Интервьюеры: Наталья и Дмитрий Резановы Дата интервью: апрель, 2003



страница4/7
Дата24.04.2016
Размер0.88 Mb.
1   2   3   4   5   6   7


То есть, это можно одобрить?

Да, конечно, это блестящий способ. Это я могу сравнить, потому что я интересовался историей благотворительности в Одессе. Она в Одессе имела большую историю. При Елизавете Ксаверьевне еще были первые богадельни, дома и прочее.



Еще расшифруйте, пожалуйста, «Евромол»? Немного осталось непонятна вот эта организация комсомольская еврейская. Что это за начинание?

Это была советская комсомольская организация, учитывая особенности еврейского населения, для того, чтобы привлечь к себе, они создали тот же комсомол, но только на еврейском языке. Как были созданы школы. Как были созданы издательства. Внутри организации говорили на идише.



Вы были в Евромоле?

Нет, я был в обычном комсомоле.



Но у вас были знакомые, которые были членами его?

Нет.


Это что-то такое очень локальное?

Где-то в 30-е годы он уже, по-моему, рассосался. И то по указу сверху. На каком-то этапе наша национальная политика имела вот такую линию: когда надо было, значит, был приказ сверху, делали.



Что-то я вдруг подумала про сестру жены, еще вы не до конца сказали. Кем была сестра жены, вот вы про нее начали?

Одна сестра жены, которая погибла здесь, была работницей швейной фабрики. Другая сестра была учительницей, та, которая в США уехала.



Вот у них в доме говорили на идиш, а еще в чем-то сказывалось еврейское…

Нет, редко говорили, в основном говорили по-русски.



Только иногда, просто какие-то реплики?

Да.


Ну что, кажется всё?

Я уже освещен со всех сторон.



Ваши перемещения в городе еще не зафиксированы.

Перемещения. Значит, первоначально, до войны от рождения: Базарная угол Треуголдьной. После войны переулок Ляпунова или Библиотечный переулок – это матери дал завод, когда мы приехали из эвакуации дали небольшую комнату



Одну комнату?

Одну. Потом. Я не помню, или я получил или жена получила комнату, или мать, может быть, комната Екатерининская,2, угловой дом там в коммунальной квартире комнату, перегородкой выделенную из старого коридора. Потом какое-то время мы с женой уже жили, с Ольгой Юдовной в одной квартире с сыном, а потом эту комнату нам – жена сдала свое подвальное помещение на Преображенской. Она жила Преображенская, 18 в подвале, где они жили еще до войны училищу, взамен горисполком дал нам эту комнату. Она была в жутком состоянии. Ну, кое-как своими руками привели в порядок. С тех пор уже ни разу не ремонтировали. Это все разваливается, падает. У нас нет ни материальной возможности, ни физических сил что-нибудь сделать.



Но батареи теплые?

Для того, чтобы узнать, что они теплые. Надо их поцеловать.



Внучка, кстати, кем работает?

Она работает в какой-то фирме, не знаю, кем.



А как зовут ее?

Валентина. В память матери сына.



Она тоже как-то поддерживает отношения с еврейскими организациями?

Нет, совершенно.



У нее семья?

Да. Правнучка и муж.



Давайте все ваше древо генеалогическое заполним. Мужа зовут как?

Ее муж Вадим.



Это русский?

Русский. Это, насколько я понимаю… по фамилии, я сейчас не могу ее вспомнить, фамилия выскочила из головы, серб или чех, приехали в Одессу в 19 веке. По фамилии я сужу. Один его брат работает инженером на каком-то судоремонтном заводе, другой – сварщик.



А он кто?

Он кончил факультет физвоспитания. Одно время был преподавателем физкультуры



А правнучка?

Правнучке уже 14 лет.



Как ее зовут?

Саша, Александра. Это в память о матери Ирины. Она учится в Ришельевском лицее. В 8 или в 9 классе. В 9.



То есть, она уже к еврейскому никакого отношения не имеет?

Никакого.



В каком звании был сын в армии?

Сначала, его когда призвали, он кончил младший сержант, а потом он кончил курсы - младший лейтенант. Потом его год или два спустя, или три даже, вторично призвали, когда понадобилось очень, при Брежневе понадобились кадры, его опять призвали, после вторичной службы годичной он получил лейтенанта, он лейтенант химических войск.



А он сейчас пользуется помощью еврейских организаций?

Он получает только от них паек.



А что он говорит об Израиле? Вы на эту тему с ним говорили?

Нет, на эту тему мы не говорили.



То есть, она ему неинтересна?

Может быть и интересна, но я с ним об этом не говорил.



Почему, была ли это случайность, вас назвали Виктором?

Почему назвали? Дело в том, что среди представителей русскоязычной интеллигенции в Одессе, так я поинтересовался, перед первой мировой войной, очевидно как реакция на то, что государство обязательно требовало, чтобы запись была в еврейской транскрипции. Меня назвали Виктором, одного моего двоюродного брата, правда тётка была наполовину еврейка, назвали Освальдом. Имя Семён, Павел встречающиеся в святцах – их можно было рассматривать как еврейские и как русские имена. Это связано с особенностями, я знаю, психологии. Изменение отношения ко всему. Только так я это объясняю.



То есть соответствует еврейскому имени Виктор?

Да. Тем более они ж все кончали классичскую гимназию, они знали латынь. Слово Виктор это по-русски победитель.



О родственниках отца и матери еще, например, бабушка со стороны отца, Берта Павловна. Вы рассказали уже кое-что о ней, больше подробностей не помните?

Нет.


Были ли в доме до войны книги, и какие?

Книги в доме были. Во-первых, были все русские классики. Мать очень любила Некрасова, знала его наизусть, «Русские женщины» и другие его, так. Был в книжном шкафу с самого детства, я помню, был Некрасов, Толстой «Детство» и «Юность» и «севастопольские рассказы», Пушкин, Лермонтов, Горький, Короленко, Куприн, это те, кого я помню, даже помню характер изданий. Потом в более позднее время уже при советской власти, в 20-е годы, в конце 20-х годов в начале 30-х выходил в Москве в издетльстве «ЗиФ» - «Земля и Фабрика» такой очень интересный журнал «Всемирный следопыт». Один из годов в его приложениях был Джек Лондон – полное собрание сочинений, Уэльс – полное собрание сочинений. Ну, Уэльс, наверное, сокращенное собрание. Почему я останавливаюсь на Джеке Лондоне, потому что для моего поколения, моего окружения Джек Лондон был решающей фигурой. Мартин Иден был образцом и сильно сказывался, вообще, рассказы Дж. Лондона сильно в эти годы сказывались в формировании психологии вот тех, той молодежи, с которой я дружил, которая меня окружала.



Когда у Вас появилась любовь к истории? Какие-то книги на эту тему дома были?

Дома было несколько исторических романов. Был Вальтер Скотт «Айвенго», были «Три мушкетера» Дюма и был Сенкевич – был такой польский автор. «Огнем и мечом», «Пан Володыевский» и другие.



Специально каких-то историков не было?

Нет. Впервые историей… Дело в том, когда я учился в школе, у нас не было истории в семилетке. Было так называемое обществоведение, сборная солянка на сковородке. А в рабфаке нас учили по Покровскому, был такой Михаил Николаевич Покровский, друг Ленина, историк, поскольку он все ж таки кончал императорский Петербургский университет и был приват-доцентом, ему неудобно было просто врать, поэтому его книга, по которой учили, «Русская история в марксистском освещении». Она построена очень своеобразно. Восстание Болотникова, Степана Разина, Пугачева, декабристы, народовольцы, в общем, получалось так, что вся история России заключалась в этих восстаниях. И вот тогда в рабфаке у нас был человек, Каневский Фортунат Викторович, что он нам преподавал, но не историю, но он хорошо знал, он кончил Новороссийский университет и для тех, кто интересовался историей, мы с ним беседовал. Он сыграл очень большую роль. Вот от него я понял формулировку, что история - это то, что было, а не то, что хочется. И что история делится на две части – легенды и сказки и факты, которые не всем понятны и не всем приятны. Кроме того, когда я уже учился на историческом факультете в Педине, была очень неплохая библиотека, главное, тогда нас знакомили с классиками русской истории: Соловьев, Ключевский, Платонов. Из западных историков - по-моему, единственная история, которая нам была вполне доступна, не говоря о дореволюционных старых работах, это многотомная «История 19 века» Лависсса и Рамбо. И была очень хорошая библиотека, повторяю, поэтому я имел возможность все, что издавалось до революции, знакомиться.



Какие иностраннные языки вы знали:

Иностранным языкам обучали очень плохо. Очень плохо. Я немецкий немножко знал, потому что меня это интересовало какой-то период.

О. Н.: потому что в детстве с фребеличкой был.

И, кроме того, не было разговорной практики. Немецкие книги я читал. Это немецкий язык для «птички».

О. Н.: Виктор Семенович читал, понимал, разбирался, мог написать аннотацию, но это не те требования, которые нужны. Мог заполнить анкету. Написать статью, но это не то, как мы понимаем.

Была ли в детстве нянька?

Дело в том, что когда у матери были материальные возможности, она несколько раз пыталась пригласить частную учительницу, чтоб меня обучали языкам.- французскому и немецкому. Но каждый раз это было всего по нескольку месяцев, периодически, потому что потом исчезала такая материальная возможность, или если эта фребеличка была просто знакомая, она почему-то была занята другим чем-то. Так что роли это не играло никакой.



Это, примерно, сколько вам было лет?

Лет 12.


В раннем детстве няньки не было?

Раннее детство было слишком голодным.



О вашем отчестве. Сразу в документах стояло Семенович?

Нет. Дело в том, что советская паспортная система категорически мешала переводу имени. Шимон это по-русски Семен, но все равно, раз у меня в метрике было написано Шимон, значит паспортный отдел писал меня Виктор Шимонович. Хотя Шимон и Семен – одно и то же, только другое произношение одного и того же слова.



Вы потом меняли его на Семенович?

Нет, как я мог. Я в старом паспорте был Шимонович. Вы знаете, как это сложно – поменять? Паспортная система у нас была чреззвычайно жетская, это давало возможность внимательно следить за людьми.



Были ли Вы в партии?

Нет, я в партии не был. Пионером был, комсомольцем, в партии не был никогда.



Перейдем к семье. Если Вы были женаты уже перед войной, где Вы встретились со своей будущей женой?

В институте. Мы были студентами. Потом она умерла.



Что еще о ней можете рассказать? Профессия, ее родственники?

Она была рядовой студенткой. Была из учительской семьи.



Семья ее не была религиозной?

Нет. Они были, конечно, много менее ассимилированны, чем моя семья. Потому что там дома говорили даже иногда на идиш ее сестры, но этого совершенно не было.



Сын, где Ваш работает?

По окончании университета он сразу пошел в армию, как тогда положено было, два года отслужил, потом его вторично призвали, он получил звание лейтенанта. Работал химиком.



На заводе?

Нет, в институте, в Одесском университете, учился на химическом факультете и там остался работать. До сих пор работает старшим инженером в лаборатории.



Что вы помните о голодоморе 1933 года?

Давайте от этого термина отойдем – голодомор. Почему, потому что голод был не только в Украине, а на Кубани, в Поволжье. Это ж была определенная политика советской власти на изъятие всех хлебных запасов у крестьянства. Голодомор был очень тяжелый. Я тогда был в рабфаке, и нас кормили в центральной студенческой столовой. Она была в помещении молочного корпуса на Новом базаре. Тогда было очередное увлечение соей, и нас уговаривали, что соя заменяет все продукты. Возможно, она что-то и заменяет, но эта баланда, которую нам давали, никак нам не заменяла. И тогда комитет комсомола организовал, по крайней мере, у нас, на рабфаке, из студентов бригаду грузчиков. Нам повезло, мы попали на консервный завод Ворошилова. Грузчик получал не 400 гр. хлеба, как студент, а 600 или даже 800. Кроме того, на заводе была относительно прекрасная столовая, можно было съесть три тарелки борща. Поработать 8 часов, побросать 50 килограммовые ящики для меня вовсе тогда не было. сложностью И, таким образом, я этот тяжелый 33-й год пережил.



В городе голод был заметен?

В городе увеличилось количество людей, бежавших из сел. Около вокзала лежали люди, пришедшие из сел с опухшими ногами, голодные, просили кусочек хлеба. Консервный завод работал в три смены. Я даже запомнил, что изготовляли – соте из синих. Резали синие, заливали их томатом, в консервные банки – и на экспорт. Нам объясняли, что государству нужна валюта, чтоб покупать трактора для колхозов. Мы считали, что так должно быть.



1937 год, репрессии, что по этому поводу вы думаете?

Кроме того, что исчезали наши профессора, никакой реакции больше, как-то я не помню. Например, педагогику у нас начинали читать три раза: начал один, его арестовали, пришел другой, начал опять, его арестовали, пришел третий и закончил курс педагогики. Гордиевский, Арнаутов – очень толковые, с моей точки зрения преподаватели, может не ученые, но блестящие преподаватели, они все были арестованы.



Послевоенная обстановка, преследование космополитов, «дело врачей»?

Я только на это реагировал, потому что я читал газеты. С самого начала мне было понятно, да и не только мне, но и всему моему окружению, что «дело врачей» – липовое. Мы понимали, что Сталин снимает, по какой-то причине опять новых врагов ищет, очевидно, очень плохо в стране, значит надо найти врагов, виноватых.



День смерти Сталина помните конкретно?

Нет, это как-то прошло мимо меня. Острых воспоминаний по этому вопросу у меня не осталось.



Некоторые уточнения. Мать и отец венчались в тюрьме, Вы говорили. Это был еврейский обряд?

Конечно, конечно. Иначе бы никто и не разрешил. Ведь по законам Российской империи брак между лицами разных вероисповеданий был запрещен. Мать подала на имя губернатора прошение, или отец подал, я не помню, кто из них, я не присутствовал. Был приглашен в тюрьму раввин, и было совершено бракосочетание.



Рыночный день в городе, помните, может быть.

Основные покупки в мое время проводились только в магазинах. Разные формы советской торговли. И как исключение, за рубль там, ходили на базар. На Старый базар, на Новый базар, на Греческий базар. На Греческой площади, вы знаете, где она, я хорошо запомнил почему, потому что рано утром, в пять часов утра, мы ходили на массив около Ланжерона, там были, не знаю, сохранились теперь, а тогда были бетонные плиты, и ловили рыбу. Море не было загажено, и за 2 – 3 часа можно было поймать иногда до двух десятков бычков. Потом мы шли через Греческую площадь и эти бычки меняли на кусок хлеба, на пайку хлеба или для курящих на папиросы. А рыночного дня как такового, не помню. Очевидно, у авторов этой штуки было представление об еврейском населении, как о населении местечек. Просто писали те люди, которые не знали реальной жизни.



Еще нужно уточнить некоторые слова, которые при расшифровке не совсем понятны были. Партия, в которую входил Ваш отец, как она звучит? «Межрайонцы»?

Межрайонцы. Была такая группа социал-демократов, межрайонцы, которые были сторонниками ликвидации раскола между большевиками и меньшевиками.



Потом Вы говорили, что дед не любил служащих синагоги и ругал их словом…?

Готганувен – божьи воры. То произношеие, которое я слышал, я запомнил.

Место, где работал отец, когда он вернулся после революции в Одессу, сокращение Юратат, что значит?

Юратат. Южнорусское акционерное общество торговли аптекарскими товарами. Что это за фирма была, я не знаю.



Еще для древа. Первую жену как звали?

Валентина Самойловна Шейнкман.

Я не люблю Маяковского. Он талантливый мерзавец, в этом нет сомнения. Лирика, лирика. Для меня понятнее и ближе Тихонов, которого сейчас забыли, Сельвинский. Тихонова я хорошо знаю, потому что когда надо дать характеристику состояния страны, почему Ленин перешел в нэп в 1921 году, у него есть небольшое четверостишие. Которое блестяще характеризует эпоху:

«Мы разучились нищим подавать,

Дышать над морем высотой соленой,

Встречать зарю и в лавках покупать

За медный мусор золото лимонов.

Случайно к нам заходят корабли

И рельсы гнет свой тянут по привычке,

Пересчитай людей моей земли,

И сколько мертвых встанут в перекличке».

Правда, хорошо? Из поэтов Серебрянного века мне понятней и ближе Гумилев. Кстати говоря, с сыном его, как историком вы не знакомы?



Читали, он сейчас популярен.

Очень интересная точка зрения. Вы гуманитарии, а он пытается подвести под историю точные науки.



Ещё о репрессиях 1937 года. Вы говорили, что почти все друзья отца исчезли. Какие-то конкретные судьбы: как именно исчез, что говорили, как именно ичсчез и что с человеком потом было, реабилитирован он – нет, какие-то конкретные судьбы можете вспомнить?

Нет, не могу. Почему я говорю – исчезли, потому что они заходили к нам очень часто, вспоминали отца, дружили с матерью. После 1937 года, не могу сказать точно, где-то между 1934 и 1938 гг. они совершенно исчезли.



И что говорили в семье по этому поводу?

Мать ничего не говорила, только что их нет. Я когда спросил: где Соколовский? – Нет. Всё.



Кто они были, эти исчезнувшие, по социальному статусу?

По-моему, какие-то служащие.



Они все участвовали в революции?

Они все участвовали в революции, все были членами РСДРП до 1920 года, и многие из них входили, очевидно, в эту группу, в которую входил отец – межрайонцев.



Никто из них не был реабилитирован?

Нет, я их больше никогда не встречал. А после войны это совершенно выпало у меня из памяти и просто не интересовало. Единственно, кого я пытался выяснить судьбу после войны, это моих сокурсников по институту. Я никого не встречал. Вcя эта группа всех этих ребят, все эти выпускники Педина 40 года, как правило, не проходили войсковой подготовки в Педине ее не было, кто по состоянию здоровья годились, то в первые месяцы со мной были в этом лагере под Днепропетровском. Они все, были направлены в военные училища, на шестимесячные, на годичные курсы пулеметчиков, минометчиков, потому что они имели образование, из таких был создан новый офицерский состав – младшие лейтенанты и они все погибли в 1941-42 году. Это была та категория, поскольку первая волна немцев разгромила наши части, была очень большая потребность в офицерском составе младшем, тем более что традиция, чтобы командир стал впереди других была довольно распространена. И они все погибли. Я никого, ни одного человека не встретил. И кого ни спрашивал, мне отвечали, не знаю, вроде не вернулся.



Насчет военного лагеря некоторые подробности.

Все те, кто не числился как военнообязанный, прикрепленный к определенной воинской части, это в основном были такие как я, ограниченно годные, просто ребята, кончившие только что десятилетку, кончившие или недоучившиеся в каких-то техникумах, студенты, и довольно много людей в возрасте свыше 50 лет, физически ещё крепких, но уже непризываемых, снятых с учета. Мы отдельной колонной отправились,забыл, в Херсон или Николаев. Но это можно выяснить – устье Днепра. Это Херсон или Николаев? И оттуда пароходом нас, несколько сот человек, может даже и больше, потому что пароход был набит, так сказать, от киля до конца трубы, доставили в район Днепропетровска, и где-то ниже Днепропетровска по течению, на левом берегу Днепра, не на правом, просто в поле нас расположили и начали отбирать. Часть забирали, категорию людей, которые могли быть для этого пригодны, отправляли в военные училища или в пополнение частей. Потом подъехал какой-то капитан, это я запомнил, потому что одна шпала у него была, в зеленой фуражке, очевидно, пограничник, с парой десятков солдат и грузовик, в котором были ящики с оружием, винтовки. Опросили: кто умеет, все умели пользоваться, потому что проходили какую-то военную подготовку – разобрать, собрать винтовку, стрелять. Раздали, причем, некоторые винтовки были, я запомнил – СВТ, перед войной была создан новый тип вооружения - самозарядная винтовка Токарева, СВТ. Она в отличие от трехлинейки была на десять патронов, но в ней был очень сложный замок, а главное, она очень боялась песка, - этот самый механизм быстро выходил из строя, её потом с вооружения, по-моему, сняли совершенно. И обыкновенные трехлинейные винтовки. Причем, очевидно, оружие было разное – кому попалась винтовка-трехлинейка полная, кому – карабин, т.е. та же винтовка 1891 года, но укороченная. Она была обычно в кавалерийских частях. И потом нас обмундировали и перебросили на другой берег Днепра. И потом вот нас, которые получили это оружие, обмундировали и перебросили на другой берег Днепра. И потом мы куда-то двинулись. Куда – я не знаю, помню, шли довольно быстро часов 10, км 30 прошли, потом мы окопались по указанию этого капитана, сделали легкие ячейки-окопы. И в это время подъехали грузовики с каким-то грузом. Пограничники вынули оттуда ящики и отвезли их по направлению к Днепру. В это время появилась группа немецких мотоциклистов, они были уже пьяные, очевидно, совершенно уверенные, что все в порядке. Они, не сходя с мотоциклов, на полном ходу ехали, вели огонь. По команде капитана мы встретили залповым огнем и был еще пулемет. Они потеряли несколько человек и откатились. После этого, буквально через час, они нас накрыли минометным огнем и по команде капитана мы отошли к берегу, к Днепру. И он сказал: «Ну, ребята, вы свое задание выполнили, переправляйтесь обратно». А на чем? На подсобных, на досках, на бревнах, на паре лодок. Те ребята, которые были призваны из Николаева, Херсона, Одессы, как правило, умели плавать, а другие очень часто не умели плавать, поэтому я думаю, что многие при переправе погибли – Днепр же все ж таки широкий. Лично меня снесло, а я хорошо плавал, хотя у меня было бревно, меня снесло километра на два-три, где-то в районе Нижнеднепровска, я знаю, чуть дальше. Всё, потом мы вылезли на берег, вернулись обратно. Нас завели на железную дорогу и распихали по каким-то воинским частям отходившим, - очевидно, им нужно было пополнение. И я с этой какой-то частью, даже номера ее не помню, я попал в Харьков. В районе Харькова эта дивизия, которая, очевидно, потеряла большую часть своего состава, проходила переформирование, добавили призывников, еще людей и одновременно прошел медосмотр. И меня и еще там нескольких человек, поскольку мы по нормам не годились для военной службы в военное время, отпустили и сказали, чтобы я ехал, направили меня на работу в госпиталь. Госпиталя этого уже не было. Тут я узнал, где находится моя семья. Я добирался попутными поездами, чем угодно до города Агдама. Там меня взял военкомат на учет и направил санитаром в госпиталь.

Трудно было узнать, куда ваша семья была эвакуирована?

Они, как эвакуированные, попали в список – был такой центр в Богуруслане, по-моему, там были какие-то списки всех эвакуированных. И они списались со своим дядькой, который жил в Москве. Потому что младший брат уже был призван, уже был в армии, а старший брат по возрасту, очевидно, уже не годился для армии.



Это братья отца?

Да. Мне написали на мой запрос, что они эвакуированы в город Агдам. Поэтому я и направился в Агдам.



Вы были уже частное лицо, не военный?

Нет, я еще был военнообязанный. В госпитале я был на правах военнообязанного.



Сколько, приблизительно, вы пробыли в военном лагере?

Недели две, не больше.

1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница