Илья Франк. Тень от шпаги



страница9/21
Дата06.05.2016
Размер4.61 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21

Некоторый третий
В романе Достоевского «Братья Карамазовы» Смердяков по отношению к Ивану Карамазову выступает как двойник-антипод. Он его брат (признак двойника), но от другой матери и, более того, незаконнорожденный (побочный сын Федора Павловича), и более того, «братство» его вообще под сомнением (признаки антипода).

Этого, конечно, совершенно недостаточно для того, чтобы определить Смердякова как двойника-антипода. Надо бы найти и другие признаки. Проследим тот небольшой отрывок романа, в котором Иван, расставшись с Алешей после их важного разговора-«знакомства», идет в дом отца и по дороге встречается со Смердяковым:



«Иван вдруг повернулся и пошел своею дорогой, уже не оборачиваясь. Похоже было на то, как вчера ушел от Алеши брат Дмитрий, хотя вчера было совсем в другом роде. Странное это замечаньице промелькнуло, как стрелка, в печальном уме Алеши, печальном и скорбном в эту минуту. Он немного подождал, глядя вслед брату. Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде. Но вдруг он тоже повернулся и почти побежал к монастырю. Уже сильно смеркалось, и ему было почти страшно; что-то нарастало в нем новое, на что он не мог бы дать ответа».

Еще нет разговора со Смердяковым, он вот-вот произойдет, но двойник-антипод уже появился в тексте.

Во-первых, Алеша замечает, что уход брата Ивана похож на уход брата Дмитрия (вот вам двойник), хотя и «совсем в другом роде» (вот вам антипод). Это замечание Алеши как бы ничего не значит, оно странное, вроде бы просто игра усталого ума, однако подчеркнута его пронзительность: «промелькнуло, как стрелка».

Во-вторых, двойника-антипода изображают походка и плечи Ивана: «Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде».

В духовном мире Алеши появилось что-то новое, что-то грозное. И как-то все потемнело: «Уже сильно смеркалось, и ему было почти страшно; что-то нарастало в нем новое, на что он не мог бы дать ответа».

И то же происходит и в духовном мире Ивана:



«А Иван Федорович, расставшись с Алешей, пошел домой, в дом Федора Павловича. Но странное дело, на него напала вдруг тоска нестерпимая и, главное, с каждым шагом, по мере приближения к дому, все более и более нараставшая. Не в тоске была странность, а в том, что Иван Федорович никак не мог определить, в чем тоска состояла».

И слова употреблены те же для Алеши и для Ивана: «нарастало», «нараставшая». Можно сказать так: нечто страшное и тоскливое нарастает в духовном мире вообще. Если два человека видят один и тот же сон, то этот сон, пожалуй, есть реальность26.

Дальше Иван пытается нащупать, что же его так беспокоит, так тяготит. Он перебирает разные неприятные впечатления последнего времени — все не то, причина тоски — в чем-то одном и, как ни странно, в чем-то совершенно внешнем, как бы случайном:

«Иван Федорович попробовал было «не думать», но и тем не мог пособить. Главное, тем она была досадна, эта тоска, и тем раздражала, что имела какой-то случайный, совершенно внешний вид; это чувствовалось. Стояло и торчало где-то какое-то существо или предмет, вроде как торчит что-нибудь иногда пред глазом, и долго, за делом или в горячем разговоре, не замечаешь его, а между тем видимо раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то догадаешься отстранить негодный предмет, часто очень пустой и смешной, какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол, книгу, не убранную в шкаф, и проч., и проч. Наконец Иван Федорович в самом скверном и раздраженном состоянии духа достиг родительского дома и вдруг, примерно шагов за пятнадцать от калитки, взглянув на ворота, разом догадался о том, что его так мучило и тревожило».

Этим «внешним», тревожным «существом», этим досадным, раздражающим «негодным предметом» оказывается Смердяков:



«На скамейке у ворот сидел и прохлаждался вечерним воздухом лакей Смердяков, и Иван Федорович с первого взгляда на него понял, что и в душе его сидел лакей Смердяков и что именно этого-то человека и не может вынести его душа. Все вдруг озарилось и стало ясно. Давеча, еще с рассказа Алеши о его встрече со Смердяковым, что-то мрачное и противное вдруг вонзилось в сердце его и вызвало в нем тотчас же ответную злобу. Потом, за разговором, Смердяков на время позабылся, но, однако же, остался в его душе, и только что Иван Федорович расстался с Алешей и пошел один к дому, как тотчас же забытое ощущение вдруг быстро стало опять выходить наружу. «Да неужели же этот дрянной негодяй до такой степени может меня беспокоить!» — подумалось ему с нестерпимою злобой».

Вы видите, что лакей Смердяков одновременно сидит и «на скамейке у ворот», и в душе Ивана. Так же потом и явившийся Ивану черт будет одновременно и внутри («Нет, ты не сам по себе, ты — я, ты есть я и более ничего! Ты дрянь, ты моя фантазия!»), и вовне Ивана («Итак, он сидел теперь, почти сознавая сам, что в бреду, и, как уже и сказал я, упорно приглядывался к какому-то предмету у противоположной стены на диване. Там вдруг оказался сидящим некто…»). И черт — тоже лакей, потому что он тень человека, слуга его, «приживальщик»: «Нет, я никогда не был таким лакеем! Почему же душа моя могла породить такого лакея, как ты?»

Примечательно также, что появлению черта предшествует то же ощущение какого-то незримо присутствующего предмета — лишнего, беспокоящего, что и перед встречей со Смердяковым (после разговора с Алешей):

«Когда же он вступил в свою комнату, что-то ледяное прикоснулось вдруг к его сердцу, как будто воспоминание, вернее, напоминание о чем-то мучительном и отвратительном, находящемся именно в этой комнате теперь, сейчас, да и прежде бывшем. Он устало опустился на свой диван. Старуха принесла ему самовар, он заварил чай, но не прикоснулся к нему; старуху отослал до завтра. Он сидел на диване и чувствовал головокружение. Он чувствовал, что болен и бессилен. Стал было засыпать, но в беспокойстве встал и прошелся по комнате, чтобы прогнать сон. Минутами мерещилось ему, что как будто он бредит. Но не болезнь занимала его всего более; усевшись опять, он начал изредка оглядываться кругом, как будто что-то высматривая. Так было несколько раз. Наконец взгляд его пристально направился в одну точку. Иван усмехнулся, но краска гнева залила его лицо. Он долго сидел на своем месте, крепко подперев обеими руками голову и все-таки кося глазами на прежнюю точку, на стоявший у противоположной стены диван. Его видимо что-то там раздражало, какой-то предмет, беспокоило, мучило».

Как видите, предмет находится одновременно и в сердце, и «у противоположной стены». Так и положено, конечно, двойнику.

Вернемся к Ивану, повстречавшему по дороге домой Смердякова. Итак, Смердяков встречался с Алешей — а теперь встречается с Иваном (и опять неровный повтор, снова двойник-антипод!). В промежутке Алеша рассказал Ивану о своей встрече со Смердяковым. Вот потому это «существо» «стояло и торчало где-то <…> вроде как торчит что-нибудь иногда пред глазом». Одно из типичных свойств двойника — невидимо присутствовать и беспокоить. Он видит героя, а герой его нет. Здесь ничего не говорится о взгляде, но все же имеется в виду именно взгляд. Раз «существо», значит, оно смотрит. Герой чувствует на себе взгляд, но не понимает, кто же глядит. (Может быть, он сам?) Так князь Мышкин ощущает на себе взгляд Рогожина. Поэтому-то тоска и имеет «какой-то случайный, совершенно внешний вид». А затем герой вдруг видит двойника, призрак обретает плоть.

Иван понимает, что ненавидит Смердякова, и вместе с тем осознает, что ненависть эта иррациональна. Видимо, ее причина заключена в том страхе, с которым Иван ощущает свою внутреннюю, глубокую связь со Смердяковым. Но интересно, как Иван сам себе это поначалу объясняет:



«Дело в том, что Иван Федорович действительно очень невзлюбил этого человека в последнее время и особенно в самые последние дни. Он даже начал сам замечать эту нараставшую почти ненависть к этому существу. Может быть, процесс ненависти так обострился именно потому, что вначале, когда только что приехал к нам Иван Федорович, происходило совсем другое. Тогда Иван Федорович принял было в Смердякове какое-то особенное вдруг участие, нашел его даже очень оригинальным. Сам приучил его говорить с собою, всегда, однако, дивясь некоторой бестолковости или, лучше сказать, некоторому беспокойству его ума и не понимая, что такое «этого созерцателя» могло бы так постоянно и неотвязно беспокоить».

То есть ненависть к Смердякову нарастает (опять это слово!) потому, что вначале был интерес к Смердякову и участие в нем. Странное на первый взгляд объяснение. Это никакое не объяснение, это двойник-антипод (сначала интерес, потом ненависть — к одному и тому же лицу), маскирующийся под мысль. Иван попался в ловушку, он уже заражен болезнью двойничества.

Впрочем, дальше приводится причина столь беспричинной ненависти: Ивана, оказывается, стала раздражать смердяковская фамильярность:

«Но главное, что раздражило наконец Ивана Федоровича окончательно и вселило в него такое отвращение, — была какая-то отвратительная и особая фамильярность, которую сильно стал выказывать к нему Смердяков, и чем дальше, тем больше. Не то чтоб он позволял себе быть невежливым, напротив, говорил он всегда чрезвычайно почтительно, но так поставилось, однако ж, дело, что Смердяков видимо стал считать себя Бог знает почему в чем-то наконец с Иваном Федоровичем как бы солидарным, говорил всегда в таком тоне, будто между ними вдвоем было уже что-то условленное и как бы секретное, что-то когда-то произнесенное с обеих сторон, лишь им обоим только известное, а другим около них копошившимся смертным так даже и непонятное».

Иван чувствует, что Смердяков — это он сам, что Смердяков — не только вне его, но уже и внутри. Эту-то расположенность Смердякова внутри себя он и ощущает как «отвратительную и особую фамильярность»27.

Иван лишается своей воли, теперь все решает сидящий в нем червь-солитер:

«С брезгливым и раздражительным ощущением хотел было он пройти теперь молча и не глядя на Смердякова в калитку, но Смердяков встал со скамейки, и уже по одному этому жесту Иван Федорович вмиг догадался, что тот желает иметь с ним особенный разговор. Иван Федорович поглядел на него и остановился, и то, что он так вдруг остановился и не прошел мимо, как желал того еще минуту назад, озлило его до сотрясения. С гневом и отвращением глядел он на скопческую испитую физиономию Смердякова с зачесанными гребешком височками и со взбитым маленьким хохолком. Левый чуть прищуренный глазок его мигал и усмехался, точно выговаривая: «Чего идешь, не пройдешь, видишь, что обоим нам, умным людям, переговорить есть чего». Иван Федорович затрясся:

«Прочь, негодяй, какая я тебе компания, дурак!» — полетело было с языка его, но, к величайшему его удивлению, слетело с языка совсем другое:

Что батюшка, спит или проснулся? — тихо и смиренно проговорил он, себе самому неожиданно, и вдруг, тоже совсем неожиданно, сел на скамейку. На мгновение ему стало чуть не страшно, он вспомнил это потом. Смердяков стоял против него, закинув руки за спину, и глядел с уверенностью, почти строго».

Обратите внимание, что Ивану страшно. Это иррациональное в данном случае чувство. С чего бы ему стало вдруг страшно? Страшно оттого, что Смердяков — не человек. И голова у Смердякова оформлена, как голова куклы или маски. А тут еще подмигивание — типичный знак двойника, выражение схемы «двойник-антипод» в самой картине лица (где сами глаза делаются в момент подмигивания двойниками-антиподами): «Левый чуть прищуренный глазок его мигал и усмехался». А еще Смердяков во время разговора с Иваном будет выставлять то «правую ножку», «поигрывая носочком лакированной ботинки», то левую («Смердяков, смотревший в землю и игравший опять носочком правой ноги, поставил правую ногу на место, вместо нее выставил вперед левую…»). Такое вот подмигивание ногами.

Иван не смог пройти мимо Смердякова потому, что двойника вообще нельзя обойти сбоку, — так же, как герою сказки невозможно миновать избушку на курьих ножках. Потом, уже после убийства Федора Павловича, Иван придет к Смердякову и встретится с той же трудностью передвижения:



«— Ну… ну, тебе, значит, сам черт помогал! — воскликнул опять Иван Федорович. — Нет, ты не глуп, ты гораздо умней, чем я думал…

Он встал с очевидным намерением пройтись по комнате. Он был в страшной тоске. Но так как стол загораживал дорогу и мимо стола и стены почти приходилось пролезать, то он только повернулся на месте и сел опять. То, что он не успел пройтись, может быть, вдруг и раздражило его…»

Во время того, позднейшего, визита, кстати сказать, разговору между Иваном и Смердяковым предшествует целый ряд «пустых двойников»: предметы по две штуки, а затем и очки Смердякова:



«Достучавшись, Иван Федорович вступил в сени и, по указанию Марьи Кондратьевны, прошел прямо налево в «белую избу», занимаемую Смердяковым. В этой избе печь стояла изразцовая и была сильно натоплена. По стенам красовались голубые обои, правда все изодранные, а под ними в трещинах копошились тараканы-прусаки в страшном количестве, так что стоял неумолкаемый шорох. Мебель была ничтожная: две скамьи по обеим стенам и два стула подле стола. Стол же, хоть и просто деревянный, был накрыт, однако, скатертью с розовыми разводами. На двух маленьких окошках помещалось на каждом по горшку с геранями. В углу киот с образами. На столе стоял небольшой, сильно помятый медный самоварчик и поднос с двумя чашками. Но чай Смердяков уже отпил, и самовар погас… Сам он сидел за столом на лавке и, смотря в тетрадь, что-то чертил пером. Пузырек с чернилами находился подле, равно как и чугунный низенький подсвечник со стеариновою, впрочем, свечкой. Иван Федорович тотчас заключил по лицу Смердякова, что оправился он от болезни вполне. Лицо его было свежее, полнее, хохолок взбит, височки примазаны. Сидел он в пестром ватном халате, очень, однако, затасканном и порядочно истрепанном. На носу его были очки, которых Иван Федорович не видывал у него прежде. Это пустейшее обстоятельство вдруг как бы вдвое даже озлило Ивана Федоровича: «Этакая тварь, да еще в очках!» Смердяков медленно поднял голову и пристально посмотрел в очки на вошедшего…».

Тут важны также и тараканы «в страшном количестве» — как признак Вельзевула («повелителя мух»), и халат Смердякова. Этот халат, «затасканный и порядочно истрепанный», аукнется затем в одеянии черта: «Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды…» Но и вообще халат у Достоевского подчас выступает как один из признаков двойника, например, в «Преступлении и наказании»:



«Вдруг он остановился и увидел, что на другой стороне улицы, на тротуаре, стоит человек и машет ему рукой. Он пошел к нему через улицу, но вдруг этот человек повернулся и пошел как ни в чем не бывало, опустив голову, не оборачиваясь и не подавая вида, что звал его. «Да полно, звал ли он?» — подумал Раскольников, однако ж стал догонять. Не доходя шагов десяти, он вдруг узнал его и — испугался: это был давешний мещанин, в таком же халате и так же сгорбленный».

Сравните также с халатом Клэра Куильти (двойника Гумберта Гумберта) в «Лолите» Набокова:



«С серым лицом, с мешками под глазами, с растрепанным пухом вокруг плеши, но все же вполне узнаваемый кузен дантиста проплыл мимо меня в фиолетовом халате, весьма похожем на один из моих».

Вернемся к Ивану, севшему («совсем неожиданно») на скамейку. Далее Смердяков ведет уклончивый разговор, давая все время понять, что Иван сам все знает и понимает (и как же иначе, если они двойники):



«— Зачем вы, сударь, в Чермашню не едете-с? — вдруг вскинул глазками Смердяков и фамильярно улыбнулся. «А чему я улыбался, сам, дескать, должен понять, если умный человек», — как бы говорил его прищуренный левый глазок.

Зачем я в Чермашню поеду? — удивился Иван Федорович.



Смердяков опять помолчал.

Сами даже Федор Павлович так вас об том умоляли-с, — проговорил он наконец, не спеша и как бы сам не ценя своего ответа: третьестепенною, дескать, причиной отделываюсь, только чтобы что-нибудь сказать.

Э, черт, говори ясней, чего тебе надобно? — вскричал наконец гневливо Иван Федорович, со смирения переходя на грубость.

Смердяков приставил правую ножку к левой, вытянулся прямей, но продолжал глядеть с тем же спокойствием и с тою же улыбочкой.

Существенного ничего нет-с… а так-с, к разговору…»

«Существенное», однако, совершенно ясно: Иван должен уехать в Чермашню, чтобы в его отсутствие озверевший, обезумевший от ревности Дмитрий убил отца. Но одного отъезда Ивана для совершения убийства недостаточно, необходимо, чтобы совпали разные обстоятельства. (Вспомним еще раз «Лолиту»: «мой карикатурный гость развернул, как свиток, большую диаграмму, на которой им были нанесены все подробности катастрофы».) И Смердяков удивительным и страшным для Ивана образом начинает эти обстоятельства предсказывать. И то, что будет с ним (со Смердяковым) («завтра длинная падучая приключится»), и то, что будет с другими слугами, и то, что будет делать брат Дмитрий. Иван не верит в то, что так все само собой может сойтись, обвиняет Смердякова в том, что это он сам хочет так все подстроить:

«— Что за ахинея! И все это как нарочно так сразу и сойдется: и у тебя падучая, и те оба без памяти! — прокричал Иван Федорович, — да ты сам уж не хочешь ли так подвести, чтобы сошлось? — вырвалось у него вдруг, и он грозно нахмурил брови.

Как же бы я так подвел-с… и для чего подводить, когда все тут от Дмитрия Федоровича одного и зависит-с, и от одних его мыслей-с… Захотят они что учинить — учинят-с, а нет, так не я же нарочно их приведу, чтобы к родителю их втолкнуть».

Кто может «так подвести, чтобы сошлось»? Лакей Смердяков сам по себе все же вряд ли, какой бы он ни был хитрый. Тут он прав, защищаясь от обвинения Ивана. Тут нужна нечеловеческая сила. И Дмитрий то же самое скажет потом на допросе:

«— Не подозреваете ли вы в таком случае и еще какое другое лицо? — осторожно спросил было Николай Парфенович.

Не знаю, кто или какое лицо, рука небес или сатана, но… не Смердяков! — решительно отрезал Митя.

Но почему же вы так твердо и с такою настойчивостью утверждаете, что не он?

По убеждению. По впечатлению. Потому что Смердяков человек нижайшей натуры и трус. Это не трус, это совокупление всех трусостей в мире вместе взятых, ходящее на двух ногах. Он родился от курицы».

Вот окончание разговора между сидящим на скамейке Иваном и стоящим перед ним Смердяковым:

«— Так зачем же ты, — перебил он вдруг Смердякова, — после всего этого в Чермашню мне советуешь ехать? Что ты этим хотел сказать? Я уеду, и у вас вот что произойдет. — Иван Федорович с трудом переводил дух.

Совершенно верно-с, — тихо и рассудительно проговорил Смердяков, пристально, однако же, следя за Иваном Федоровичем.

Как совершенно верно? — переспросил Иван Федорович, с усилием сдерживая себя и грозно сверкая глазами.

Я говорил, вас жалеючи. На вашем месте, если бы только тут я, так все бы это тут же бросил… чем у такого дела сидеть-с… — ответил Смердяков, с самым открытым видом смотря на сверкающие глаза Ивана Федоровича. Оба помолчали.

Ты, кажется, большой идиот и уж конечно… страшный мерзавец! — встал вдруг со скамейки Иван Федорович. Затем тотчас же хотел было пройти в калитку, но вдруг остановился и повернулся к Смердякову. Произошло что-то странное: Иван Федорович внезапно, как бы в судороге, закусил губу, сжал кулаки и — еще мгновение, конечно, бросился бы на Смердякова. Тот по крайней мере это заметил в тот же миг, вздрогнул и отдернулся всем телом назад. Но мгновение прошло для Смердякова благополучно, и Иван Федорович молча, но как бы в каком-то недоумении, повернул в калитку.

Я завтра в Москву уезжаю, если хочешь это знать, — завтра рано утром — вот и все! — с злобою, раздельно и громко вдруг проговорил он, сам себе потом удивляясь, каким образом понадобилось ему тогда это сказать Смердякову.

Самое это лучшее-с, — подхватил тот, точно и ждал того, — только разве то, что из Москвы вас могут по телеграфу отсюда обеспокоить-с, в каком-либо таком случае-с.

Иван Федорович опять остановился и опять быстро повернулся к Смердякову. Но и с тем точно что случилось. Вся фамильярность и небрежность его соскочили мгновенно; все лицо его выразило чрезвычайное внимание и ожидание, но уже робкое и подобострастное: «Не скажешь ли, дескать, еще чего, не прибавишь ли», — так и читалось в его пристальном, так и впившемся в Ивана Федоровича взгляде.

А из Чермашни разве не вызвали бы тоже… в каком-нибудь таком случае? — завопил вдруг Иван Федорович, не известно для чего вдруг ужасно возвысив голос.

Тоже-с и из Чермашни-с… обеспокоят-с… — пробормотал Смердяков почти шепотом, точно как бы потерявшись, но пристально, пристально продолжая смотреть Ивану Федоровичу прямо в глаза.

Только Москва дальше, а Чермашня ближе, так ты о прогонных деньгах жалеешь, что ли, настаивая в Чермашню, аль меня жалеешь, что я крюк большой сделаю?

Совершенно верно-с… — пробормотал уже пресекшимся голосом Смердяков, гнусно улыбаясь и опять судорожно приготовившись вовремя отпрыгнуть назад. Но Иван Федорович вдруг, к удивлению Смердякова, засмеялся и быстро прошел в калитку, продолжая смеяться. Кто взглянул бы на его лицо, тот наверно заключил бы, что засмеялся он вовсе не оттого, что было так весело28. Да и сам он ни за что не объяснил бы, что было тогда с ним в ту минуту. Двигался и шел он точно судорогой».

Обратите внимание на типичный для двойника взгляд, теперь уже материализовавшийся: «пристальный, так и впившийся в Ивана Федоровича». И на типичную для двойников схватку, здесь лишь намеченную: «Иван Федорович внезапно, как бы в судороге, закусил губу, сжал кулаки и — еще мгновение, конечно, бросился бы на Смердякова». И на окончательное порабощение Ивана внешней силой — червем, проникшим внутрь него: «Двигался и шел он точно судорогой». И рационального объяснения происходящему с ним у Ивана нет: «Да и сам он ни за что не объяснил бы, что было тогда с ним в ту минуту».



Коппо ди Марковальдо (XIII век). Страшный суд. Обратите здесь внимание на парность деталей. Здесь тот же гимн двойке, о котором я говорил применительно к набоковской «Лолите»
Как лакейство Смердякова, так и его поварское искусство являются чертами двойника-антипода. Лакейство означает то, что двойник служит герою (как Мефистофель — Фаусту)29, а поварское искусство означает то, что он складывает обстоятельства в единую, нужную ему, картину (или «диаграмму»), — подобно тому, как повар соединяет различные ингредиенты в своем блюде.

Еще один признак: Смердяков — словно бы иностранец: «Россию проклинал и над нею смеялся. Он мечтал уехать во Францию, с тем чтобы переделаться во француза». «Французские вокабулы наизусть учит». Смердяков и выглядеть старается как нерусский, чем и добивается, например, успеха у девушки (Марьи Кондратьевны): «А вы и сами точно иностранец, точно благородный самый иностранец, уж это я вам чрез стыд говорю».

Я думаю, что Иван убивает отца при помощи своего двойника. Подобно тому как в романе «Лолита» Гумберт Гумберт убивает Шарлотту при помощи «Мак-Фатума». Как в набоковском романе, так и в романе Достоевского все удивительным образом «сошлось», стоило только заказать жертву двойнику-антиподу30.

Все три брата Карамазовы понимают, что убил, по большому счету, не Смердяков. Кто такой Смердяков? Никто. Он лишь лакей, лишь тень. Он мог лишь прислужить. Поэтому сам Смердяков вполне резонно возражает Ивану во время их разговора в избе:



«— Это ты его убил! — воскликнул он вдруг.

Смердяков презрительно усмехнулся.

Что не я убил, это вы знаете сами доподлинно. И думал я, что умному человеку и говорить о сем больше нечего».

Смердяков, конечно, есть воплощение черта в действительной жизни (и так был задуман автором). Вот что восклицает Дмитрий:

«— Ну, в таком случае отца черт убил! — сорвалось вдруг у Мити, как будто он даже до сей минуты спрашивал все себя: «Смердяков или не Смердяков?»»

Так же чувствует и Алеша:



«Иван Федорович вдруг остановился.

Кто же убийца, по-вашему, — как-то холодно по-видимому спросил он, и какая-то даже высокомерная нотка прозвучала в тоне вопроса.

Ты сам знаешь кто, — тихо и проникновенно проговорил Алеша.

Кто? Эта басня-то об этом помешанном идиоте эпилептике? Об Смердякове?



Алеша вдруг почувствовал, что весь дрожит.

Ты сам знаешь кто, — бессильно вырвалось у него. Он задыхался.

Да кто, кто? — уже почти свирепо вскричал Иван. Вся сдержанность вдруг исчезла.

Я одно только знаю, — все так же почти шепотом проговорил Алеша. — Убил отца не ты.

«Не ты»! Что такое не ты? — остолбенел Иван.

Не ты убил отца, не ты! — твердо повторил Алеша.



С полминуты длилось молчание.

Да я и сам знаю, что не я, ты бредишь? — бледно и искривленно усмехнувшись, проговорил Иван. Он как бы впился глазами в Алешу. Оба опять стояли у фонаря.

Нет, Иван, ты сам себе несколько раз говорил, что убийца ты.

Когда я говорил?.. Я в Москве был… Когда я говорил? — совсем потерянно пролепетал Иван.

Ты говорил это себе много раз, когда оставался один в эти страшные два месяца, — по-прежнему тихо и раздельно продолжал Алеша. Но говорил он уже как бы вне себя, как бы не своею волей, повинуясь какому-то непреодолимому велению. — Ты обвинял себя и признавался себе, что убийца никто как ты. Но убил не ты, ты ошибаешься, не ты убийца, слышишь меня, не ты! Меня Бог послал тебе это сказать.

Оба замолчали. Целую длинную минуту протянулось это молчание. Оба стояли и все смотрели друг другу в глаза. Оба были бледны. Вдруг Иван весь затрясся и крепко схватил Алешу за плечо.

Ты был у меня! — скрежущим шепотом проговорил он. — Ты был у меня ночью, когда он приходил… Признавайся… ты его видел, видел?

Про кого ты говоришь… про Митю? — в недоумении спросил Алеша.

Не про него, к черту изверга! — исступленно завопил Иван. — Разве ты знаешь, что он ко мне ходит? Как ты узнал, говори!

Кто он? Я не знаю, про кого ты говоришь, — пролепетал Алеша уже в испуге.

Нет, ты знаешь… иначе как же бы ты… не может быть, чтобы ты не знал…»

Алеша хочет сказать, что убил черт (и Иван понимает его именно так). А Смердяков (в разговоре в избе) настаивает, что убил Иван:

«Иван вскочил и схватил его за плечо:

Говори все, гадина! Говори все!



Смердяков нисколько не испугался. Он только с безумною ненавистью приковался к нему глазами.

Ан вот вы-то и убили, коль так, — яростно прошептал он ему».

Убил Иван, которого попутал черт. Убил черт, попутав Ивана.

Похожая история вышла и с Раскольниковым в «Преступлении и наказании»: «я ведь и сам знаю, что меня черт тащил», «слишком уж все удачно сошлось… и сплелось… точно как на театре».

Между героем-заказчиком убийства и двойником-исполнителем возникает соединительная линия, проходящая через жертву. Вокруг этой линии обстоятельства группируются так, как определит двойник. Герой может только пожелать, только сделать заказ, сложить же обстоятельства нужным образом не в человеческих силах.

В следующей после разговора у скамейки главе романа, ночью того же дня, Иван продолжает мучиться и недоумевать:



«Сам он чувствовал, что потерял все свои концы. Мучили его тоже разные странные и почти неожиданные совсем желания, например: уж после полночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось сойти вниз, отпереть дверь, пройти во флигель и избить Смердякова, но спросили бы вы за что, и сам он решительно не сумел бы изложить ни одной причины в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете».

А дальше мы читаем, как Иван ночью прислушивается к движениям отца:



«Припоминая потом долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал, как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь, чтобы не подглядели за ним, отворял двери, выходил на лестницу и слушал вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович, — слушал подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив дух, и с биением сердца, а для чего он все это проделывал, для чего слушал — конечно, и сам не знал. Этот «поступок» он всю жизнь свою потом называл «мерзким» и всю жизнь свою считал, глубоко про себя, в тайниках души своей, самым подлым поступком изо всей своей жизни. К самому же Федору Павловичу он не чувствовал в те минуты никакой даже ненависти, а лишь любопытствовал почему-то изо всех сил: как он там внизу ходит, что он примерно там у себя теперь должен делать, предугадывал и соображал, как он должен был там внизу заглядывать в темные окна и вдруг останавливаться среди комнаты и ждать, ждать — не стучит ли кто. Выходил Иван Федорович для этого занятия на лестницу раза два. Когда все затихло и уже улегся и Федор Павлович, часов около двух, улегся и Иван Федорович с твердым желанием поскорее заснуть, так как чувствовал себя страшно измученным».

Почему Иван потом считал это «самым подлым поступком изо всей своей жизни»? Ну да, потому что он прислушивался к своему живому отцу, уже зная, что предаст его на убийство. И ничего при этом не чувствовал, а только «любопытствовал». Но у действия Ивана есть и другая сторона. Чтобы совершить убийство при помощи двойника (или, скажем, убийство при помощи «сглаза», что одно и то же), нужно поместить жертву на линию между собой и двойником. Для этого важно, во-первых, не испытывать к жертве ненависти. (Тут, как при создании художественного произведения, аффект все проваливает31.) Во-вторых, важно своим вниманием, своим любопытством как бы слиться, совпасть с жертвой, сделать и ее своим двойником (именно тогда она окажется на нужной линии). Ивану, надо заметить, нетрудно совпасть с отцом, так как он исходно уже является потенциальным двойником Федора Павловича, о чем ему, например, говорит Смердяков (в разговоре в избе):



«— Вы как Федор Павлович, наиболее-с, изо всех детей наиболее на него похожи вышли, с одною с ними душой-с.

Ты не глуп, — проговорил Иван, как бы пораженный; кровь ударила ему в лицо, — я прежде думал, что ты глуп».

И вот Иван вживается в жертву, прислушиваясь к движениям старика, не понимая при этом, зачем он ведет себя подобным образом: «никакой даже ненависти, а лишь любопытствовал почему-то изо всех сил». На самом деле он как раз в этот момент и совершает убийство. Он отдает заказ черту. Происходит «сглаз». Иван тратит на это, кстати, огромную энергию («изо всех сил») и чувствует себя затем «страшно измученным».

Иван как-то сказал Алеше:



«Знай, — говорит он Алеше, — что я его (отца. — И.Ф.) всегда защищу. Но в желаниях моих я оставляю за собой в данном случае полный простор».

Ну-ну. Ему еще не открылось, что за своими помыслами человек должен следить ничуть не менее, чем за своими поступками.



Убийство с помощью двойника в фильме Ингмара Бергмана «Фанни и Александр» (1982). Разговор Александра с Измаилом (вспоминающим при знакомстве библейского Измаила — «дикого осла», старшего брата Исаака), в результате которого (или параллельно которому, именно в это же самое время) погибает отчим Александра32.
Наутро Иван уезжает — в Москву (в Чермашню ехать передумал):

«В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. «Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в новый мир, в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы очнулся.

Я подлец! — прошептал он про себя».

Одним из признаков черта является и быстрый полет. Особенно полет прочь, но и полет над миром. Видимо, это связано с отпадением сатаны от Бога, со стремительным падением Люцифера. Так и тут: «Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву».

Мефистофель пролетает над Виттенбергом. Литография Эжена Делакруа (1798—1863)
Обратите также внимание на удивительный, космический образ жертвенного ножа (здесь — жертвенного топора), связанного с полетом черта-двойника:

«…предстояло еще перелететь пространство… конечно, это один только миг, но ведь и луч света от солнца идет целых восемь минут, а тут, представь, во фраке и в открытом жилете. Духи не замерзают, но уж когда воплотился, то… словом, светренничал, и пустился, а ведь в пространствах-то этих, в эфире-то, в воде-то этой, яже бе над твердию, — ведь это такой мороз… то есть какое мороз — это уж и морозом назвать нельзя, можешь представить: сто пятьдесят градусов ниже нуля! Известна забава деревенских девок: на тридцатиградусном морозе предлагают новичку лизнуть топор; язык мгновенно примерзает, и олух в кровь сдирает с него кожу; так ведь это только на тридцати градусах, а на ста-то пятидесяти, да тут только палец, я думаю, приложить к топору, и его как не бывало, если бы… только там мог случиться топор…

А там может случиться топор? — рассеянно и гадливо перебил вдруг Иван Федорович. Он сопротивлялся изо всех сил, чтобы не поверить своему бреду и не впасть в безумие окончательно.

Топор? — переспросил гость в удивлении.

Ну да, что станется там с топором? — с каким-то свирепым и настойчивым упорством вдруг вскричал Иван Федорович.

Что станется в пространстве с топором? Quelle idée!33 Если куда попадет подальше, то примется, я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора...»

Когда Иван идет в избу к Смердякову, на пути он встречает знак: мужичонку, поющего песню. Песня как бы ничего не значит. Но затем, в разговоре со Смердяковым, Иван понимает, что песня была про него, про Ивана, про его поступок:



«Несколько не доходя до домишка Марьи Кондратьевны, Иван Федорович вдруг повстречал одинокого пьяного, маленького ростом мужичонка, в заплатанном зипунишке, шагавшего зигзагами, ворчавшего и бранившегося и вдруг бросавшего браниться и начинавшего сиплым пьяным голосом песню:
Ах поехал Ванька в Питер,

Я не буду его ждать!
Но он все прерывал на этой второй строчке и опять начинал кого-то бранить, затем опять вдруг затягивал ту же песню. Иван Федорович давно уже чувствовал страшную к нему ненависть, об нем еще совсем не думая, и вдруг его осмыслил. Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужичонку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужичонко отлетел и шлепнулся, как колода, об мерзлую землю, болезненно простонав только один раз: о-о! и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал навзничь, совсем неподвижно, без чувств. «Замерзнет!» — подумал Иван и зашагал опять к Смердякову.

<…>

Не надоест же человеку! С глазу на глаз сидим, чего бы, кажется, друг-то друга морочить, комедь играть? Али все еще свалить на одного меня хотите, мне же в глаза? Вы убили, вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил.

Совершил? Да разве ты убил? — похолодел Иван.

Что-то как бы сотряслось в его мозгу, и весь он задрожал мелкою холодною дрожью. Тут уж Смердяков сам удивленно посмотрел на него: вероятно, его, наконец, поразил своею искренностью испуг Ивана.

Да неужто ж вы вправду ничего не знали? — пролепетал он недоверчиво, криво усмехаясь ему в глаза.



Иван все глядел на него, у него как бы отнялся язык.
Ах поехал Ванька в Питер,

Я не буду его ждать, —
прозвенело вдруг в его голове.

Знаешь что: я боюсь, что ты сон, что ты призрак предо мной сидишь? — пролепетал он.

Никакого тут призрака нет-с, кроме нас обоих-с, да еще некоторого третьего».

В песне Ванька поехал в Питер, в действительности же Иван уехал в Москву. Кто, используя слова песни, подмигивает здесь Ивану, кто подает знак? Кто этот «некоторый третий»? Черт? Бог? Но кто-то точно есть, это не призрак, не галлюцинация. Что и хотел, конечно, показать Достоевский.



Однако двойничество может быть не только отрицательным, «бесовским». Оно может быть и положительным, «ангельским». Непосредственно после рассказа об отъезде Ивана в тексте следует признание старца Зосимы в том, что в Алеше Карамазове он видел своего «старшего брата, умершего юношей»:

«На заре дней моих, еще малым ребенком, имел я старшего брата, умершего юношей, на глазах моих, всего только семнадцати лет. И потом, проходя жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот брат мой в судьбе моей как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он в жизни моей, не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей. То первое явление было еще в детстве моем, и вот уже на склоне пути моего явилось мне воочию как бы повторение его. Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь похож на него лицом, а лишь несколько, Алексей казался мне до того схожим с тем духовно, что много раз считал я его как бы прямо за того юношу, брата моего, пришедшего ко мне на конце пути моего таинственно, для некоего воспоминания и проникновения, так что даже удивлялся себе самому и таковой странной мечте моей».

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница