Исследование символики разума, ритуала и искусства



страница17/27
Дата10.05.2016
Размер4.51 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   27
Но побуждающей силой человеческого ума является страх, порождающий настоятельное требование безопасности в этом запутанном мире — требование картины мира, которая соответствует любому опыту и дает каждому человеку определенную ориентацию среди ужасающих сил природы и общества. Объекты, которые воплощают такое понимание, и действия, которые их выражают, сохраняют и повторяют, непосредственно, конечно, более интересны, более серьезны, чем работа.
Универсальность тех понятий, которые религия пытается сформулировать, привлекает в сферу ритуала всю природу. По-видимому, неправильно направляемые усилия дикарей на вызывание дождя при помощи танцев и барабанов вовсе не являются практическими ошибками; они являются ритуалами, в которых дождь играет свою роль. Белые наблюдатели танцев дождя у индейцев часто комментировали этот факт тем, что в чрезвычайно большом количестве случаев «результатом» действительно были ливни. Другие, в более циничной манере, замечали, что лидеры танца знали погоду настолько хорошо, что, рассчитав танец по времени, вплотную могли приблизиться к грядущим погодным изменениям и симулировать «создание дождя». Это, весьма вероятно, может быть случайностью; однако оно не является чистым надувательством. «Магический» эффект — это тот эффект, который завершает ритуал. Ни один дикарь не пытается вызвать снежную бурю в середине лета и не молит о созревании фруктов в совершенно неподходящий сезон, как он действовал бы, если бы считал свой танец и молитву физическими причинами таких событий. Он танцует с помощью дождя, он призывает стихии сыграть свою роль, поскольку о них думают как о присутствующих поблизости и пока всего лишь безответных. Это объясняет тот факт, что нет никаких доказательств того, что прошлые неудачи отбивали охоту к такой практике; ибо если небеса и земля не отвечали дикарю, ритуал просто не доводился до конца; следовательно, он не был «ошибкой». Его провал мог быть исправлен обнаружением некоторых смягчающих обстоятельств, некоторых «противодействующих чар», что объясняет неудачу в достижении обычной кульминации. В приемах колдовства нет никакого злого умысла, чтобы обеспечить людей ответами на магические взывания, или даже симулировать их; ибо самая важная добродетель ритуала заключается не столько в его практическом, сколько в религиозном успехе. «Создание дождя» может с большой вероятностью начаться во время празднования в честь надвигающегося после длительной засухи ливня; очевидно, что первый предвестник — облака — приветствуется с горячими мольбами, возбуждением и подражательными действиями. Ритуал развивается в то время, пока своенравные небеса принимают свое решение. Его последовательные действия отмечают стадии приближения грозы. Его действительная суть — способность ясно выразить связь между человеком и природой, существующую в данный момент, — может быть постигнута только в метафорическом виде — в виде способности физически вызывать дождь[10].
Симпатическая магия, происшедшая от подражательного ритуала, принадлежит главным образом племенной примитивной религии. Однако существует такой тип церемониала, который развивается по всему диапазону от самого дикого до самого цивилизованного благочестия, от слепого навязчивого поведения, через магическое волшебство, до высот сознательного выражения, то есть до священного.
Внешней формой священного является обычно такое знакомое привычное действие, как умывание, принятие пищи, питье; иногда особое действие — убийство или половой акт, но все же такое, которое, в сущности, является реалистическим и жизненным. На первый взгляд кажется странным, что высочайшее символическое значение должно соединяться с самыми низкими формами деятельности, особенно из-за того, что наиболее распространенные и часто практикуемые из них являются самыми универсальными таинствами. Но если мы рассмотрим происхождение таких глубоких и древних символов, мы сможем понять их истоки в ходе самых банальных событий.
Прежде чем модель поведения может стать окрашенной вторичными признаками, она должна быть определенной и до мельчайшей детали знакомой. Такие формы естественным образом развиваются только в тех видах деятельности, которые часто повторяются. Действие, которое выполняется привычным образом, требует почти механической формы, серии таких движений, которые практика делает совершенно неизменяемыми. Кроме общего повторения чего-то, существует повторение того способа, с помощью которого его осуществляет конкретный человек. Например, два человека, которые кладут хлеб в рот, делают одно и то же, но они могут делать это совершенно по-разному, согласно своему темпераменту и традициям; их поведение, и намеренное и естественное, бессознательно содержит в себе элемент жеста.
Этот формальный элемент дает уму, ищущему символы, большие возможности. Подобно тому как человек развивает свои собственные «способы», племя развивает племенные «способы», которые передаются как неосознаваемые особенности (манеры), пока какая-нибудь брешь в обычном действии не заставит людей осознать эти манеры и они не начнут осознанно практиковать их как «правильные формы». Как только эти манеры будут таким образом абстрагированы, эти надлежащие жесты приобретут племенное значение, а кто-то увидит вторичное значение в том акте, который приобрел такое формальное единство и стиль. По-видимому, эти жесты обладают как символической, так и практической функцией; к ним прибавляется новое эмоциональное значение. В обществе, чей символический импульс находится на беспорядочной, «растительной» стадии, практический акт вроде дележа пищи или поедания первого в сезоне початка кукурузы может быть как идея настолько волнующим, что в новом, мистическом акте он действительно утрачивает свое прежнее материальное значение. Многие дикари поедают пищу, которую можно есть только ритуальным образом, такими же были и христиане, неодобрительно смотревшие на всякое умывание и купание, не приуроченные к ритуалу.
Эти вышеупомянутые акты очищения предоставляют нам хороший пример для рассмотрения данной проблемы. Смывание грязи — простое, практическое действие; но его символическое значение настолько поразительно, что можно было бы сказать, что это действие обладает «природным значением»[11]. Принятие пищи подобным же образом является повседневной практикой, но оно настолько сильно означает близость среди тех, кто совершает совместную трапезу, и еще более близкую связь — отождествление — поедающих с едой, что оно обладает некоторым священным характером для любого ума, который хоть как-то способен к восприятию общих понятий. Как только возникает символическое значение поедания животного, пиршество обретает новый дух: пищу составляют уже некоторые особые свойства животного. Мясо становится неким причастием, хотя обитающее в нем благодатное свойство может не иметь своего собственного названия и, следовательно, о нем можно думать только в терминах этой трапезы, этого собрания, этого вкуса, запаха и места. Поскольку такое событие является только символом, посредством которого узнаётся данное свойство, оно должно обладать постоянной формой, чтобы можно было его повторять, а желанное свойство — вызывать вновь и вновь. Таким образом абстрагируемые черты данного события — манеры и особенности, которые были просто заученными обычаями, привычными способами действия, — возвышаются до освященной процедуры. Мясо должно использоваться в таком же порядке, как и раньше, отрезаться от той же самой части туши и каждый раз такими же кусками поедаться ритуальным образом. Постепенно каждая деталь нагружается определенным значением. Каждый жест обозначает некоторую стадию в приобретении от животного желаемого свойства. Согласно закону любой примитивной символизации, это значение ощущается как подлинная сила; пиршество не только представляет, но и действительно реализует желаемое приобретение. Все действо является как магическим, так и экспрессивным. И мы, таким образом, имеем характерную смесь силы и значения, опосредования и представления, которые присущи таинствам[12].
Лежит ли в основе смутного представления о священных силах и опасностях в повседневных жизненных действиях жесткий религиозный контроль, который почти все примитивные общества удерживают над повседневной пищей, питьем и домашним хозяйством, или нет, — на исследовании этого вопроса мы не можем останавливаться здесь. Вот что в настоящем контексте действительно важно: значение и магия наполняли жизнь дикарей до такой степени, что любая поведенческая модель, любая поразительная визуальная форма и музыкальный ритм, любой вопрос или объявление, повторявшиеся достаточно часто для того, чтобы стать формулой, приобретали некоторую символическую или мистическую функцию; эта стадия мышления является для религии творческим периодом. В это время устанавливались и развивались великие символы жизни. Понятия, которые находятся далеко за пределами актуального восприятия дикарей или которые хоть и не понимались умами полудикарей, но предчувствовались ими в физических воплощениях, священных фетишах, идолах, животных; человеческое отношение, смутно признаваемое как мыслимое и правильное, выражалось посредством тех действий, которые не являлись спонтанными эмоциональными выплесками, но предписывали способы участия и согласия.
Ритуалы мольбы и приношений не могли адресоваться безымянному символу, например простой связке палок, челюстной кости, могильному холму или монолиту. Священное Существо должно было играть в церемонии определенную, хотя и безмолвную, роль; по мере развития культа ведущая сила приобретает эпитеты, выражающие эту функцию: «Та, кто внимает», «Умиротворяющий», «Праведный судья». Эти эпитеты служат в качестве имен и вскоре становятся таковыми. Имя фиксирует тот характер, который постепенно находит выражение в новых физических объектах. Таким образом, столб, который когда-то был фаллическим символом, становится «гермой» [31], а скала, которая была самим табу, укрывает священную змею, что придает этой скале священный характер. Змея может видеть и слышать, давать ответ или молча уползать, нападать или оберегать. Змея может отпускать грехи, герма — быть свидетелем.
Разумеется, это — шаг от чистого суеверия к теологии, к наделенным мыслью богам, которые уже не есть простые магические культовые объекты. Но представление о таких «богах» является все еще совершенно наивным; «Праведный судья» может представляться в виде меча, а «Та, которая внимает» может не только иметь ухо, но и быть им[13]. Главной идеей бога является не идея об антропоморфном существе, которое обитает в каком-нибудь объекте, например в конкретном дереве; это просто понятие о самом объекте как о личности, как неком факторе, участвующем в ритуале. Это участие является тем, что возвышает его над простой магической силой до чего-то вроде личностной воли. Могущество культовых объектов, колдовских чар, священных ковчегов или святых колодцев — это просто их действенность; а могуществом богов, будь они деревьями, животными, статуями или мертвыми людьми, является их потенциальная способность. Волшебство осуществляется для того, чтобы воздействовать посредством правильного ритуала; к божеству взывают, ублажая его при помощи либо службы, либо хвалы. Ритуал может существовать на протяжении веков, но когда Священное Существо становится богом, основным принципом ритуала делается молитва. Невозможно просто почерпнуть от него «ману» [32], как ее можно получить от присутствия священных предметов; следует для этого попросить его проявить свои способности. Поэтому поклоняющиеся ему повторяют список всех его добродетелей — мужество, мудрость, божественность, чудеса его благости, ужасы его недовольства. Таким образом, его характерные черты начинают восприниматься весьма определенно и публично. Каждое качество, к которому стремятся поклоняющиеся, является его даром и обнаруживается только в его даре. Его образ все более и более начинает проявлять этот возвеличенный характер; он становится кратким обобщением человеческого идеала, идеала своего племени.
В этом заключена рациональная составляющая поклонения животным, которое, по-видимому, практически всегда предшествовало развитию высших религий. Бог, который символизирует моральные качества, делает добро, воплощаясь в виде животного; ибо человеческое воплощение было бы смущающим. Человеческая личность сложная, чрезвычайно изменчивая, трудно поддающаяся определению, трудно обобщаемая; а животные действуют, точно соответствуя своему виду. Сила быка, ловкость кролика, извивающиеся движения змеи, мудрость совы являются образцами совершенной определенности и простоты, проявляемых каждым членом соответствующего вида животного. До того как люди могли ясно обнаружить эти черты в самих себе, они наблюдали их у животных. Животное, символизирующее добродетель, физическую или моральную, является божественным для тех людей, которые видят в нем эту добродетель и завидуют ей. Животное является обладателем своего особого качества, следовательно, и возможным его распространителем. Поэтому животному возносят хвалы, его умоляют, умиротворяют, а иногда и поедают в сакральных целях его же поклонники.
Человек, который видит свой идеал в каком-либо животном, называет себя его именем, потому что, как подсказывают ему прозрения, это животное является его «истинной самостью». Мы, у кого есть высшие боги, все еще описываем своих врагов как зверей, которых мы презираем: они — «совершенные ослы», «просто свиньи» или, в крайних случаях, — «вонючки» (скунсы). Люди, которые все еще почтительно смотрят на животных, одаряют аналогичными титулами человеческих существ, но уже в уважаемом духе. Те люди, для которых быстрый, энергичный и плодовитый заяц является символом жизни и плодородия, думают о себе как о зайцах и приписывают своим почитаемым благословляемым предкам еще большую «зайчатость», утверждая, что те были «Великими зайцами». Цивилизованный человек использовал бы такой эпитет в метафорическом смысле, но примитивный ум никогда не проводит различий между символом и значением, легко переходя от «Мой древнейший предок был «зайцем» к «Заяц был моим первым предком».
Здесь, по-видимому, и обнаруживается происхождение тотемизма. Тот факт, что тотемы имели черты всех разновидностей животных и даже растений, не устраняет возможность такого происхождения; поскольку как только племя приспосабливало какую-нибудь животную форму для выражения своей сущности, другое племя подражало ему, но уже с другим мотивом, выбирая себе другое животное, чтобы отличаться от своих соседей. У них могло и не быть никакого первоначального понятия о каком-нибудь идеале. Племенной идеал формируется в таком случае просто в сохранении символа. Но первоначальное понимание тотема должно исходить из определенного осмысления того значения, которое имела для человека животная форма; это значение было чисто сексуальным, а возможно, и более возвышенным, связанным с представлением дикаря о добродетели.
Такое размышление порождается тем фактом, что исключительно священной выступает скорее животная форма, чем живой представитель этого вида животных. Эмиль Дюркгейм, который тщательно исследовал тотемизм в книге «Элементарные формы религиозной жизни», предостерегает от поиска простого поклонения животному в ритуальной практике; поэтому в ходе своего исследования он говорит: «Мы приходим к тому примечательному заключению, что образы существа-тотема более священны, чем существо-тотем само по себе»[14].
«Здесь обнаруживается действительная природа тотема: тотем — это не что иное, как материальная форма, посредством которой человеческий ум может представить, как нематериальная субстанция, энергия проникла во все виды разнородных явлений, и ту силу, которая одна только и является истинным объектом культа»[15]. Кроме того, тотем — это такая Сила, сосредоточенная в характере рода (т. е. социальное влияние и авторитет), которая, по мнению Дюркгейма, является настоящим божеством.
«Тотем — это знамя рода», — говорит он. И далее: «Поскольку религиозная сила — это не что иное, как коллективная и безымянная Сила рода, и поскольку она не способна ничего представлять без тотема, тотемическая эмблема подобна зримому телу бога... Это объясняет, почему в иерархии освященных вещей тотем занимает наивысшее положение...»
«Почему запрещается убивать и поедать тотемное животное и почему его плоть обладает положительными добродетелями, которые отводят ему определенную роль в ритуале? Потому что это животное похоже на племенную эмблему, а именно — на свой собственный образ. И разумеется, поскольку оно похоже на эмблему больше, чем человек, в иерархии священного у этого животного более высокое положение, чем у человека»[16].
Полный анализ тотемизма, проведенный Дюркгеймом, подтверждает мнение, что тотем, как и все таинства, является формой идеации[33], выражением понятий в чисто презентативной метафоре.
«Религия есть прежде всего система идей, посредством которой индивиды могут представлять общество, чьими членами они являются, и отношения, неясные, однако глубокие, которыми они с ним связаны. Это — изначальная задача веры. И хотя она метафорична и символична, по этой причине она еще не является неистинной. Наоборот, она передает все, что является существенным в отношениях, которые она утверждает для изображения»[17].
«Верующий не обманывает себя, когда он верит в существование моральной силы, от которой он зависит и которой он обязан своей лучшей частью; эта сила существует, это — общество... Несомненно, он ошибается, когда верит, что увеличение его жизненной силы — это работа Существа, которое выглядит подобно животному или растению. Но его заблуждение заключается только в буквальном истолковании символа, посредством которого это Существо представляется в его уме, то есть человек ошибается во внешнем аспекте, который этому символу придает его воображение, но в самом факте существования этого Существа, за всеми этими изображениями и метафорами, грубые они или утонченные, — за ними лежит конкретная живая реальность»[18].
Может показаться сомнительным, что человеческое воображение способно было постепенно перейти от такой примитивной сакрализации до реальной теологии, веры в олимпийских богов, которые возлежат на ложах из асфоделей, или в небесный Иерусалим, где на престоле восседает триединый Бог. Ментальность австралийских аборигенов и европейских верующих — древних и современных — по-видимому, принадлежит к разным, совершенно непохожим мирам. Однако как священный эму[34] никак не предвосхищает будущего появления Зевса, так и ящерица в пещере не предвещает пришествия христианского Бога любви. Отслеживая историю таких высоких божеств вплоть до их предшественников в ранних веках, мы видим, что между этими последними и местными божествами австралийских, африканских или американских дикарей существует удивительное сходство. У нас нет никаких доказательств, что в Европе когда-либо существовал подлинный тотемизм; но у нас есть убедительные свидетельства существования культов животных. К счастью, одна из самых цивилизованных религий всех времен, а именно греческая, запечатлела для нас весь ход своей эволюции в тех местах, где она процветала, — в храмах и жилищах, на кладбищах и в библиотеках, которые рассказывают историю Эллады от ее расцвета до медленного разрушения. Так что исследователь античности, с определенным терпением и проницательностью, может проследить эту эволюцию от ее самых ранних поддающихся восстановлению фаз до последних упаднических форм. Ибо, как сказал профессор Гилберт Меррей, «в этой сфере, как и во всех остальных, Древняя Греция прошла блистательный, хотя и трагический, путь с самых низов до высочайших вершин достижений. Вряд ли существует какой-нибудь ужас примитивного суеверия, отдаленные следы которого мы не можем найти в имеющихся у нас греческих материалах. Едва ли существует какая-нибудь высота духовного мышления, достигнутая в мире, которая не обладала бы своим греческим архетипом или отзвуком в том пространстве греческой литературы, которое лежит между Фалесом и Плотином»[19].
Ученый, которому мы весьма обязаны истинно связной картиной религиозных источников, — это Джейн Харрисон, чья книга «Пролегомены к изучению греческой религии» во всех подробностях показала эволюцию олимпийских и христианских божеств от их простых зооморфных истоков — в могилах, змеиных норах и в печных уголках. Эта эволюция — длинная история. Она коротко пересказывается профессором Мерреем в данной книге, из которой была взята вышеприведенная цитата[20], и здесь я могу только показать начало, направленность и мораль этой эволюции.
Ее начало — в противоположность нашим традиционным представлениям о греческом уме — вовсе не в ярких фантазиях, в излюбленных антропоморфных концепциях солнца, луны и радуги. Профессор Меррей отмечает это в самом начале: «Те вещи, которые нас, современных людей, вводили в заблуждение во всех наших попытках понять примитивную стадию греческой религии, распространились с самого начала и являются почти неискоренимой ошибкой толкования Гомера как примитивного, а в более общем случае, наше бессознательное упорство начинать с понятия о «богах»... Истина же заключается в том, что это понятие бога, находящегося далеко в небе, — я говорю не о Первопричине, «без телесных частей и страстей», а почти о любом существе, которое мы должны естественным образом назвать «богом», — является идеей, которую примитивному человеку постичь нелегко. Это — тонкая и изысканная идея, выношенная веками философии и размышлений»[21].
Олимпийские боги, которые кажутся похожими на свободные изобретения невежественного восхищенного воображения, «странным образом непохожи сами на себя. Ибо длительное время их блистательные образы ослепляли нам глаза; мы не способны были разглядеть за ними полуосвещенные сферы, темный первобытный беспорядок, состоящий из желаний, страхов и мечтаний, от которых они взяли свою жизненность. Самой надежной проверкой в этом вопросе является свидетельство об актуальном культе. Мисс Харрисон показала нам здесь правильный метод...»[22]
Ее находки при помощи этого метода заключались, если коротко, в том, что на великих греческих праздниках олимпийские боги не играли вообще никакой роли; их имена чисто внешне связывались с этими случаями и обычно модифицировались посредством эпитета для того, чтобы сделать эту связь, по крайней мере, разумной. Таким образом, афинские Диасии[35] устраивались в честь «Зевса Мейлихиоса» или «Зевса-миротворца».
«Бог с эпитетом, — говорит Меррей, — всегда подозрителен, как человеческое существо с «прозвищем». Исследование мисс Харрисон показывает, что в ритуалах Зевс не играл никакой роли вообще. Мейлихиос с самого начала обеспечивал безопасность. На некоторых рельефах Мейлихиос появляется не как бог, а как огромная бородатая змея, весьма известный образ подземных сил или мертвых предков...»
«Диасии были ритуалом умиротворения, то есть отвергания различных элементов нечистоты или опасности и смягчения тайного гнева окружающей темноты. Самым ближайшим подходом к богу, который был на этом празднике, являлся Мейлихиос... Его имя означает «Тот, кто умиротворяет», и только.
Фесмофории [36] — это великий праздник в честь Деметры и ее дочери Коры, хотя в данном случае Деметра снова возникает с приклеившимся эпитетом — Фесмофора. Мы достаточно ясно понимаем весь ход этого ритуала: олимпийская Деметра и Персефона начинают терять значение; по мере того как мы вглядываемся все пристальнее, остаемся с тенью Деметры Фесмофорийской, «Той, кто дает закон»; это не реальная божественная личность, а только персонификация самого ритуала; образ волшебницы, порожденный весьма многими чарами, точно так же, как Мейлихиос в Диасиях был порожден из ритуала умиротворения»[23].
По-видимому, первое полностью антропоморфное представление пришло в Грецию вместе с ахейцами-завоевателями, чей олимпийский Зевс, бог горы[24], приобрел человеческий облих в то время, когда боги коренных жителей, пеласгов, по-прежнему оставались с животными чертами или были, в лучшем случае, чудовищными гибридами; Афина все еще отождествлялась с совой или изображалась как птица гагара или птица с головой гагары из Мегары[25]. Воздействие этого персонифицированного ахейского бога на поклонение варваров, которое, следовательно, продолжалось и в эгейских землях, было, вероятно, эффектным; ибо только высшее представление, которое могло быть удивительным, влияло на тяжелую, аморфную массу человеческого мышления. Местные боги столь очевидно принимали человеческие очертания, что однажды это было воспринято; и неудивительно, что упомянутый ахейский бог горы, или, скорее, обитающий на горе бог неба становился либо отцом, либо завоевателем тех божеств, которые возникали в его образе.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   27


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница