Жан Гронден. Герменевтика фактичности как онтологическая деструкция и критика идеологии. К актуальности герменевтики Хайдеггера



Скачать 172.51 Kb.
Дата13.11.2016
Размер172.51 Kb.
Жан Гронден.

Герменевтика фактичности как онтологическая деструкция и критика идеологии. К актуальности герменевтики Хайдеггера
Если в подзаголовке говорится об "актуальности" герменевтики Хайдеггера, то это не следует понимать в том смысле, будто старая, 60-летней давности, забытая концепция вновь завоевывает внимание, будто речь идет о возрождении старого учения из истории философии. В нашем случае актуальность герменевтики Хайдеггера означает, скорее, то, что данная герменевтика лишь сегодня обретает возможность найти адекватное понимание. Актуальность  это актуальность ранних хайдеггеровских лекций, в особенности изданной в 1988 г. Герменевтики фактичности из летнего семестра 1923 г. Даже если ее публикация и была отодвинута в тень широкой и насущной дискуссией о национал-социалистском прошлом Хайдеггера, не следует недооценивать ее значения. В самом деле: хотя философия Хайдеггера замысливалась и отчасти воспринималась как подготовка герменевтической феноменологии, еще и сегодня достаточно сложно  из-за скудости сведений по этой теме в Бытии и времени  достичь верного осознания того, что именно понимал Хайдеггер под герменевтикой (вот-бытия). Систематическая дефиниция и определение места герменевтики как заявления философской программы занимает менее половины страницы Бытия и времени (37) в конце посвященного феноменологии §7, который, однако, весьма обстоятелен в отношении всего прочего. Там можно узнать только, что "герменевтика" происходит от έρμενεύειν и, в соответствии с этим, употребляется Хайдеггером «в первоначальном значении слова, означающем занятие истолкованием». Объявив все прочие значения герменевтики производными, Хайдеггер добавляет, что герменевтика у него обретает первостепенный смысл «аналитики экзистенциалитета экзистенции», не давая однако более точного разъяснения соотношения герменевтики и аналитики. Таким образом, с течением времени аналитика экзистенции, герменевтика фактичности и онтология вот-бытия стали функционировать в качестве смутных синонимов того, что Бытие и время должно было предъявить. Невозможно было непосредственно выяснить, должна ли была герменевтика при этом иметь какой-то специфический смысл и в какой степени она намеревалась влиться в герменевтическую традицию, к тому времени мало известную за пределами дильтеевского круга и теологии.

Эта ситуация начала меняться с публикацией Герменевтики фактичности, так что благодаря ей могут проясниться особые герменевтические задачи Бытия и времени. С давних пор эту лекцию окружает особая аура. Тогдашние ученики Хайдеггера, такие как Гадамер, Бекер, Лёвит и другие, всегда говорили о ней с некоторой эмфазой. Сам Хайдеггер указывает на важность их программного наименования в сноске из Бытия и времени: «Авт. смеет заметить, что он неоднократно излагал анализ мира и вообще «герменевтику фактичности» вот-бытия в своих лекциях, начиная с зимн. сем. 1919/20 гг.» . Из этого замечания следует , что наименованием "герменевтика фактичности"  которое, пожалуй, не состоялось в Бытии и времени как terminus technicus  Хайдеггер объединяет все свои фрайбургские лекции с 1919/1920 по 1923 г., хотя это название устанавливается только с 1923 г. По всей видимости, эта лекция является конечным пунктом раннего фрайбургского развития Хайдеггера, следовательно, маркирует обретение им собственной философской позиции, которая будет воплощена в Бытии и времени. Значимость этой лекции летнего семестра 1923 г. была подчеркнута также тем, что поздний Хайдеггер вновь обратил на нее внимание в На пути к языку .

Благодаря этой лекции постепенно становится возможным отдать должное герменевтическим корням хайдеггеровского мышления. В немецкой философской рецепции об этих корнях догадывались с самого начала, как это явствует из герменевтически ведомой дискуссии о Бытии и времени у таких авторов, как Миш, Бекер, Гадамер, Больнов, Пёггелер и других. Немецкие исследования имеют теперь возможность удостоверить свои предвосхищения. Но для зарубежья эта лекция открывает новый континент. Под зарубежьем мы понимаем, прежде всего, близкую нам французскую традицию, в которой, как известно, хайдеггеровское мышление находит больший, чем где-либо, отклик, но где герменевтическая философия  вопреки или благодаря Рикёру  почти не известна. Шлейермахер, Дройзен, Дильтей и даже Гадамер редко обсуждаются или ассоциируются с Хайдеггером. Долгое время Хайдеггер рассматривался только как последователь Гуссерля и, позднее, — Ницше. Герменевтический аспект его феноменологии оставался всецело вне поля зрения.

В дальнейшем мы сосредоточим наше внимание на замысле лекции летнего семестра 1923 г. и ее программном названии. Что подразумевает Хайдеггер под "фактичностью", хорошо известно из более ранних лекций и, кроме того, освоено в историко-понятийном плане хайдеггеровскими исследованиями. Исходить надлежит из неокантианского контекста, в котором фактичность образует понятие, противоположное логичности (Logizität). В то время как логическое ориентируется на всеобщее и вневременное, фактичность нацелена на временное, случайное, индивидуальное, конкретное, однократное, неповторимое. В это общепонятийное противопоставление встраиваются ранние лекции Хайдеггера, когда они наименованием "фактичность" охватывают дотеоретическую жизнь, конкретно данную и проживаемую. Но подлинно хайдеггеровского звучания фактичность достигает лишь с тематизацией, прежде всего, конкретной личной истории человека. В качестве фактичности рассматривается экзистенция как данная, т.е. экзистенция, жить и "быть" которой имеет всякий. Транзитивное "иметь быть" (Zu-sein) представляется здесь решающим. Фактичность, о которой говорит Хайдеггер, есть фактичность данной экзистенции, которая имеет сформировать себя как неизменно собственную. Человеческое вот-бытие характеризуется своим бытием-возможным (Möglichsein), т.е. тем обстоятельством, что оно имеет быть своей жизнью как всегда его собственной и таким вот образом схваченной. В герменевтике фактичности речь идет, прежде всего, о том, чтобы указать на эту возможность всегда собственной экзистенции. Это определение фактичности отчетливо выступает на первый план в интересующей нас лекции летнего семестра 1923 г.: «Фактичность есть обозначение для бытийного характера “нашего” “собственного” вот—бытия. Точнее, выражение означает: каждый раз (jeweilig) это вот—бытие (…), поскольку оно в меру бытия имеет "место" (ist “da”) в своем бытийном характере. Иметь место (dasein) в меру бытия означает: первоначально, никогда не в качестве предмета созерцания (…), но для себя самого вот—бытие имеет место (ist da) в как своего собственнейшего бытия. (…) Будучи всегда собственным, вот-бытие не означает изолирующего ограничения рассматриваемым извне одиночкой и, следовательно, одиночками (solus ipse), но "собственность" (Eigenheit) — это как бытия, указание пути возможного бодрствования (Wachsein)».

Таким образом, фактичность указывает на данную экзистенцию ввиду ее виртуального, присущего ей возможного бодрствования. Зачем же нужна герменевтика этой фактичности? Какова роль "герменевтического" в хайдеггеровском указании на фактичную жизнь? Во-первых, как способ подхода герменевтика намерена указать на то, что способно истолковывать и что нуждается в истолковании (15) в плане ее "предмета", т. е. фактичности. В истолковании нуждается фактичность, поскольку в ней речь идет о колеблемом бодрствовании, которое чаще всего упускается или скрывается и только в силу герменевтического осмысления способно всплыть на поверхность сознания. Этим объясняется хайдеггеровская ссылка на изначальное значение έρμηνευειν как истолковывание (которая затем воспроизводится в Бытии и времени безо всякого обоснования) — дабы выдать свое "занятие" за первичное истолковывание. Эта ссылка Хайдеггера, по-видимому, направлена против доминирующего со времен Шлейермахера и Дильтея воззрения, согласно которому герменевтика представляет собой учение об искусстве истолкования. Для Хайдеггера же герменевтика  само истолкование, а не , например, методология.

Кроме того, Хайдеггер выделяет один особенный аспект , а именно извещение. Центральное значение извещения Хайдеггер будет находить также в словах . Поэтому о Peri hermeneias Аристотеля Хайдеггер пишет: «Оно трактует о  в его основной функции раскрытия и ознакомления с сущим. В соответствии с только что замеченным название абсолютно уместно» (10). В этом отношении и в равной мере указывают на функцию : «прежде тайное, сокрытое делать несокрытым, явным (offen da), имеющимся в распоряжении» (11). Таким образом, извещение герменевтики намеревается вскрыть нечто сокрытое.

Теперь становится совершенно ясно, почему фактичность нуждается в особенном извещении. Особенное извещение требуется  согласно девизу феноменологии, который не случайно вводится в тесной связи с герменевтикой не только в этой лекции, но и в Бытии и времени,  только если раскрываемое сокрыто. Цель и необходимость герменевтики состоит в борьбе с самосокрытием фактичности. На герменевтику с давних пор возлагается основная задача способствовать предотвращению недоразумения. Хайдеггер исходит из того, что человек хронически не понимает и упускает себя  обстоятельство, которое в ранних лекциях именуется упадком (Ruinanz), а в Бытии и времени экзистенциально фиксируется как падение (Verfallen). Истоки этой почти фрейдистской идеи, пожалуй, теологического свойства, однако она удостоверяется феноменологически тем, что человек имеет склонность отдаваться во власть публичной истолкованности "кем-то" („Man“) вместо того, чтобы брать на себя свою собственную экзистенцию. То, что здесь происходит Хайдеггер недвусмысленно называет «самоотчуждением» (15) вот-бытия, против которого мобилизуется герменевтика.

Отчего же «самоотчуждение»? Разве это не естественно для человека — оставлять себя на кого-то? Хайдеггеровский ход мыслей здесь поразительно строг. Отдавая себя во власть истолкованности кем-то, вот-бытие становится чуждым себе в той мере, в какой оно себя в качестве вот-бытия как раз таки не осознает, т. е. в качестве сущего, которое (транзитивно) имеет быть своим собственным вот, своей собственной разомкнутостью. Говоря иначе: поскольку вот-бытие отличается тем, что открыто для своего собственного умения-быть (Seinkönnen), т. е. способно осознать свою свободу, оно закрывает себя для высветленного умения-быть, которым оно является в качестве вот-бытия, до тех пор, пока оно некритично отдает себя в руки чуждому определению кем-то. Таким образом, устранение диалога с самим собой, составляющего вот-бытие, может быть по праву названо самоотчуждением.

Итак, мыслительные усилия Хайдеггера концентрируются на задаче обеспечить подступ к этому вот-бытию, которое как бытие-возможным есть не "предмет", а бытие-к…, умение-быть, задача для самого себя. Именно с этой целью вводится герменевтика фактичности. Она печется о том, чтобы известить вот-бытие об этом бытии-возможным, т.е. обнаружить вот-бытие ему самому как сущее, которое как таковое не может стать «предметом индифферентного теоретического образа мыслей» (3). Оппозиция теоретическому опредмечиванию человека заявляется в самом начале лекции. Объективирующий, безразличный, свободный от точек зрения взгляд теоретика, предостерегает Хайдеггер, «загораживает подступ к решающему в контексте философской проблематики сущему: вот-бытию, из которого и для которого философия есть» (там же). Подступ преграждается, ибо данное вот-бытие, как его намерена формально указать герменевтика, не есть нечто, что способно оставить вот-бытие безразличным.

Герменевтика фактичности представляет собой как раз таки упразднение научного принципа непредвзятого рассмотрения. Вовсе не имея намерения быть наивным и некритичным, данное упразднение осуществляется во имя критичного мышления. Ибо вместе с лозунгом парящей в воздухе объективности (вероятно, здесь подразумевается Вебер)  таков интересный аргумент Хайдеггера  именно «некритичность была бы возведена в принцип» (82). Критика может иметь место только в той мере, в какой созерцающий или исследующий, будучи задетым (als getroffener), вводит самого себя в суть дела (in die Sache). Тем самым, по Хайдеггеру, свобода от точек зрения приравнивалась бы «всеобщему упразднению критичных вопросов» (там же). Герменевтика фактичности, стало быть, понимает себя в качестве принципиальной философской критики некритичности традиционной трактовки человека. Намеренно парадоксальным образом данная герменевтика имеет своим предметом неопредмечиваемое вот-бытие человека. Ее задача состоит в том, чтобы деструировать трактовку человека как объекта индифферентной теории и на ее месте учредить бытие человека как специально принимаемое на себя умение-быть.

Поэтому из оппозиции объективирующему, овеществляющему и в этом отношении отчуждающему самосознанию человека проясняется необходимость подчеркнуто истолковывающего, высветляющего историю сокрытий, извещения, стало быть, герменевтики фактичности, которая, так сказать, напоминает данной экзистенции о ней самой: «Герменевтика имеет задачей делать доступным неизменно собственное вот—бытие в его бытийном характере самому этому вот—бытию, извещать о нем его самого, расследовать то самоотчуждение, под давлением которого вот—бытие находится» (15). Таким образом, ранняя герменевтика Хайдеггера постоянно берет тон критики идеологии, которая ввиду требующего специального завоевывания бодрствования (Wachheit) восстает против самоотчуждения вот-бытия. «Темой герменевтического исследования является всегда собственное вот—бытие, а именно как герменевтически опрашиваемое на предмет его бытийного характера с прицелом на то, чтобы сформировать коренное (wurzelhafte) бодрствование в отношении его самого» (16). Постоянно повторяющееся понятие требующего завоевания бодрствования есть та ось критики идеологии, вокруг которой вращается вся лекция.

Хайдеггеровский анализ намеренно остается формальным, вернее, формально-указующим. Его задача не в том, чтобы назвать конкретные, например, социальные формы самоотчуждения, а в том, чтобы указать на (должную быть заполненной каждым) вакансию бодрствования, дремлющего в основной конституции человека как вот-бытия. Ведь известный по ранним лекциям термин "формальное указание" нацелен на то, чтоб ввести в ситуацию решения, чьи неизменно конкретные контуры остаются неопределенными, поскольку их определение должно быть возложено на данного вот-существующего (der Da-seiende). В самым деле, бодрствование должно совершаться как самостоятельный акт, противодействующий самоотчуждению.



В этом пункте обнаруживается особое затруднение, связанное с научными притязаниями подобной герменевтики фактичности. На протяжении всей лекции происходит борьба с отчуждающим господством научно-теоретической точки зрения, однако ради того, чтобы овладеть "дотеоретическим" оставляемой на самое себя фактичности. Как бы ни был прав Хайдеггер, утверждая, что по ходу теоретизирования фактичная жизнь подвергается самоотчуждению, не следует забывать, что герменевтика фактичности сама разрабатывает теорию, претензия которой состоит в том, чтобы быть не конкретно-фактичной, а исключительно всеобщей и понятийной. Философски характеризовать вот-бытие как возможное бодрствование и заботу — не то же самое, что находится в конкретной ситуации фактичной заботы о вот-бытии. И хотя Хайдеггер отчетливо осознает эту трудность, она так и не была разрешена им удовлетворительным образом. Краткое предложение свидетельствует об этом: «В герменевтическом понимании не существует "всеобщего" помимо формального» (18). Но разве именно это "формальное" не составляет всеобщего, которым занята герменевтика фактичности на чисто понятийной почве? Подводить экзистенцию к конкретному решению  не дело герменевтики как таковой, поскольку конкретное решение всегда должно оставаться задачей соответствующей экзистенции. Герменевтика фактичности в лучшем случае предоставляет для этого "формально-указующие" понятия, которые как таковые являются не конкретными и определенными, а философскими и всеобщими.

То, что Хайдеггер, по-видимому, не в полной мере справился с этими затруднениями 1923 г., проявляется в колебаниях лекции в отношении философского статуса герменевтики фактичности. С одной стороны, эта герменевтика объявляется подлинным путем философии: ведь первоначальный, жизненный мотив философии проистекает из «обеспокоенности за собственное вот-бытие». С другой стороны, Хайдеггер достаточно последователен, чтобы признать, что чисто формальная ориентация герменевтики запрещает ей ставить себя на место соответствующей экзистенции. Дабы избежать этой апории, Хайдеггер прибегает к трюку с размещением герменевтики за пределами философии: «Со своей стороны, я предполагаю  если подобное личное замечание допустимо,  что герменевтика отнюдь не философия, а что-то весьма предварительное и, конечно же, в высшей степени специфическое: дело не в том, чтобы как можно скорее с нею покончить, а в том, чтобы как можно дольше на ней задержаться» (20). Ясно, что это признание скорее усиливает апорию, нежели разрешает. Если герменевтика — философия, она остается привязанной ко всеобщему и понятийному. Но поскольку она стремится отмежеваться от "теоретического", чтобы достичь конкретного вот-бытия, она учреждается вне "философского". Правда, следует остерегаться стремления пригвоздить хайдеггеровские лекции к неразрешимым апориям. Ведь Хайдеггер, осознававший свои теоретические трудности, не обнародовал своей лекции и долго это откладывал, пока не опубликовал более зрелого сочинения — Бытия и времени , — в котором он последовательнее высказывался в пользу универсального притязания философии. Тем не менее, еще в одном предложении из лекции летнего семестра 1923 г. дается намек касательно направления, в котором следовало бы искать решение апории философской герменевтики фактичности, не желающей именоваться философией: «Сама герменевтика не есть философия; она хотела бы лишь предложить нынешним философам для "благосклонного рассмотрения" один предмет, поныне пребывающий в забвении» (20). Это высказывание доводит апорию именно до той точки, где она, возможно, устраняется: хотя герменевтика и не философия, тем не менее она все же хотела бы внести вклад в философию, напоминая философам об одном "забытом" предмете. Как такой вклад герменевтика nolens volens все-таки — философия. Если же, с другой стороны, она выглядит антифилософски, то это означает лишь, что, прежде всего, герменевтике надлежит инициировать самокритику философии (самокритику, из которой не ясно, почему она должна быть несовместима с философией, ведь она постоянно исходила от лучших философов, достаточно только вспомнить об Аристотеле, Канте или Витгенштейне). Согласно этому, герменевтику позволительно определить как философскую самокритику философии. Поэтому ей надлежит принять форму деструкции (прежней) философии. Хайдеггер сам высказывает это без обиняков: «Герменевтика есть деструкция!» (105, см. также 48). Уже в 1923 г., как и позднее в Бытии и времени, деструкция означает: критический демонтаж (Abbau) традиции, поскольку ее понятийность заслоняет подступ к вещам. «Раскрытие истории сокрытий» (75) становится, таким образом, «основной задачей философии» (при этом вновь констатируется, что герменевтика все же желает быть философией). Эта деструкция критически обращена против «неисторичности феноменологии» (75) и даже всей метафизики. Данная историческая деструкция составляет подлинный вклад герменевтики в феноменологию. Подобная деструкция, естественно, является истолкованием, извещением, ставшим необходимым, поскольку речь здесь идет об обнаружении сокрытого. Не в последнюю очередь сокрытыми здесь оказываются само сокрытие и его история.

Теперь мы лучше подготовлены к тому, чтобы оценить систематическую актуальность ранней герменевтики Хайдеггера и выделить ее на фоне современных герменевтических течений. В семидесятых годах философская герменевтика зачастую рассматривалась как антипод критики идеологии, в восьмидесятых — как противник деструкции. Однако наиболее существенные контроверзы философии последних двадцати лет звучат таким образом: герменевтика versus критика идеологии (Гадамер против Хабермаса), герменевтика versus деконструкция (Гадамер и Хабермас против Деррида). Между тем на примере ранней герменевтики Хайдеггера можно убедиться, что эти противоречия большей частью надуманы. Мы видели, что герменевтика фактичности являет собой изначальную форму критики идеологии, выступая против объективирующего самоотчуждения человека во имя самостоятельно завоевываемого бодрствования. В той мере, в какой герменевтика инициирует самокритику философии и проясняет историю сокрытий европейской онтологии, она уже характеризуется как деструкция (не случайно же оба направления мысли восходят к Хайдеггеру). Герменевтика фактичности, критика идеологии и деструкция еще у раннего Хайдеггера образуют органическое, связное единство.

II

В заключение мы хотели бы еще вернуться к названию лекции летнего семестра 1923 г. Как известно, "герменевтика фактичности" представляет собой лишь подзаголовок, или, вернее, заголовок заключенный в скобки. Полное название лекции: «Онтология (герменевтика фактичности)». В послесловии издательницы этой лекции можно прочесть, что выбор заголовка "онтология" «темен и случаен» (113). Первоначально Хайдеггер заявил курс как логику. Но так как один из его фрайбургских коллег также намеревался читать курс о логике, Хайдеггер задним числом решился на другое, как кажется, первое попавшееся название: «Ну, тогда онтология» (113).



Возможно, этот анекдот соответствует действительности, однако остается вопрос, может ли у Хайдеггера выбор такого термина как "онтология" быть «темным и случайным». Этим вопросом нам хотелось бы выразить свой вотум недоверия многим толкованиям Хайдеггера, рассматривающим тему бытия как сравнительно инородное тело в хайдеггеровском вопрошании. Это беспокоящее "бытие" есть якобы что-то вроде неустраненного метафизического остатка в Хайдеггеровой философии. Открытие того, что вопрос о бытии отсутствует в ранних фрайбургских лекциях, где речь идет единственно о человеческой экзистенции, инициировало эту трактовку, ставшую за последнее время весьма распространенной. В этой связи возникло даже подозрение, будто Хайдеггер намеревался исключить самые ранние лекции из собрания сочинений , поскольку в них еще не было вопроса о бытии и они грозили выставить начало его мыслительного пути в чересчур "экзистенциалистском" свете. Хайдеггер-де предпочитал стилизовать себя в своих автобиографических сообщениях исключительно как мыслителя бытия: с тех пор, как он в гимназические годы натолкнулся на вопрос о бытии в диссертации Брентано об Аристотеле, он будто бы неотступно размышлял о бытии и метафизике Аристотеля. Ранние лекции разъяснили бы нам, что все это не так и это как-то сказалось бы на понимании его философии и ее «истории сокрытий».

Возможно, самостилизация имела место. Но у какого философа, даже у какого человека, ее нет? Чего мы хотели бы избежать, так это трактовки, согласно которой бытийный вопрос выступает чем-то вроде невыявленного метафизического пришельца в изначальном вопрошании Хайдеггера. Это мнение можно встретить не только у постмодернистских мыслителей, таких как Деррида или Ваттимо, пригвождающих к позорному столбу все, что у Хайдеггера производит впечатление метафизического остатка. Его все чаще можно найти и у лучших феноменологических интерпретаторов Хайдеггера. Отто Пеггелер уже упоминался. Клаусу Хельду также некуда деть хайдеггеровские «в плане аргументации малопонятные возобновление и трансформацию аристотелевского вопроса о бытии» . Главный пункт обвинения состоит в том, что «хайдеггеровский бытийный вопрос был инициирован из внефеноменологических оснований, прежде всего в результате присоединения к Аристотелю». Одним словом: вопрос о бытии  и это был бы воистину хайдеггеровский аргумент  "нефеноменологичен".

В противоположность этому имеющаяся теперь герменевтика фактичности позволяет нам заново познать феноменологическое начинание бытийного вопроса как бы из первых рук. Мы видели, что герменевтика фактичности начинает философскую борьбу с самоотчуждением человека. Обнаружилось, что сама эта герменевтическая деструкция не вступает в ту область, которую тематизирует, так как, будучи формальным указанием, остается на высоте понятия. Ее оппозиционность затрагивает, прежде всего, неудовлетворительность традиционной философской понятийности в отношении фактичности человека. Хайдеггер находит необходимым констатировать, что классическая трактовка самости и существа человека ориентирована на понятийность, скроенную по миру наличных вещей. Согласно этой понятийной системе, вещь являет собой неизменную сущность, обремененную свойствами, которые можно объективно наблюдать посредством «индифферентного теоретического образа мыслей» (3). Хайдеггер же полагает, что подобное понятийное наследие закрывает подступ к вот-бытию, которое как раз таки и не может быть для себя индифферентным предметом (там же). Стало быть, для герменевтики фактичности речь идет о более соразмерном самой сути дела способе подхода к бытию человека.

Ее основной тезис гласит, что в философской традиции бытие человека измерялось и определялось по бытию наличных вещей, будто бы человек представляет собой просто предмет среди всего прочего, вечные предикаты которого могут быть доступны безразличному теоретическому рассмотрению. Хайдеггер не без оснований считает, что данный род рассмотрения имеет исторические корни, простирающиеся вплоть до основных решений греческой онтологии у Платона и Парменида. Трактовка бытия как неизменного присутствия, предоставляющего себя свободному от точек зрения , и в самом деле лежит в основе греческой онтологии. Кроме того, Хайдеггер убедительным образом проследил ее воздействие вплоть до феноменологии своего учителя Гуссерля. Теперь же он исключительно феноменологически спрашивает себя, адекватно ли это онтологическое предвосхищение самой вещи, т.е. фактичному человеку. В этом состоит точный смысл критики Гуссерля (его упущения вопроса о бытии), равно как и необходимого возвращения к Аристотелю и грекам, ибо ведь на их долю выпали важнейшие решения метафизики.

Хайдеггеровская постановка вопроса о бытии отнюдь не прихотливое возобновление схоластической проблематики, как это пытается внушить Хельд, а в высшей степени критичное рассмотрение скрытых, нефеноменологических предпосылок феноменологии и философской традиции. Спрашивать о бытии  этому учит нас лекция 1923 г.  не значит по-аристотелевски спрашивать о едином смысле бытия истинным, бытия присущим и бытия возможным. Спрашивать о бытии, значит ставить вопрос о верном подступе к бытию вот-бытия, подступе, отдающем должное его фактичности, его конкретной экзистенции.

Абсолютно неверно понимают Хайдеггера в том случае, когда все это считают нефеноменологической, совершенно чуждой его собственным интуициям экзистенции, и искусственной постановкой вопроса. Лекция летнего семестра 1923 г. свидетельствует об обратном. Она многократно демонстрирует, что задача герменевтического исследования состоит в том, чтобы опрашивать всегда собственное вот-бытие «с прицелом на то, чтобы сформировать коренное бодрствование в отношении его самого», с прицелом «на его бытийный характер» (16). Поэтому наипервейшая цель герменевтики фактичности состоит как раз в том, чтобы разработать этот специфический «бытийный характер» вот-бытия и отгородить его от классического, неконтролируемого и неисторичного, понимания бытия.



Не в последнюю очередь актуальность ранней герменевтики Хайдеггера заключается в том, что в данной постановке вопроса и в данном противопоставлении она позволяет узреть подлинный первоначальный исток вопроса о бытии. "Онтология" отнюдь не была неожиданно привита герменевтике, первоначально экзистенциально ориентированной, которая была феноменологичнее без вопроса о бытии. Если мыслить последовательно, герменевтика и онтология связаны друг с другом самым тесным образом. Герменевтика как деструкция затрагивает основные онтологические решения метафизики. В довершение всего об этой взаимосвязи сигнализирует двойное название «Онтология (герменевтика фактичности)», из которого в конце концов проистекло Бытие и время. Вполне возможно, что Хайдеггер в этом семестре намеревался читать курс о "логике", ибо извещение логоса вбивало бы критический гвоздь его герменевтики в самую точку. Но то, что он все-таки остановился на названии "онтология", имея в распоряжении целый ряд других формулировок, несомненно, нельзя назвать ни "темным", ни "случайным".


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница