет и примерно столько же - отцу. Все за них решали родители - где, когда и как провести той, кого на него пригла­сить.

Мать рассказывала, как они с отцом участвовали в состя­заниях "Кыз-куумай" - обязательных на свадьбах конных скачках молодоженов, без которых не проходило ни одно тор­жество такого рода. "Кыз-куумай" считался своеобразным символом соединения молодоженов.

По традиции с определенного места вперед выезжает де­вушка, а уж потом джигит. Иногда девушка специально при­держивает коня, тем самым как бы показывая, что очень силь­но хочет выйти замуж. Моя мать не собиралась поддаваться. Она сразу пришпорила коня и, как рассказывала, честно пыталась умчаться от отца. Но он все-таки сумел догнать ее и слегка хлестнуть камчой, что означало победу жениха - он одержал верх и невеста должна ему покориться.

Знать, неплохой наездник был мой отец. Потому как во время состязаний победу приносит не столько резвость и вы­носливость скакуна, сколько ловкость и сноровка всадника в управлении конем. Передержал коня - проиграл, не удержал его - тоже проиграл. Умение найти, как говорится, золотую середину, важно и для джигита.

Мне почему-то подумалось, что случается нечто подоб­ное, когда родители выпускают детей из-под своей опеки. Ранняя свобода может разбаловать, распоясать ребенка; мно­го тогда печали и хлопот доставит он родителям. А с другой стороны, если слишком долго ребенок находится под неу­сыпным контролем - жди беды, не станет он самостоятель­ным человеком, будет вечно за материнскую юбку цеплять­ся.

Наверное, у моих родителей было в этом смысле особое чутье, знали они меру и толк в воспитании. Несмотря на ран­нюю смерть отца, на то, что потом мать воспитывала меня с сестрой одна, мы не подкачали, выросли, как мне представля­ется, людьми достойными своего времени.

Еще меньше, чем о родителях, я знаю о своем деде Кулан-бае. Был он современником знаменитого Шабдан-батыра, вместе с ним совершал хадж в Мекку. А хадж тогда совер­шался либо пешком, либо на коне. Тысячи километров пути через пустыни и горы выдерживали только мужественные, сильные телом и духом люди. Должно быть, крепко верили они в Аллаха, потому и решались на хадж. Это не то, что ны­не: сел в комфортабельный самолет - и через три часа ты уже на месте. Тут человеком может двигать не столько истинная вера, сколько любопытство или амбиции, поддерживаемые тугим кошельком. Через многие десятилетия мне самому до­ведется узнать сколь различны устремления тех, кто направ­ляется в Мекку.

Несмотря на все трудности тогдашнего пути, Куланбай-чон ата не ограничился одной поездкой в это святое для мусульман место. Через несколько лет он отправился туда опять. Но во время второго хаджа, находясь уже в почтенном возрасте, дед умер. Знаю также, что был он волостным управителем Чон-Кеминской долины, пользовался уважением среди кеминских племен.

Как ни жаль, но нет у меня достоверных сведений о моей бабушке по отцовской линии. Она ушла из жизни, когда я был еще совсем маленьким, а после мне некому было о ней рассказать. Или, возможно, я проявил для этого недостаточную пытливость...

Напрашивается вопрос: как же мои родители, имеющие корни в Кемине, оказались совсем в другом краю, в городе Верном? С этим связана большая история. Правда, о том, как коснулась эта история моих отца и матери, мне тоже извест­но лишь в самых общих чертах.


Как родители оказались в Китае
Всю жизнь большинству моих сородичей поломал 1916 год. До этого в недрах народа зрело недовольство. Оно поднималось медленно и неотвратимо, как поднимает­ся кипящее молоко. Всему виной была несправедливая колони­альная политика российского царизма. Коренные жители, кыргызы, всячески притеснялись. У них изымались лучшие земли и передавались переселенцам, прибывающим сюда из России да Украины.

В результате сложилось положение, когда, скажем, в Пржевальском и Пишпекском уездах русские и украинцы, составляющие около четверти всего населения, имели почти семьдесят процентов пахотной земли.

Кому понравится такая диспропорция? Даже Туркеста­нский генерал-губернатор Куропаткин признавался тогда, что кыргызы были самыми бесправными в пользовании землей. За долги уездным властям у них в первую очередь отни­мали и продавали тем же переселенцам земельное имущест­во. Вот и началось, постепенно усиливаясь, брожение среди кыргызов.

А тут еще появился царский указ от 25 июня 1916 года о мобилизации мужчин из местного населения на военно-тыло­вые работы. Этот указ сработал как факел, поднесенный к пороховой бочке. И без того кругом беднота, а заберут са­мых крепких мужчин, что останется? Ложиться и поми­рать? Нет, с этим никто не хотел мириться.

В Чуйской долине восстание вспыхнуло в начале августа в районе Беловодска, Пишпека и Токмака. Затем перекинулось на Атекинскую и Сарыбагышскую волости Кеминской доли­ны. И вскоре заполыхало повсеместно - от Оша до самого Пржевалъска.

Опыт показывает: одна несправедливость рождает дру­гую, а та, в свою очередь, третью, еще более чудовищную. Небеса даруют нам равновесие, а люди, нарушив его, никак не могут остановиться. И страдают, как правило, не те, кто нарушает, а те, кто оказывается под боком у самих обижен­ных.

Восставшие не могли добраться до ставленников царя, которые проводили политику перекосов и жестокого гнета. Их гнев обрушился на простых переселенцев, на тружеников. Колониализм царизма восставшие отождествляли, увы, со всеми пришлыми русскими и украинцами, живущими здесь, работающими на этой земле. Трагичными были последствия внезапных нападений повстанцев на переселенческие поселки. Немало погибло ни в чем не повинных людей.

Но куда более жестокой и кровавой была карательная ак­ция. Восстание было разгромлено, его участники уничтоже­ны, однако царские войска продолжали бойню. Вооруженные пулеметами и артиллерией, они легко подавляли сопротивле­ние по сути безоружных людей, имеющих в лучшем случае "мильте" - ружье с фитилем. Каратели даже не брали повстанцев в плен, а их зимние стоянки безжалостно разоряли. По пути расправлялись они и с населением аилов.

Свободолюбие и терпимость в крови у моего народа. Но какой выход оставался у тех, кто не хотел быть истреблен­ным и, вместе с тем, не имел возможности сопротивлять­ся? Какое-то время еще жила надежда на то, что войска прекратят насилие, перестанут убивать мирных жителей. Но каратели, словно закусив удила, никого не щадили. Оста­валось одно - бежать от них как можно дальше, за триде­вять земель, где они не смогут достать. Оставалось бе­жать в Китай. Вместе со всеми устремились на чужбину и мои родители.

Ни в каких восстаниях ни отец, ни мать не участвовали. Они работали, растили детей. Хоть и была жизнь в Кемине трудной, но это был их родной край, и они думали, как всегда думается в таких случаях, что со временем станет лучше. Однако наступил час, когда им пришлось бросить все нажи­тое и отправиться в неизвестность.

Толпы народа покидали родные места. А их преследова­ли, в них стреляли. По подсчетам туркестанских чиновников, коренное население Северного Кыргызстана в тот черный год сократилось на сорок с лишним процентов. Почти 150 тысяч человек бежало в Китай, было убито или пропало без вести.

Вместе с кеминцами, иссыккульцами уходили и мои ро­дители. Уходили через крутые горные перевалы и ледники. Весь этот путь устлан костями моих соплеменников. Кто-то угодил в пасть ледниковых трещин, кто-то сва­лился в обрыв, кого-то подстерегла болезнь. Но и те, кто выжил, как мои родители, находились в угнетенном состоянии духа. Ведь что может быть хуже, больнее, чем ! изгнание с родной земли... Сколько страданий, лишений выпало на их долю! Один за другим умирали их дети, мои братья, которых я так никогда и не увидел. А потом еще и мучительные скитания на далекой чужбине...

Только после Октябрьской революции, когда царизм был свергнут, моим родителям удалось вернуться в родные края. Но прежнее место их обитания оказалось полностью разграбленным. Они поселились сначала возле Токмока, а потом перебрались на казахскую территорию, в Верный.
Вот так эта трагедия кыргызского народа впрямую косну­лась моих родителей, а, значит, и меня самого. Они потеряли детей, а я - братьев. С тех пор отца преследовала болезнь, о которой он, как единственный кормилец, старался не гово­рить. Ему приходилось много работать. Но болезнь изнуряла, подтачивала его, чтобы однажды свалить, одолеть.

Вспоминая всю эту историю, я невольно думаю, какую важную роль в жизни народа играет его родная земля, какой бедой все может обернуться, когда кто-то пытается неспра­ведливо распорядиться ею, в ущерб этому народу. Ведь если бы царские чиновники наделяли переселенцев землей не воп­реки интересам кыргызов, изначально имеющих на нее права, а хотя бы соблюдали определенную паритетность и не допус­кали диких перекосов, то этой трагедии, думается, скорей все­го бы и не было.

Как скверно, что в последующем печальный опыт 1916 го­да властями Кыргызстана предавался забвению. Иначе не случился бы у нас 1990 год, когда в Ошской области несправедливый раздел земли, допущенный по вине руководства тогдашнего обкома партии, привел к раздору, кровавому конфликту между кыргызами и узбеками. Раздору, который с большим трудом удалось погасить.

Господи, разве можно быть столь беспамятными! Говорят, что умные люди учатся на чужих ошибках, а глупые - на собственных. Но мы-то даже из собственных ошибок не извлекаем должного урока!

И еще в этой же связи перед глазами такой, сравнительно свежий, эпизод. Мальчишка-кыргыз лет четырнадцати-пятнадцати дал пощечину своему русскому сверстнику за то, что делало царское правительство с кыргызами в 1916. Они о чем-то заспорили, и он влепил пощечину, дескать, в отместку за сотворенное царскими войсками зло.

Того мальчишку отругали старики. С тех пор, мол, сколько воды утекло. Да и не отвечает рядовой представитель одного народа за действие своих властей, направленных против дру­гого. Каждый отвечает за свои собственные действия.

Да, это так. И все-таки нужно учитывать, сколь длитель­ным может быть отчуждение между людьми разных нацио­нальностей, если в этой хрупкой сфере допускаются подоб­ного рода промахи, нарушения. Преднамеренного или неп­реднамеренного характера. Особенно, если они охватывают массы людей.

В своей жизни, чем бы я ни занимался, где бы ни работал, всегда старался помнить об этом. Для меня, прежде всего, -каков человек, что он из себя представляет, как личность, а уж потом все остальное. Вот почему, наверное, среди моих дру­зей и учеников - и кыргызы, и русские, и узбеки, и предста­вители других народов, населяющих наш Кыргызстан


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница