Интервьюер: Воронина Татьяна Юрьевна Информант: Андрей Николаевич Интервью транскрибировал(а): Воронина Татьяна Юрьевна



Скачать 246.66 Kb.
Дата07.11.2016
Размер246.66 Kb.
Название проекта: «Блокада Ленинграда в индивидуальной и коллективной памяти жителей города»

Номер интервью:02 01 002

Интервьюер: Воронина Татьяна Юрьевна

Информант: Андрей Николаевич

Интервью транскрибировал(а): Воронина Татьяна Юрьевна


Дата интервью: 27.01.2003

Место проведения интервью: Институт истории искусств.

Продолжительность интервью: 70 мин.
Р.: Я родился в Ленинграда. И родители мои тоже ленинградцы, петербуржцы и дед мой и прадед тоже были здесь. Родился я в 1929 году на Петроградской стороне. Большую часть жизни, ну, пол жизни во всяком случае, прожил именно на Петроградской, и там же пережил всю блокаду от первого до последнего дня. Это было на Малой Посадской улице дом 15 квартира 80. Вот. Предвоенные если годы вспоминать, самые обычные годы. Я учился, когда началась война, мне было 12 лет. Учился я в обычной школе и учился в музыкальной школе Петроградского района. Больше, собственно, ничем не выделялась моя жизнь. Я жил с отцом, с матерью. Ну, наверно такой жизнью, какой жили многие-многие вот такие рядовые ленинградцы.

И.: А чем занимались ваши родители?



Р.: Мать была домохозяйка. Она была инвалид и …, в общем, не работала. Работать ей пришлось только в блокаду. А отец… Отец до революции кончил восточное отделение университета и начал работать в министерстве иностранных дел, в частности, в Китае. После революции ему пришлось переквалифицироваться и он работал, пройдя ряд других опытов работы, есть такая, в частности, фотография, где он в какой-то экспедиции был. Он как возница сидит, значит на телеге с длинным таким прутом, управляя лошадью, и подпись: «Дорогие мои потомки, не подумайте, что ваш предок был извозчик, он просто был христианин». Вот. Большую часть уже советской жизни он работал как счетный работник. Вот. Финскую войну я помню только как сам факт. Некоторое такое беспокойство, потому что, вот, война, но и только. Потому что на жизни она как-то не отразилась абсолютно. Вот. Во всяком случае, на моей детской жизни. На счет родителей сказать не могу. Тоже так не ощущалось, что они как-то особенно этим озабочены. У нас в этой войне никто не участвовал. Вот. Только… только слухи о том, что там безумное число жертв, вот это все таки было. О том, что в эти жестокие морозы наши красноармейцы, мало подготовленные, мало утепленные, и к тому же еще на чужую территорию стремящиеся все дальше и дальше, становились жертвами морозов, обморожений и ,вот, «кукушек» финских, вот это слово было знакомо. Вот примерно, вот так. Насколько я сейчас так помню. Вот это все, что касается предвоенного периода. О том, как началась война, помню. Почему-то вот это вызвало большую …большее такое беспокойство. Вот. Может быть, это вот связано вот с чем. В то лето … вот, то лето 41 года, мы жили на даче в Дибунах. Это близь бывшей финской границы. Вот. И чуть ли не в первую же ночь какой-то самолет пытался прорваться на Ленинград. А у нас близь того места, где мы сняли дачу, установили зенитную батарею. И вот началось это самое представление. Вдруг, среди ночи, бабах, бабах, бабах эта самая зенитка. Начала стрелять. И потом жуткий взрыв раздался. Вот. Я хорошо помню, что у меня от страха начало двоиться в глазах. Это было первый и последний случай в моей жизни, что мне потом не приходились переживать, такого не было. Ну вот это я зафиксировал, что я смотрю, и все как бы сдвоенное вижу. Реальный предмет и его же чуть, значит там, левее или правее смещенный. Вот. Ну, в ближайшие, следующие дни полетов больше таких не было финских. Рассказывали потом, что этим зенитчикам таки удалось сбить этот самолет и вот этот страшный взрыв, он как раз и произошел вследствие того, что самолет этот рухнул, и у него был какой-то боезапас и бомбы, и вот это и произошло. Ну, и, видимо, финны засекли как-то эту зенитку и … во всяком случае, над ней, в районе ее достижения, они больше не летали. Вот. А отцы, мой и моего приятеля, с которым мы там же жили, они обследовали погреб, который имелся рядом с дачей тут, вот, и при появлении каких-то самолетов, еще не зная наш, не наш, вот, они нас всех загоняли в этот самый погреб, где мы и сидели. Вот. Но каких-то я … повторяю, каких-то эпизодов вот таких военных, связанных с потрясением, больше не было. Я уже не помню, вскоре, ну, очевидно, вскоре, мы уже вернулись в Ленинград и началась наша жизнь здесь, в Ленинграде. Помню, что отец ходил на какие-то военные занятия. Обучали их там приемам штыкового боя. Я видел эти самые сцены обучения и с отцом и другие группы занимались. Как они там чучело как-то, ну, не чучело, такое …как бы схема, что ли, куда нужно было кольнуть. Вот, они этой самой длиннющей винтовкой со штыком делали такой выпад, вот, и потом резко назад. Считалось, что противник уже тут же повержен, вот. В общем, это вот было вот так. Вот. Теперь уже у нас начинается блокада. Вот. Блокада … Блокада у нас протекала таким образом. Значит, в квартире было три семьи: моя, моего приятеля. В мою семью входили отец, мать и моя тетя, сестра мамина, которая приехала из Мурманска вскоре после того, когда началась война. Значит, вот, моя семья, семья приятеля и еще муж и жена третья, значит, пара. Двое было их. Вот. В течение блокады все три мужчины умерли, все три женщины остались целы. Семья моего приятеля, мать и вот сам мой приятель, они были …эвакуировались, а отец их остался здесь и умер так же как и остальные эти самые мужчины. Отец мой умер … Отец мой умер один из первых, в декабре 41 года, 5 декабря. Это вот как раз начало этой самой кошмарной блокадной зимы. Декабрь, январь, февраль, вот эти три месяца – концентрат блокады. Все, что говориться о блокаде: смерти, холод, голод, страх, ужас, вот это все сконцентрировано здесь. Но блокада длилась три года. И распространять ,вот, весь этот концентрат на всю блокаду – это все таки не правильно. Понимаете, в блокаду люди… В блокаду люди жили. В особых условиях, но при каждой возможности они все же вспоминали, что они люди. Так же как скажем, какой-то зеленый росток мы видим на заасфальтированной дороге. Возникла какая-то трещинка, вот этот зеленый росток вылезает, вот, так вот при какой-то малейшей возможности в человек тоже что-то… жизнь как-то пробуждалась, что ли. Понимаете? Поэтому я не согласен с тем, когда сейчас начинают, вот, о блокаде писать только вот так, в ракурсе этих трех месяцев. Понимаете, там, вплоть до людоедства. Это было, это было, я знаю. То есть знаю, говорили очень, так, определенно, что ,вот, семья моего школьного одноклассника, в соседнем доме, я жил в доме 15, это был дом 13, что вот семья, она как раз отравилась трупным ядом и они все погибли. Вот.

И.: А у Вас не было возможности эвакуироваться?



Р.: Отец не мог, потому что он служил … Это называлось северный район треста Ленводоканал. Очевидно … очевидно, он не мог. Разговора о том, чтобы нам уехать втроем не было. Хотели эвакуировать меня. И на сколько я помню, еще до начала блокады, когда, вот, эвакуация началась, насколько я помню, пошли мы уже уезжать, то есть меня пошли провожать. С какой-то организацией, возможно, что это был так называемый худфонд, художественный фонд, потому что, вот, у соседей эта семья, вот, мой приятель, его мать, которые эвакуировались, они эвакуировались с этой организацией. Вот. Как будто бы я тоже должен был уехать с этой организацией, но не с ними, потому что я пошел не с ними куда-то в школу, уже на Петроградской. Выяснилось, что не будет эшелона в это день. Мы вернулись. И, в общем… И , в общем, больше уже никуда не ходили. Вот. Наверно, решили, будь, что будет. Видите, мама – инвалид, в возрасте. Я поздний ребенок. Видимо, не решились. Ну а потом, это общеизвестно, кто же мог представить себе, что здесь будет. Никто представить не мог себе, этого. Вот. Должен сказать, что, конечно, движущей силой семейства была мама. И она такой держалась позиции, что все таки, в отношении меня, вот, в частности, что все таки надо, чтобы я учился. Чтобы я не пропускал занятий, ни общих, ни музыкальных. Музыкальных тоже. Эта школа Петроградского района, она прекратила свои занятия, когда блокада началась, потом, спустя какое-то время, возобновила … Я очень хорошо помню, еще когда был жив отец, мы с ним ездили на васильевский остров к преподавателю, и она мне давала урок. Это уже было в блокаду, в блокаду это уже было, при бомбежке, были обстрелы, после девятого, это самое, после восьмого сентября. Потом, позже, когда начались холода, педагоги ходили по ученикам. И приходила к нам домой преподавательница, мы с ней занимались. И буквально за два дня до того, как умер отец, у меня был урок музыки, вот в нашей же квартире этой коммунальной. В этой коммунальной квартире у нас был урок музыки. Вроде бы даже так успешно, у меня там, дневничек какой-то был, записывал, что, вроде, она мной довольна. Вот. А за несколько дней, вот, до смерти отца, он куда-то … он узнал на работе, что где-то можно получить какие-то жмыхи, то, что начали употреблять в пищу. Он туда поехал. Там ему сказали, что нужен еще какой-то дополнительное разрешение, которого у него не было. Он там поскандалил и, в общем, ему все таки ему дали мешок этих самых жмыхов. Он с этим мешком поехал домой, это было у черта на рогах. Кстати, может быть, где-то на вашей же Охте. (Смеется). Тогда это казалось, что у черта на рогах. Вот. И … с этим мешком и на трамвае, и пешком. Это в моем дневничке записано, так что это точно. Он несколько раз …(плачет). Несколько раз падал. Потом, наконец, добрался до нашей квартиры. У нас звонок был на верху. Значит, тянется … за этим звонком, и в это время, как раз, выходила соседка из квартиры напротив, и тоже наша хорошая знакомая, приятельница, она увидела вот эту картину , как и …вот, он тянется и пытается, вот, позвонить, не дотянуться ему, у него падает вот этот мешок, и он падает сам. И она позвонила, открыла, мы все эту картину увидели, то есть мама открыла, всю эту картину увидела и мы его подняли, понесли, положили на кровать. Вскоре после этого он …он… Был врач. Вскоре после этого он умер, буквально через 4-5 дней, наверно, вот так. Вот. Все это время, как я уже сказал, были бомбежки, обстрелы, и мы постоянно спускались в бомбоубежище. Тогда еще на это хватало сил и … Значит, бомбоубежище было в таком, нормальном состоянии тоже. Вот. И как раз, вот, вскоре после того, как отец умер, очередная была тревога, мы спустились тоже вниз, побыли там пока эта самая тревога не кончилась, подняли … И упал не то бомба, я вот, сейчас не помню точно, не то снаряд, под окнами как раз той стороны, где была комната, в которой лежал отец мертвый. Мы сами переселились все на кухню, вся квартира, кто, вот, был в наличии, переселились на кухню, там была, вот, плита, и мы ее топили, а вот эта сторона, противоположная, там уже был мороз, поэтому …тело отца там совершенно, так сказать, в необходимых условиях для покойника находилось. Вот. Упал там снаряд, очевидно, все таки. И когда мы поднялись из бомбоубежища наверх, значит, зашли в комнату, ни одного стекла, ни одного оконного стекла с этой стороны уже не было. Все вылетело. И вот тоже. Понимаете, в такой момент, в таких условиях, какое-то чувство эстетическое все-таки сохранялось, потому что тело отца, он был уже подготовлен для похорон, я не помню, в гробу он стоял или нет, похоронили мы его еще в гробу, удалось, это было все таки самое начало массовых смертей, так вот, все его тело было покрыто такой стекольной пылью. И … луна яркая, окна-то были затемнены, а от взрыва все это сорвалось, все эти самые шторы, все тряпки, которые там были, все это сорвало, луна светила во всю, и это … Помню, как … как красиво было в лунном свете эта пыль играла всеми цветами, всеми …переливалась вот такими огоньками, понимаете? Вот. Так что вот какие-то такие эстетические моменты и даже вот в такие …минуты существовали. Понимаете, вот. Конечно, вскоре после этого, уже ни школьных занятий не было, и музыкальные занятия кончились. Вот. Этого уже ничего не было. Вот об этих первых месяцах еще могу сказать, что конечно, изматывали постоянные эти тревоги воздушные. Изматывали жутко. Потому что мы еще совсем не обстрелянные, ничего, должны были спускаться в бомбоубежище, а немцы делали так. Они прилетали в строго определенное время, значит, все горожане старались какие-то свои дела сделать до этого часа, вот, а потом… Иногда это многочасовая тревога, иногда это тревога, которая быстро кончилась. Пройдет 10-15 минут, опять. Значит, только поднимешься домой, опять иди вниз. Поднимешься домой – иди вниз. Иногда можно было сидеть до одурения, что уже там душно, дышать не чем. Так что это все страшно изматывало. И вот в смысле бомбежек и обстрелов, особенно бомбежек, вот эти первые месяцы, они за всю войну были самые интенсивные. Опять таки, когда мы говорим, что враг изматывал, там, бомбежками, это должно относиться все таки к первым месяцам, а не, опять таки , не к рамкам (в сторону - здравствуйте), а не к рамкам… не ко всей блокаде, потому что потом, потом были месяцы, когда вообще ни одного налета не было. Поэтому люди вот тут взбодрялись, вот, и начинали и в кино ходить, и …в театр ходить, так что блокада, она все таки не однородна, и разные там, этапы нужно различать друг от друга. Вот. Я не могу сказать, чтобы я помнил о муках голода. Я помню себя сидящим свернувшись так калачиком в каком-то ватнике и, конечно, там, валенки, шапка и все прочее, на кресле около буржуйки, в которой какой-то огонек есть, вот. Ну вот так, чтобы : «Есть, есть, есть, есть», такого я не помню, хотя, конечно, мы голодали, это безусловно, вот. Помню, что стояла проблема, чем эту буржуйку топить. Ну, мебелью, конечно, мебелью. Вот опять вам еще такой вот эстетический момент. Мы распилили старинный такой, великолепный стол дубовый столовый, стол раздвижной. Его можно было сделать, я не знаю, на 30 человек, наверно, еще, так сказать, с прежних времен сохранившейся. Ну, мы его распилили, это намного нам …дней было. Какая красота эти дубовые угли. Вот в этой буржуйке, когда, значит, прогорели уже … прогорело само дерево, вот эти угли крупные, красивые, чистый такой огонь. Вот. Это вот тоже запомнилось. И ужасно, конечно, было топить книгами. (Смеется). Я помню, что сосед, оставшись, так сказать, без своего семейства, он тоже как бы, одной мы жили компанией, когда мы начали жечь книги, он первым делом достал «Капиталл» Маркса. Это был толстый том. «Вот, - он говорил, это можно». Вот. Но это мука толстую книгу жечь, она не горит, это нужно раздирать на небольшие пачечки листов, значит, драть это все и сажать, это самое, в буржуйку и постоянно ворошить, потому что иначе… Иначе не будет гореть и не будет давать никакого тепла. Вот. На счет голода. Помню еще такой момент. Нам давали по карточкам чечевицу. Вот. И сварили там, значит, в кастрюле чечевицы, и с этой кастрюлечкой, видно, мы тогда еще жили не на кухне, потому что с кухни я как раз бежал в комнату и уронил эту кастрюлечку. Уронил и чечевица оказалась на полу, ну, я ложкой ее туда собирал. Как-то мы поели, а потом я начал ложкой, значит, по дну этой самой кастрюли все оттуда выгребать, выгребать, выгребать, видно, там уже ничего не осталось, и уже чистое дно, но … И помню, как, вот, тетушка …звук вот этот, видимо, до того ее уже довел, этот звук был символом голода, она сказала: «Перестань». Как-то так. Вот. Так что конечно, взрослые переживали много больше, наверно, и для них это было во много раз тяжелее. Вот. Ну, вот опять таки мама. Она, конечно … она, конечно, проявляла себя, видимо, героически. В частности, благодаря ей были какие-то продукты. Ну, в начале блокады, когда еще можно было где-то что-то купить по карточкам, это вот тетушка ходила. Где что удастся, это по карточке, по детской, у нас же были иждивенческая карточка и у мамы и у тетушки, отец сначала получал карточку служащего, потом он стал получать карточку рабочую, пришел домой очень гордый этим обстоятельством, ну, после того, как он умер этой карточка не осталось. Мы … в дневничке, между прочим, есть такая запись, отца хотели положить в больницу, и я записал: «Мы его отпускаем, хотя его карточку у нас заберут».вот еще была проблема. Значит, если он уходит от нам туда, в больницу, то его карточку возьмут. Рабочую карточку, по которой еще можно было что-то получать. Ну, в результате, он умер, и о больнице, так сказать, соответственно, никаких разговоров не было, а его карточка … он умер 5 декабря, а мы этой карточкой все таки продолжали пользоваться. Это было, так сказать нам … это он, как бы это оставил, вот. Так что, что было можно покупали, а потом, вот, уже, декабрь-январь в магазинах ничего не было совершенно, несколько дней и хлеба не было, то есть просто в городе не было хлеба. Не было электричества, хлебозаводы не могли работать, насосы не качали воду, вот, так что просто не было хлеба. Это было, вот, три дня, по моему. Вот. Но как раз в это время как-то активнее стала работать дорога жизни через Ладогу. Активнее стала работать. Соответственно, в городе появились люди, у которых есть какие-то продукты, которые были не прочь эти продукты продать или обменять. Мама была человек очень общительный. У нее было много друзей, причем в самых разных слоях общества. И, как говориться, у самых простых, среди самых простых людей и среди …, так сказать, крупных специалистов. Вот в нашем доме жил профессор Чернорусский Михаил Васильевич. Он был член академии медицинских наук, он был известный терапевт. Мама познакомилась с ним и его женой в бомбоубежище. Раньше не общались, познакомились в бомбоубежище. И …он приходил, когда папа заболел, он хотел его устроить в больницу, вот, когда начали давать академический паек, вот Чернорусские получили этот паек, помню, вечером раздался звонок, у нас звонок не электрический, такой , надо было крутить при этом , он продолжал работать, раздался звонок и домработница этих Чернорусских, значит, принесла в кастрюлечке гречневой каши. Вот послали они от своего академического пайка. И еще одно семейство, уж коль скоро я о таких вещах стал вспоминать, еще одно семейство тоже, совершенно чужие люди, с Чернорусскими были общими знакомыми, еще семейство Глазуновых, Мария Яковлевна, Иосиф Абрамович. Тоже в бомбоубежище познакомились. Вот. Они меня несколько раз приглашали обедать к себе. Он был, видно, такой человек, оборотистый. Я не знаю, в ту пору, или чуть позже, но в блокаду еще. Он был такой…гражгостинница, недалеко от нас, и там был ресторан или столовая, это до войны так было, но он продолжал там какое-то это самое… пункт, в котором он заведовал, в общем, у них, видимо с продуктами было не так плохо, как у большинства. Вот. Они меня пару раз звали, приглашали обедать. Я помню, что это был обед из трех блюд, что совершено было фантастично по тем временам. Вот . и помню, что после того, как я съел суп м хлебом и еще там были какие-то не то клестки, не то … что-то в этом роде, мне стало не хорошо, и Мария Яковлевна перепугалась, естественно. Вот, а мне просто нехорошо, и короче говоря, меня положили, давал нашатырь нюхать. Потом я отлежался, но второе все таки съел тоже. Уже не помню сейчас, может быть та же самая гречневая каша. Вот. И еще третье какое-то, в общем … Поскольку это записано в моем дневничке, то это абсолютно точно, понимаете, это не я сейчас реставрирую то, что было тогда вот давно. Вот. А так обмен-покупка. В ту пору среди э…людей таких, социально не самых высоко стоящих, что ли, мануфактура и вообще, одежда всякая очень ценилась. Очень ценилась. За какую-нибудь вязаную кофту, за какой-нибудь, это самое, платье, за какой-нибудь отрез на костюм можно было хорошо получить и хлеб, там, и какие-нибудь овощи. Из пригорода приезжали. Знаете, те, кто имел там какое-нибудь свое хозяйство. Перед войной к нам на дом, к нам и в несколько квартир соседних еще обслуживала молочница. Она приезжала, привозила молоко, творог, сметану. Вот. Она появлялась у нас уже и в блокаду. Правда, не с творогом, сметаной и молоком, а появлялась проведать и вот, какие-нибудь овощи могла привезти. Вот этот самый обмен тут начинался. 33:00 Когда в зоопарке бомбой убило какого-то бизона, какое-то это самое существо, такое крупное, мясистое, то вот его мясо стали распродавать. Кто-то привел нам человек, за какую-то сумму, вот кусок этого мяса нам продали, но сказали, что это гарантия, что мясо бизонье, а не какое-нибудь другое. Вот. Помню, что оно очень долго варилось. Очень долго. На хрусталь… Из разбомбленного дома по нашей лестнице переселились директор деревообрабатывающего завода. Вот. Его жена познакомилась … по одной лестнице, так сказать, в общем, как-то это получилось тоже. Мама привела ее домой. Открыла такой у нас шкаф стоял. Значит, там хрусталь был старинный. Она взяла то, что ей понравилось, там, бокалы какие-то, графин. Вот. И дала за это столярный клей. Ну, вы, наверно, уже слышали, что столярный клей тоже был не совсем на последнем месте среди продуктов питания. Потому что столярный клей в те времена он варился на костях говяжьих (смеется), может быть, там еще и остатки мяса были, вот. Так что из этого столярного клея делали студень. Студень. Там, мочить надо было несколько дней, потом как-то варить, во всяком случае, был уксус у нас и очень вкусно было. У меня такое ощущение, что даже я бы с удовольствием и сейчас бы вот поел такого студня. Так что это было не то, что через силу в себя приходилось впихивать. Нет, это казалось как раз очень вкусно. Иногда неожиданно поступали какие-то продукты. Ну вот так. Значит, у нас в квартире те комнаты, которые выходили на сторону, где все стекла вылетели, вот, здесь же, замечу, что с папиной работы, когда, вот, узнали об этом, что вылетели, то прислали рабочих прислали, доски, толь и нам все это забили. Это было .. Вот я говорю, это было декабрь, еще один из первых месяцев. Тогда еще это было можно. И работа тогда же сделала гроб. Я немножко сейчас как бы возвращаюсь назад, но, все таки это важно сказать. Работа проявила себя так очень хорошо. Сделала гроб, дала машину. Мы отвезли…,меня не взяли, тетушка поехала, маму тоже не взяли, потому что в кабинке там надо было сидеть, рабочие и, значит, одного взяли сопровождающего. Отвезли в Шувалово. Это бог знает, с Петроградской стороны, это далеко. Отвезли в Шувалово. Там … Доехали туда, уже темнеть начало, так что рыть-копать не стали: поставили гроб в церковь. Вернулись назад, и на следующий день опять дали машину, поехали туда и захоронили. И потом, когда уже к концу блокады мы эту могилу нашли, так что, могила отца существует. А большинство ленинградцев уже в более поздние месяцы хоронивших своих уже не может сказать, где похоронен, только на каком кладбище. И, вот, второй мужчина, который жил в нашей квартире, он умер 2 апреля, второго, если я не ошибаюсь, 2 апреля 42 года. Его уже просто зашили в какую-то портьеру, где-то положили и сопровождавшие его родственница, она только знает, что это было, вот, на Пискаревском кладбище, в какой траншее, она знает. Вот. Потом она показывала, что вот в этой траншее его положили. Вот. А на чем я ? От чего я начал отклоняться сюда, я , может быть, и не вспомню. Почему-то я вспомнил э… вот эту комнату с выбитыми стеклами и, значит, доски заколоченные. Да, вот, столярный клей… А, вот, вспомнил. Еще как-то … когда обостренно что-то такое, мозг работает, вспоминается. Так вот, значит, половина квартиры стояла … там был холод такой же, как на улице, поэтому мы там не жили. Вот. Ну а иногда я начинал шнырять. Мне просто было интересно: а что там, в других комнатах? Это были комнаты … до войны они не наша была комната, а, вот, наших соседей, но в общем-то мы жили как бы одной семьей. Вот. И, значит, я там лазал по всюду. Короче говоря, там стоял праздничный сервиз. Когда собирались гости, вот этот сервиз извлекался. Вот. И вот, разглядывая там и все, шуруя там, я обнаружил сахарницу наполовину с песком сахарным. Ну, представляете, что тут было. Конечно, это, так сказать, восторг был всеобщий. Вот той небольшой группкой, которая осталась, это я, мама, тетушка и , вот, этот мужчина, который …до апреля еще существовал, Иосиф Александрович, вот. Его родственница, она жила на казарменном положении, а ее муж умер у себя на работе, так что он не жил в этой квартире. Вот, так что, это был для нас вот такой праздник. Так что у нас тоже бывали дни, когда удавалось удачно, вот так сразу …кто-то приходил, что-то приносил, отдавали, конечно, все, что было можно, и что нельзя. Так что бывали дни, когда просто .. мы тоже могли сказать: «У нас … мы сегодня ели три раза в день. Мы утром съели кашу, на обед у нас тоже был какой-то супчик, или что-то еще». Вот, были такие дни. А были, когда, вот, сидели на столярном клее. И у меня в дневничке написано, что у мамы шатаются зубы, потому что, значит, цинга. Цанга. Весной, когда полезла всякая трава, крапива … Суп из крапивы – великолепная вещь, суп из крапивы – замечательная вещь. Вот. Ну вот так. Значит, весной возобновились музыкальные занятия. Понимаете? Как потом я понял, и не только понял, уже через много лет после войны мамина приятельница, которая жила в казарме, и мама с ней регулярно переписывалась, она мне отдала письма, которые она из блокады писала ей туда. И там я нашел ответ, в частности, на вопрос почему мама так настойчиво требовала чтоб я занимался музыкой. И ее многие осуждали: «Посмотри, на кого он похож? Ну, вот, кончиться война, вот тогда, пожалуйста, пусть твоей музыкой и занимается». Вот. Мама все таки настойчиво … И вот она там пишет о своей сестре: «Леля еле ходит». Вот об этом умирающем человек: «Иосиф Александрович лежит, и врач сказал, что он уже не поправится». О себе: «И лишь я одна держусь изо всех сил, понимая, что если я слягу –погибнет мой мальчик». Это ,значит, я. Вот. А в другом письме она пишет: «Андрей занимается музыкой, и я на этом очень настаиваю, потому что если со мной что случиться, то все таки у него уже будет что-то в руках». Какая-то специальность. Вот зачем это надо. Именно из этих соображений она отдала меня в детский дом. Это было уже в конце 42 года. Отдала меня в детский дом при дворце пионеров. Это был детский дом, который .. для, ну, как тогда громко говорили, для одаренных детей. Вот. Ну, для тех, кто имел какое-то отношение к искусству. Там …Почему она меня туда отдала, что там были и занятия музыкальные, и там, все таки, лучше кормили, чем то, что несмотря на все свои старания, чем то, что она могла мне, вот, значит, дать здесь. Это, я понимаю, с ее стороны был такой … решение нелегкое. Знаете, потому что погибнуть можно было в любой момент. И там же в это детском доме я мог погибнуть, и она тогда бы корила себя за то, что она меня туда отдала, понимаете. Там бывали… Этот детский дом был на Стремянной улице, и там неподалеку падали таки бомбы. Там все таки сравнительно близко Московский вокзал, тот район ужасно бомбился, вот. И когда я был уже, вот, как-то на занятиях во дворце пионеров, ну, мы там с приятелями … там в саду павильон такой есть, мы там играли в шахматы, потом пошли домой, то есть пошли в корпус дворца пионеров, то ли на урок нужно было, то ли что, сейчас не очень хорошо помню, и попал снаряд, и оттуда привели мужчину, у которого вся рука была окровавлена, то есть, короче говоря, мы могли оказаться на этом же самом месте, но это не угадаешь. Вот. Я к маме приезжал оттуда. Это было уже попозже, конечно, это было , вот, не в эти три блокадных месяца. Я приезжал оттуда, мама ко мне приезжала. И мы с ней были в 43 году на спектакле «Евгений Онегин». Это была мамина любимейшая опера, вот. Она меня повела, приобщая меня к музыке. На спектакль «Евгений Онегин». Это был опрено-балетный коллектив, который давал спектакли в помещении нынешнего театра комедии. Комедии, не Музкомедии… А то в энциклопедическом словаре, там написано, что спектакли шли в помещении театра Музыкальной комедии. Нет, в акимовском театре, вот в этом вот самом. Там шли оперные спектакли. И вот первый спектакль, как раз, был «Онегин» и я на этом спектакле, я ,вот, с мамой мы там были. Ноты она мне дарила. У меня есть несколько, вот, толстых сборников, значит, толстых нотных. Там, Шопен, там, Лист, Шуман разные пьесы с трогательными надписями: «Благодарю тебя за то, что ты помогаешь пережить эту трудную годину», вот какие-то такие надписи. Понимаете, вот это в годовщину войны как раз, в июне 42 года. Вот. Так что … у нам не было случаев, когда кто-то рвал кусок изо рта, хотя о таких вещах мне приходилось читать в дневниках блокадных уже … когда я уже как специалист интересовался разными блокадными дневниками. Кошмарный случай описывают люди. Конфликты были. Конфликты были … Ну, вот этот умирающий сосед, ему хотелось, если что-то можно сделать, чтоб это было, так сказать, не вода с одной крупиной, а хоть немножко чтоб такое ощутимое. Вот. Понимаете. А вот родственница его, которая, значит, здесь жила, иногда на казарменном положении, вот здесь же она была сторонником, вот, того что, пусть это будет как можно больше. Вот были конфликты на этой почве, там и мама как бы защищала и его, говорила, что ну ты же знаешь, он уже не жилец на этом свете, ну сделай, вот … В общем, на такой почве были какие-то конфликты, знаете. Вот. Но это чисто такие, которые могли быть и естественно, в обычной какой-то жизни. Понимаете, так что в общем… Вот. А каких-то таких страшных вещей не было. Сделаем маленький перерывчик.

И.: Мы продолжаем.

Р.: Так, мы продолжали. Так, осталось вспомнить, на чем мы остановились.(Смеется). В общем, посещение, там, оперного театра, такое было …Да, занимался, вот, в музыкальной школе. Затем, вот, во дворце пионеров. Приходилось ездить выступать. От музыкальной школы Петроградского района нас несколько раз возили выступать по радио, так что … Были такие концерты. Потом я уже выяснил, что действительно, радио вело очень такую активную, такую, музыкальную работу. Вот. Ездили выступать в воинские части. Это всегда было так приятно, потому что уже чувствовал себя как бы …человеком, а не ребенком. Вот. И я помню, куда-то нас возили, и привезли поздно и я домой еще позже вернулся, пока там добрался до дому. Мама очень волновалась и: «Что так поздно?» И я так, подняв нос, гордо говорил: «Такова жизнь артиста» и вот, какие-то такие фразы. Понимаете, вот. Так что потом, в 43 году начало работать музыкальное училище при консерватории. И перевелись мы в здание консерватории, туда уже надо было ездить на занятия. Ну, обстрелы? Да, были. Кстати, должен сказать, что в 43 году обстрелы были самые жестокие за всю блокаду. Самые жестокие обстрелы были в 43 году. Самая жестокая бомбежка была осенью 41 года. А в 43 году работали немецкие скорострельные батареи, скорострельные орудия и, значит, тут было так. Все прекрасно, все тихо, спокойно, и тут один за другим. Один за другим снаряды бах, бах, бах и опять все тихо. А тут разрушения и люди и все такое прочее. Был такой эпизод. я учился в школе и какой-то неспокойный был день, мама не хотела меня в школу отпускать. А та нас кормили в школе, так что стимул был. И мама задремала. А я собрался сбежать в школу, а она услышала и проснулась и не пустила. И, в общем, примерно в то же время, как раз на перекрестке, там на Петроградской, угол Певческого и Большой Посадской школа была, как раз вот эта серия снарядов скорострельных она вот там на этом самом перекрестке разорвалась. Мог оказаться там, мог оказаться. В наш дом попал снаряд, но какой-то … слабенький, видимо. На пятом этаже он там квартиру разрушил и все, так сказать, мы пережили, отделались испугом. Грохот, конечно, жуткий, в такие моменты мы уходили в ванну. Ванна внутри квартиры, непосредственных, так сказать, контактов со стеной уличной нет, окон нет, так что осколки не достанут, вот, отсиживались в ванной. В самую тяжкую пору читали. Чем-то занять все таки нужно себя. Читали так, коллективно. Был такой толстый том Пушкина, вот, Пушкина стихи. Вообще, дома книг много было. Так что читать в эту пору все таки продолжали, не только жечь, но и читать. Ну а … вот, кстати, о моем дневничке. Он прервался летом 42 года. Видимо, потому что кончился блокнот, блокнот исписан до конца, а продолжения нет. Вот. Поэтому, видимо. А еще потому, что вот эта новая жизнь она стала обычной. Это вот когда началась война, все, каждый день новое, новое, непривычное, ах вот, писать, писать , писать.

И.: А с какого времени Вы начали вести дневник?

Р.: С начала войны, но это, буквально, такое-то число и несколько слов и не каждый день. Вот. Он стал более подробный с началом блокады. Более подробный. Там чаще дни какие-то используются, фиксируются. Вот. Ну, вот, летом 42 года он закончился. Я думаю, просто уже ко всему привыкли. Ну, что? Да, иногда стреляют, иногда разрываются там эти самые, но все равно, и в школу надо и …урок музыки готовить надо, и ехать на Театральную площадь надо, вот. Ну, вот такая вот подростковая обычная жизнь. Ну, наверное, я исчерпался в течение часа. Вот.

И.: В таком случае, у меня есть несколько вопросов.

Р.: Давайте.

И.: А были ли кто-то среди ваших родственников, которые эвакуировались?

Р.: Были. Были. Моя двоюродная сестра со своей матерью. Это значит у отца был брат, он умер еще до войны, а вот его жена с дочкой со своей, они эвакуировались. Но они жили отдельно от нас. Вот. Из нашей квартиры эвакуировались ,вот, соседи, то, что я вас сказал, через, значит, Союз художников. Мать с сыном, отец остался здесь. Были.

И.: А Вы помните время, когда они стали возвращаться в Ленинград?

И.: Нет. Нет. Момент встречи …это я не помню. Не помню, не знаю, в котором это было году и какое это особое событие, это у меня тоже не зафиксировалось. Понимаете, так что …это самое. Вот. Не могу вам ответить на это вопрос.

И.: А в какое время Вы ну, поняли или осознали о том, что ну, вот, самое страшное уже позади и блокада закончилась, и война уже к концу? Было какое-то ощущение? Вот в какое время…

Р.: Нет, ну что значит, в какое время? Что легче жить стало, это с каждым месяцем уже в 43 году было, а когда блокаду сняли, так вот вам еще один, значит, больше не может быть. обстрелов…знаете, вот уже как будто бы да. Не было ощущения, что это может вернуться. Вот кончилась, да. А потом, когда война кончилась, ну так это уже вообще тогда совсем встречали этих, возвращающиеся войска. Вот. Толкали туда им пачки табака, цветы, деньги там давали, еще …(Посторонний голос) (После перерыва). Так что да, было ощущение, что все это уже идет на, как музыканты говорят, на коду. Вот уже близок, близко к завершению, конечно.

И.: А после окончания войны, я знаю, что военные настроения, по крайней мере, то, что пишут в литературе … Было ли … Не складывалось ли у Вас, еще тогда, еще у мальчика, впечатления, что закончилась только лишь одна война, а другая война тоже будет?

Р.: Нет. Абсолютно нет. Абсолютно нет. Наоборот, мы считали, что вот теперь-то можно будет, вот, так сказать, жить и не будет висеть это все над тобой. Вот. и вообще, жить будем по другому. Поняли, как много в общем, в жизни придавалось значения тому, что в общем-то недостойно того, чтоб этому большое значение предавать. Вот. еще в войну казалось, что ну … зачем там какое-то разнообразие в пище, было бы самое основное. Но это там … Какие-то там изыски в этой области не нужны и так далее, так далее.

И.: А о чем Вы мечтали во время войны? Были какие-то планы на послевоенные годы?

Р.: Нет, нет. Планов никаких не было, так что если и мечталось о чем-нибудь, так это не было бы налета сегодня, вот, а так …как я буду строить свою жизнь потом, такого не было. Мне вообще не свойственна вот эта черта, как-то целеустремленно строить свою жизнь.

И.: А как сложилась ваша жизнь после войны?

Р.: я так и пошел по музыкальной дорожке. Я закончил консерваторию как музыковед. Работал по специальности и продолжаю работать по специальность.

И.: Я знаю, что блокада для Вас это не только личный опыт, но и отчасти то, чем Вы занимаетесь профессионально и давно. А как давно Вы занялись блокадой?

Р.: Давно. Давно. Во второй половине 60-х годов. Вот. Так что уже больше 30 годов. Натолкнула меня на это, очевидно, ну, во-первых, то, что я блокадник и память о блокаде сидит. Она не может, так сказать, исчезнуть, вот. А потом, вы знаете, что одно время блокаду вспоминать как бы не рекомендовалось. Тема блокады была так прикрыта. И стали появляться какие-то книги, связанные с журналистами. Там вот в редакцию не вернулся и еще там что-то такое. То есть как бы стали возвращаться и писать об этой теме. Я работал тогда в издательстве. И подумал, собственно, а почему бы не сделать какой-то такой сборник. Есть люди. И вот мой первый сборник, именно был сборник, вышел в 69 году. «Музыка продолжала звучать», так он назывался, где я собрал значительного числа людей, их воспоминания. Там и Илиазберг участвовали и Вельтер, и … Ордон. Вам ,наверное, эти фамилии ничего не говорят? Ну, Илиазберг дирижировал это, так сказать, Вы знаете, Вельтер руководила здесь оперным коллективом, Надежда Львовна. Вот. Орден руководила балетным коллективом. Написал для меня Александр Иванович Анисимов, он руководил ансамблем песни и пляски политуправления Ленфронта. Ну и композиторов представил мне в своих воспоминаниях Богданов-Березовский, так что вот, основные сферы. А, кстати, а о дворце пионеров в те годы мне написала художественный руководитель Мария Львовна Гальденштейн. Был такой ансамбль Обранта, Молодежный танцевальный ансамбль, вот участники этого ансамбля мне о себе написали. Это вот был один раздел сборника. Специальный раздел … Это вообще, интересно?

И.: Да, конечно.

Р.: Специальный раздел посвящен документам. Интерес к документу, то есть не к тому, что люди вспоминают и рассказывают, а к тому, что зафиксировано в те годы, это интерес у меня с самого начала и я до сих пор придаю документу пожалуй, даже большее , ну, особенно с годами, и когда воспоминания все больше, больше выветриваются или, наоборот, обогащаются, известно почему. Вот. значит, там был раздел документов. Какого рода? Там были отчеты, докладные записки то же филармонии, того же балетно-оперного коллектива, того же союза композиторов. Вот. Управление культуры. Тогда называлось, управление по делам искусства, отчет о работе. Сколько спектаклей дала Музкомедия. Кстати, о Музкомедии мне написала солистка Музкомедии Колесникова Лидия Александровна. Вот. сколько там было спектаклей, ну, всякие вот эти …Был целый раздел документов. Вот. была большая моя вступительная статья, общая картина блокадной музыкальной жизни и откомментировано все, так что это был такой хороший, извините, хороший сборник. Он …и рецензия была на него такая очень положительная. Вот. это вот первая моя. Потом …у меня несколько книг на эту тему тоже. И вот, как Вы слышали сигнал очередной книги, он … мне его обещали сегодня в издательстве показать. Если …кстати, его привезут из типографии. Вот эта сегодняшняя книга , она написана в особом роде. Это хроника. То есть вот то, что почти 40 лет собирал, вот, я это расположил в хронологическом порядке. День за днем: от первого дня блокады, от 8 сентября 41 года и до последнего дня блокады, до 27 января 44 года. События каждого дня. Конечно, много осталось за рамками, но мне кажется, что вот та картина, которая сегодня вырисовывается, что эта картина достаточно впечатляет.

И.: А с какого времени Вы стали интересоваться блокадой, ну, вот, до того, когда Вы сами стали писать о блокаде? Ну, были какие-то фильмы, там, литература, которую Вы читали?

Р.: Ну, конечно. Но … я читал не потому, что я интересовался специально блокадой, а просто потому что вышел новый фильм на экран, там, «Блокада», вот. Иду смотрю. Вышла какая-то новая книжка, наряду с другими новыми книжками, я читаю и эти. Вот так. То есть она была в общем потоке литературы, которая проходила перед моими глазами.

И.: А как …А Вы не помните, как Вы оценивали ну, те книги, которые появлялись или те фильмы, которые выходили? Со всем ли Вы были согласны?

Р.: Ну, может быть да, может быть нет. Ваш вопрос.

И.: Я интересовалась, спрашивала по поводу того, со всем ли Вы были согласны с тем, что узнавали о блокаде.

Р.: Ну, чем больше я взрослел, тем больше возникало, конечно, каких-то и не согласий, причем разного порядка не согласий. И вот одно из, так сказать, этих не согласий, я как бы уже Вам в начале высказал. Была такая журналистка немецкая молоденькая девочка, выскочила у меня из головы ее фамилия. Появилась как-то ее статья о … в газете «Час пик», где она проливала слезы над бедными блокадниками, которые, вот, вынуждены были вот в блокаду питаться трупами и всем прочим… В общем, вот так, всю блокаду свела вот только к этому , ну и , конечно, в устах немецкой журналистки это совсем плохо выглядело. А добило меня то, что в статье этой статья было написано, что редакция газеты благодарит за содействие консульство там, Германии, за содействие, значит, не знаю, в чес содействие.(Смеется). Что ее познакомили с этой самой журналисткой? Может быть так. Ну, вот какие-то такие вещи. Знаете, это просто было оскорбительно читать такую. Так что конечно, были какие-то не согласия. Вот. главное не согласие, такое, кардинальное, понимаете, что все, что писали о блокаде, все , что разрешали писать, разрешали публиковать, вот так, наверно, нужно правильнее сформулировать, все это было: ура! Да здравствует… герои! Выстояли! Победили! Вот, все как один! Ну, вот так. Но жизнь не бывает такой, что все как один. Не бывает. Героизм конечно же был. Я считаю, что мама себя проявляла просто героически. Сколько было …Крали друг у друга карточки. У соседей. И у наших знакомых, в нашем же доме. Лежачая больная. Взялись ей принести по карточкам продукты и все. И всю эту карточку та женщина, которая взялась, всю эту карточку проела сама. А ничего больше не видела владелица этой карточки. Вот. так что вот такое, понимаете, ура – ура, это всегда до глубины души возмущало, естественно. Конечно. Ну, в последнее время стало ну, вы сами знаете с каких времен стало можно писать более откровенно, но возник перекос. Маятник качнулся в другую сторону, и вот теперь все взахлеб … Но это , пожалуй, тоже проходит, перегиб в другую сторону, но бросились все писать о негативе. Тоже не верно. И вот эта книжка, вот сигнал которой, значит, там меня ждет, я старался, чтобы там было и то, и то, и то, и то. Вот показать, вот что жизнь такая сложная, что тут же рядом соседствует и злодейство и самоотверженность предельная. Вот. Давайте мы с вами на коду пойдем тоже.

И.: Хорошо. Еще, буквально, несколько вопросов.

Р.: Да.

И.: Вы сказали, что у Вас остался блокадный дневник.



Р.: Есть такой, да, дневничек.

И.: А какие-то предметы или вещи Вы сохраняли? Осталось…/Р.:Да.

И.: А вот что это за предметы? Что это за вещи?

Р.: У меня сохранилась копилка блокадная. К сожалению, шкафчик, в котором она находилась у мен однажды упал, значит, у нее там бок отбит, но, во всяком случае, не выбросил, она у меня где-то хранится. Вот ноты вот с этими мамиными надписями сохранились. Ну, наверно, что-то еще, так что есть кое-что.



И.: А ..Хорошо. Спасибо большое, Андрей Николаевич.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница