Илья Франк. Тень от шпаги



страница8/21
Дата06.05.2016
Размер4.61 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21

Будем товарищами
В конце романа Владимира Набокова «Лолита» Гумберт Гумберт (Г. Г.) убивает своего двойника — Клэра Куильти (К. К.). Гумберт хотел просто застрелить Куильти, но не тут-то было. Убийство растягивается на целую главу, превращается в невероятный спектакль.

Сначала мы наблюдаем, как Гумберт готовится к своей роли:



«Меня преследовала мысль, что палач я неопытный и могу дать маху. Мне, например, подумалось, что, может быть, патроны в обойме выдохлись за неделю бездеятельности; я заменил их новенькими. Дружка я так основательно выкупал в масле, что теперь не мог избавиться от черной гадости. Я забинтовал его в тряпку, как искалеченный член, и употребил другую тряпку на то, чтобы запаковать горсть запасных пуль».

Тут примечательно, что пистолет приравнивается к пенису.

Затем Гумберт входит в дом Куильти:

«Звонку моему ответствовала настороженная ироническая тишина. В открытом гараже, однако, по-хозяйски стоял автомобиль — на этот раз черная машина, похожая на лимузин гробовщика. <…> С нетерпеливым рычанием я толкнул дверь — и о, чудо! Она подалась, как в средневековой сказке».

Тут мы видим, как Гумберт превращается в героя сказки. В сказке все идет по ее собственному волшебному плану. Все подготовлено, все подыгрывает убийце (и дверь гостеприимна, и гроб вроде уже подвезли).



Паоло Уччелло (1397—1475). Святой Георгий с драконом. А слева, кажется, Лолита. Дракон, между прочим, поражен в глаз (косоглазие или одноглазие — признак двойника-антипода). Заметьте, что и крылья дракона являются на картине двойниками-антиподами. Нижняя сторона крыла слева — с узором, отражающим цвета одежды Лолиты, верхняя сторона крыла справа — с узором, отражающим цвет брони и цвет коня героя. Дракон выступает здесь как звериный двойник героя. При этом он соединяет в себе черты как героя, так и Хозяйки зверей
Далее какое-то время Гумберт бродит по дому, ища хозяина и попутно запирая все комнаты, чтобы лишить Куильти возможности в них укрыться:

«Посему, в продолжение пяти минут по крайней мере, я ходил — в ясном помешательстве, безумно-спокойный, зачарованный и вдрызг пьяный охотник, — и поворачивал ключи в замках, свободной рукой суя их в левый карман».

«В ясном помешательстве» — хорошая, кстати, формула для художественного творчества.

Затем двойники встречаются. Если Гумберт сильно пьян, то Куильти накачан наркотиками. В общем, он не очень замечает Гумберта:

«Я собрался запереть третью спальню, когда хозяин вышел из соседнего клозета, оставив за собой шум краткого каскада. Загиб коридора не мог скрыть меня полностью. С серым лицом, с мешками под глазами, с растрепанным пухом вокруг плеши, но все же вполне узнаваемый кузен дантиста проплыл мимо меня в фиолетовом халате, весьма похожем на один из моих. Он меня либо не заметил, либо принял за недостойную внимания, безвредную галлюцинацию и, показывая свои волосатые икры, прошествовал сомнамбулической походкой вниз по лестнице. Я последовал за ним в вестибюль. Полуоткрыв и рот и входную дверь, он посмотрел в солнечную щель, как человек, которому показалось, что он слышал неуверенного гостя, позвонившего и потом удалившегося. Засим, продолжая игнорировать привидение в дождевике, остановившееся посреди лестницы, милый хозяин вошел в уютный будуар через холл по другую сторону гостиной».

Вы заметили, конечно, как двойничество подчеркнуто сходством халатов. Интересно, что сначала один двойник никак не может обнаружить другого, а затем второй воспринимает первого как «привидение», как «безвредную галлюцинацию».

Далее Гумберт не спешит, идет на кухню, разматывает и приводит в порядок своего «дружка», после чего идет к Куильти:

«Милый хозяин встретил меня в турецком будуарчике.

"А я все думаю, кто вы такой?" — заявил он высоким хриплым голосом, глубоко засунув руки в карманы халата и уставясь в какой-то пункт на северо-восток от моей головы. — "Вы случайно не Брюстер?"

Теперь было ясно, что он витает в каком-то тумане и находится всецело в моей власти. Я мог позволить себе поиграть этой мышкой.

"Правильно", — отвечал я учтиво. — "Je suis Monsieur Brustere. Давайте-ка поболтаем до того, как начать".

Это ему понравилось. Его черные, как клякса, усики дрогнули. Я скинул макинтош. Был я весь в черном — черный костюм, черная рубашка, без галстука. Мы опустились друг против друга в глубокие кресла.

"Знаете", — сказал он, громко скребя мясистую, шершавую, серую щеку и показывая в кривой усмешке свои мелкие жемчужные зубы, — "вы не так уж похожи на Джека Брюстера. Я хочу сказать, что сходство отнюдь не разительное. Кто-то мне говорил, что у него есть брат, который служит в той же телефонной компании".

Затравить его наконец, после всех этих лет раскаяния и ярости... Видеть черные волоски на его пухлых руках... Скользить всею сотней глаз по его лиловым шелкам и косматой груди, предвкушая пробоины и руду, и музыку мук... Знать, что держу его, этого полуодушевленного, получеловеческого шута, этого злодея, содомским способом насладившегося моей душенькой — о, моя душенька, это было нестерпимой отрадой!

"Нет, к сожалению, я не брат Брюстера, — и даже не сам Брюстер".

Он наклонил набок голову с еще более довольным видом.

"Ну-ка, гадай дальше, шут".

"Прекрасно", — сказал шут, — "значит, вы не пришли от телефонной компании надоедать мне этими неоплаченными фантастическими разговорами?"»

Вы заметили, конечно, «пустых двойников» — то есть подчеркивание основной линии двойничества некими братьями Брюстерами. Куильти не узнает Гумберта (то ли из-за действия наркотиков, то ли притворяясь, то ли подчиняясь логике волшебной сказки). И дальше еще некоторое время тянется этот странный разговор между палачом и жертвой, сидящими друг против друга в глубоких креслах. Гумберт хочет, чтобы Куильти очнулся и осознал, кто перед ним, что именно сейчас произойдет и почему. Но тот продолжает валять дурака:



«Он потянулся за кольтом. Я пихнул шута обратно в кресло. Густая отрада редела. Пора, пора было уничтожить его, но я хотел, чтобы он предварительно понял, почему подвергается уничтожению. Я заразился его состоянием. Оружие в моей руке казалось вялым и неуклюжим».

Потом, в результате потасовки, пистолет оказывается под комодом:



«Я наклонился. Он не двинулся. Я наклонился ниже.

"Дорогой сэр", — сказал он, — "перестаньте жонглировать жизнью и смертью. Я драматург. Я написал много трагедий, комедий, фантазий. <…> Я автор пятидесяти двух удачных сценариев. Я знаю все ходы и выходы. Дайте мне взяться за это. В другой комнате есть, кажется, кочерга, позвольте мне ее принести, и с ее помощью мы добудем ваше имущество".

Суетливо, деловито, лукаво, он встал снова, пока говорил. Я пошарил под комодом, стараясь одновременно не спускать с него глаз. Вдруг я заметил, что дружок торчит из-под радиатора близ комода. Мы опять вступили в борьбу. Мы катались по всему ковру, в обнимку, как двое огромных беспомощных детей. Он был наг под халатом, от него мерзко несло козлом, и я задыхался, когда он перекатывался через меня. Я перекатывался через него. Мы перекатывались через меня. Они перекатывались через него. Мы перекатывались через себя».

Примечательно, что Куильти — драматург. Он написал «много трагедий, комедий, фантазий». Двойник вообще бывает связан с судьбой. С сюжетом, с сюжетами. (Сравните с автомобилистом, сбившим Шарлотту: «мой карикатурный гость развернул, как свиток, большую диаграмму, на которой им были нанесены все подробности катастрофы».)



Этрусская бронзовая модель печени овцы с обозначением гадательного значения ее областей
И двойник-антипод нередко многогранен (или говорит на всех или многих языках, или играет на всех инструментах…). И кто, собственно говоря, сочинил то, что происходит в «турецком будуарчике»? Гумберт действует по своей воле, или же он лишь исполняет роль в сказке-спектакле Мак-Ку (как он сам называет Куильти, приравнивая своего двойника к Мак-Фатуму)? Похоже, что второе (если только спектакль этот подспудно не заказан самим Гумбертом — своему двойнику):

«Он и я были двумя крупными куклами, набитыми грязной ватой и тряпками. Все сводилось к безмолвной, бесформенной возне двух литераторов, из которых один разваливался от наркотиков, а другой страдал неврозом сердца и к тому же был пьян».

Потом Гумберт завладевает пистолетом, потом они еще беседуют, даже читаются стихи. Куильти предлагает Гумберту поселиться в его доме, одеваться в его одежду и тому подобное (вполне понятное предложение со стороны двойника):



«…я предлагаю вам поселиться тут. Дом — ваш, бесплатно. При условии, что вы перестанете направлять на меня этот (он отвратительно выругался) пистолет. <…> Обещаю вам, Брюстер, что вы заживете здесь счастливо, пользуясь великолепным погребом и всем доходом с моей следующей пьесы. <…> Весь мой гардероб в вашем распоряжении. Ах, еще кое-что. Это вам понравится. У меня есть наверху исключительно ценная коллекция эротики».

Затем Гумберт наконец-то стреляет:



«Я выстрелил. На этот раз пуля попала во что-то твердое, а именно в спинку черной качалки, стоявшей в углу <…>, причем она тотчас пришла в действие, закачавшись так шибко и бодро, что человек, который вошел бы в комнату, был бы изумлен двойным чудом: движением одинокой качалки, ходуном ходящей в углу, и зияющей пустотой кресла, в котором только что находилась моя фиолетовая мишень. Перебирая пальцами поднятых рук, молниеносно крутя крупом, он мелькнул в соседнее зальце, и в следующее мгновение мы с двух сторон тянули друг у друга, тяжело дыша, дверь, ключ от которой я проглядел. Я опять победил, и с еще большей прытью Кларий Новус сел за рояль и взял несколько уродливо-сильных, в сущности истерических, громовых аккордов: его брыла вздрагивали, его растопыренные руки напряженно ухали, а ноздри испускали тот судорожный храп, которого не было на звуковой дорожке нашей кинодраки. Продолжая мучительно напевать в нос, он сделал тщетную попытку открыть ногой морского вида сундучок, подле рояля. Следующая моя пуля угодила ему в бок…»

Отметим «двойное чудо»: живое движение мертвого предмета (качалки) и «зияющую пустоту кресла». (Двойник — это призрак, он мертв заранее, что не мешает ему двигаться, как живому.) А также то, что Куильти осуществляет музыкальное сопровождение происходящего фильма. И Гумберт действительно смотрит этот фильм:



«Вижу, как я последовал за ним через холл, где с каким-то двойным, тройным, кенгуровым прыжком, оставаясь стойком на прямых ногах при каждом скачке, сперва за ним следом, потом между ним и парадной дверью, я исполнил напряженно-упругий танец, чтобы помешать ему выйти, ибо дверь, как во сне, была неплотно затворена».

Гумберт продолжает преследование и стрельбу. И мы видим, как убийство все больше начинает напоминать сексуальную игру:



«Опять преобразившись, став теперь величественным и несколько мрачным, он начал подниматься по широкой лестнице — и, переменив позицию, но не подступая близко, я произвел один за другим три-четыре выстрела, нанося ему каждым рану, и всякий раз, что я это с ним делал, делал эти ужасные вещи, его лицо нелепо дергалось, словно он клоунской ужимкой преувеличивал боль; он замедлял шаг, он закатывал полузакрытые глаза, он испускал женское "ах" и отзывался вздрагиванием на каждое попадание, как если бы я щекотал его, и, пока мои неуклюжие, слепые пули проникали в него, культурный Ку говорил вполголоса, с нарочито британским произношением, — все время ужасно дергаясь, дрожа, ухмыляясь, но вместе с тем как бы с отвлеченным, и даже любезным, видом: "Ах, это очень больно, сэр, не надо больше... Ах, это просто невыносимо больно, мой дорогой сэр. Прошу вас, воздержитесь. Ах, до чего больно... Боже мой! Ух! Отвратительно... Знаете, вы не должны были бы..."

Его голос замер, когда он долез до площадки, но он продолжал идти необыкновенно уверенным шагом, несмотря на количество свинца, всаженное в его пухлое тело, и я вдруг понял, с чувством безнадежной растерянности, что не только мне не удалось прикончить его, но что я заряжал беднягу новой энергией, точно эти пули были капсюлями, в которых играл эликсир молодости».

Это, кстати сказать, несколько напоминает другое произведение, а именно «Преступление и наказание» Достоевского, где старуха-процентщица словно подыгрывает убивающему ее Раскольникову23 (и во время действительного убийства, и — особенно явно — во сне Раскольникова):



«В самую эту минуту в углу, между маленьким шкафом и окном, он разглядел как будто висящий на стене салоп. «Зачем тут салоп? — подумал он, — ведь его прежде не было…» Он подошел потихоньку и догадался, что за салопом как будто кто-то прячется. Осторожно отвел он рукою салоп и увидал, что тут стоит стул, а на стуле в уголку сидит старушонка, вся скрючившись и наклонив голову, так что он никак не мог разглядеть лица, но это была она. Он постоял над ней: «боится!» — подумал он, тихонько высвободил из петли топор и ударил старуху по темени, раз и другой. Но странно: она даже и не шевельнулась от ударов, точно деревянная. Он испугался, нагнулся ближе и стал ее разглядывать; но и она еще ниже нагнула голову. Он пригнулся тогда совсем к полу и заглянул ей снизу в лицо, заглянул и помертвел: старушонка сидела и смеялась, — так и заливалась тихим, неслышным смехом, из всех сил крепясь, чтоб он ее не услышал. Вдруг ему показалось, что дверь из спальни чуть-чуть приотворилась и что там тоже как будто засмеялись и шепчутся. Бешенство одолело его: изо всей силы начал он бить старуху по голове, но с каждым ударом топора смех и шепот из спальни раздавались все сильнее и слышнее, а старушонка так вся и колыхалась от хохота24. Он бросился бежать, но вся прихожая уже полна людей, двери на лестнице отворены настежь, и на площадке, на лестнице и туда вниз — всё люди, голова с головой, все смотрят, — но все притаились и ждут, молчат!.. Сердце его стеснилось, ноги не движутся, приросли… Он хотел вскрикнуть и — проснулся».

Нечто подобное сквозит и в повести Достоевского «Вечный муж», вообще в ряде своих моментов схожей с «Лолитой». Например:



«— Что с вами, — закричал Вельчанинов, — зачем вы не пришли? как вы здесь?

Долг отдаю-с, — не кричите, не кричите, — долг отдаю, — захихикал Павел Павлович, весело прищуриваясь, — бренные останки истинного друга провожаю, Степана Михайловича.

Нелепость это все, пьяный вы, безумный человек! — еще сильнее прокричал озадаченный было на миг Вельчанинов. — Выходите сейчас и садитесь со мной; сейчас!

Не могу-с, долг-с…

Я вас вытащу! — вопил Вельчанинов.

А я закричу-с! А я закричу-с! — все так же весело подхихикивал Павел Павлович — точно с ним играют, — прячась, впрочем, в задний угол кареты».

Не могу не привести тут еще два отрывка из повести, в одном из которых Вельчанинов и Павел Павлович целуются, а в другом — борются, причем в ход пущен нож (бритва):

«— Поцелуйте меня, Алексей Иванович, — предложил он вдруг.

Вы пьяны? — закричал тот и отшатнулся.

Пьян-с, а вы все-таки поцелуйте меня, Алексей Иванович, эй, поцелуйте! Ведь поцеловал же я вам сейчас ручку!

Алексей Иванович несколько мгновений молчал, как будто от удару дубиной по лбу. Но вдруг он наклонился к бывшему ему по плечо Павлу Павловичу и поцеловал его в губы, от которых очень пахло вином. Он не совсем, впрочем, был уверен, что поцеловал его».

«Он закричал и проснулся.

Но он не бросился, как тогда, бежать к дверям. Какая мысль направила его первое движение и была ли у него в то мгновение хоть какая-нибудь мысль, — но как будто кто-то подсказал ему, что надо делать: он схватился с постели, бросился с простертыми вперед руками, как бы обороняясь и останавливая нападение, прямо в ту сторону, где спал Павел Павлович. Руки его разом столкнулись с другими, уже распростертыми над ним руками, и он крепко схватил их; кто-то, стало быть, уже стоял над ним, нагнувшись. Гардины были спущены, но было не совершенно темно, потому что из другой комнаты, в которой не было таких гардин, уже проходил слабый свет. Вдруг что-то ужасно больно обрезало ему ладонь и пальцы левой руки, и он мгновенно понял, что схватился за лезвие ножа или бритвы и крепко сжал его рукой…»

Вернемся к набоковским симпатичным двойникам:



«Я снова зарядил пустой кольт — черными и обагренными руками, — тронул что-то, умащенное его густой кровью. Затем я поспешил присоединиться к нему на верхнем этаже.

Он шагал по галерее, окровавленный и важный, выискивая открытое окно, качал головой и все еще старался уговорить меня не совершать убийства. Я попытался попасть ему в висок. Он отступил в свою спальню с пурпурным месивом вместо уха.

"Вон, вон отсюда", — проговорил он, кашляя и плюя; и с бредовым изумлением я увидел, как этот забрызганный кровью, но все еще подвижный человек влезает в постель и заворачивается в хаос простынь и одеял. Я выстрелил в него почти в упор, и тогда он откинулся назад, и большой розовый пузырь, чем-то напоминавший детство, образовался на его губах, дорос до величины игрушечного воздушного шара и лопнул.

<…> Вся эта грустная история заняла больше часа. Он наконец затих. Никакого облегчения я не испытывал; наоборот, меня тяготило еще более томительное бремя, чем то, от которого я надеялся избавиться. Я не мог заставить себя путем прикосновения убедиться в его смерти. Во всяком случае, на вид он был мертв: недоставало доброй четверти его лица, и уже спустились с потолка две мухи, едва веря своему небывалому счастью. Руки у меня были не в лучшем виде, чем у него. Я умылся кое-как в смежной ванной. Теперь мне можно было отбыть. Когда я вышел на площадку лестницы, меня ожидал сюрприз: живое жужжание, которое я уже и прежде слышал и принимал за звон в ушах, оказалось смесью голосов и граммофонной музыки, исходившей из нижней гостиной.

Я нашел там группу только что, видимо, прибывших людей, которые беззаботно распивали хозяйскую водку. В кресле развалился огромный толстяк; две черноволосых, бледных молодых красотки, несомненно сестры, одна побольше, другая (почти ребенок) поменьше, скромно сидели рядышком на краю тахты. Краснощекий тип с ярко-голубыми глазами как раз принес им два стакана с чем-то из кухни-бара, где две-три женщины болтали меж собой и звякали кусочками льда. Я остановился в дверях и сказал:

"Господа, я только что убил Клэра Куильти".

"И отлично сделали", — проговорил краснощекий тип, предлагая при этом напиток старшей из двух красоток.

"Кто-нибудь давно бы должен был его укокошить", — заметил толстяк.

"Что он говорит, Тони?", — спросила увядшая блондинка из-под арки бара.

"Он говорит, — ответил ей краснощекий, — что он убил Ку".

"Что ж, — произнес еще другой господин, приподнявшись с корточек в углу гостиной, где он перебирал граммофонные пластинки. — Что ж, мы все в один прекрасный день должны бы собраться и это сделать".

"Как бы то ни было, — сказал Тони, — ему пора бы спуститься. Мы не можем долго ждать, если хотим попасть к началу игры".

"Дайте этому человеку чего-нибудь выпить", — сказал толстяк.

"Хотите пива?" — спросила женщина в штанах, показывая мне издали кружку.

Только красотки на тахте, обе в черном, молчали; младшая все потрагивала медальон на белой шейке, но обе молчали, такие молоденькие, такие доступные. Музыка на мгновение остановилась для перемены пластинки, и тут донесся глухой шум со стороны лестницы. Тони и я поспешили в холл. Куильти, которого я совершенно не ждал, выполз каким-то образом на верхнюю площадку и там тяжело возился, хлопая плавниками; но вскоре, упав фиолетовой кучей, застыл — теперь уже навсегда.

"Поторопись, Ку", — смеясь крикнул Тони, и со словами: "По-видимому, после вчерашнего — не так-то скоро..." — он вернулся в гостиную, где музыка заглушила остальную часть его фразы.

Вот это (подумал я) — конец хитроумного спектакля, поставленного для меня Клэром Куильти. С тяжелым сердцем я покинул этот деревянный замок и пошел сквозь петлистый огонь солнца к своему Икару. Две другие машины были тесно запаркованы с обеих сторон от него, и мне не сразу удалось выбраться».

Вы могли заметить целый ряд «пустых двойников»: двух мух, двух красоток («несомненно сестры»), две машины. И удивиться тому, что Куильти все еще был жив и выполз — как некий зверь, как некое морское чудище. Это нормально, ведь он — не человек, а звериный двойник.

А еще вы могли заметить, как он постепенно лишается разных кусков тела.

Рассказанная Набоковым история не столь ужасна из-за изображенного растянутого убийства, сколь жутка из-за ощущаемого в ней дыхания ирреального. Мы чувствуем: то, что описывается, на самом деле происходить не может. И данная история действительно ирреальна: она представляет собой, как это ни странно, миф о сотворении мира. Потому все и происходит долго и постепенно.

Мирча Элиаде в книге «Мефистофель и андрогин» приводит две любопытные легенды о сотворении мира (финскую и мордовскую).

В финской легенде Бог смотрится в воду и, заметив отражение своего лица, вопрошает у него, как можно создать Мир.

В мордовской легенде Бог стоит в одиночестве на скале. «Если бы у меня был брат, я бы создал Мир!» — говорит он и плюет в Воды. Из его плевка рождается Гора. Бог пронзает ее своим мечом, и из горы выходит Дьявол (Сатана). Едва появившись, Дьявол предлагает Богу побрататься и вместе сотворить Мир. «Братьями мы не будем, — отвечает Бог, — а будем товарищами». И вместе они приступают к сотворению Мира.

Элиаде не говорит о двойниках, но мы-то с вами уже понимаем, что к чему. И видим двойников («товарищей»), видим жертвенный нож (в данном случае меч) между ними. А также Хозяйку зверей, которая здесь предстает Водами и Горой (то есть в ипостаси стихии и, видимо, мифического зверя).



Аккадский бог Мардук поражает Тиамат — мировой океан-хаос, чтобы затем создать из нее небо и землю
Похожая история о сотворении мира рассказывается во многих мифах, в мифах разных народов. Бог света поражает бога тьмы — и творит мир, расчленяя поверженное тело. И не ясно: то ли это убийство, то ли секс. То ли уничтожение жизни, то ли ее возобновление, возрождение. Очень похоже на китайский символ Дао — в виде сплетенных ян и инь25.

В угаритском мифе сражаются Баал (бог жизни) и Мот (бог смерти):


Они сплелись, как гиппопотамы,

Мот силен, и Баал силен.

Они бодаются, как быки,

Мот силен, и Баал силен.

Они кусают друг друга, как змеи,

Мот силен, и Баал силен.

Они лягаются, как жеребцы,

Мот падает, и Баал падает.



Статуэтка Баала из Угарита (14-12 века до н.э.)
Это двойники-антиподы. Мы, конечно, болеем за Баала («Хозяина»). Зачем вообще нужен этот Мот («Смерть»)?

Однако из рассказа о победе над Мотом союзницы Баала — Анат (богини охоты и битвы) — мы понимаем, зачем он нужен:


Она хватает бога Мота,

Мечом она его рассекает,

Веялом его развевает,

Пламенем его сожигает,

На жерновах его мелет,

Сеет его в поле.



Статуэтка Анат из Угарита (14-12 века до н.э.)
Баал, Анат, Мот. Герой, Прекрасная дама, двойник-антипод.

Вот и Гумберт Гумберт пытается создать (или воссоздать) свой мир, убивая и расчленяя Клэра Куильти.



1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница