Игорь Дедков, г. Кострома Сказание о Егоре Бедоносце



Скачать 99.39 Kb.
Дата10.11.2016
Размер99.39 Kb.
Игорь Дедков,

г. Кострома


Сказание о Егоре Бедоносце

Рецензия в «Литературном обозрении» о книге: Борис Васильев « Не стреляйте в белых лебедей. Роман. – «Юность, 1973. №№ 6-7


«Не стреляйте в белых лебедей», — говорят нам или даже кричат. Это похоже на призыв и предостережение, на заклинание и завет. В названии ощутимо особое, взволнованное отношение автора к материалу жизни, избранному для романа, желание отчетливо выразить смысл книги.

Борис Васильев и раньше предпочитал сюжеты поистине драматические, больно задевающие, бередящие память и воображение читателя. И раньше любимые. герои Васильева, люди прекрасных душевных качеств, погибали во имя высоких представлений о долге, чести, справедливости. И не было среди нас равнодушных к трагическим судьбам девушек из команды старшины Васкова («А зори здесь тихие»), к событиям последнего дня младшего лейтенанта милиции Ковалева («Самый последний день»), к горьким разочарованиям и утратам речного капитана Ивана Бурлакова («Иванов катер»). Но никогда прежде писать не настаивал на исключительности своего героя и не выказывал авторского к нему пристрастия так открыто и несдержанно, как сделал это в первом своем романе. Будто не надеясь на уже обретенный и опробованный способ изображення и постижения человека, когда сама воссозданная картина жизни с ее прихотливым течением должна была возбуждать у читателя то или иное к себе отношение, писатель рискнул, не таясь, не маскируясь, предложить или даже навязать свою версию судьбы и значения главного героя, развертывая повествование как цепь доказательств собственной правоты.

Сразу же, с первых строк романа, Васильев решил настроить нас на скорбно-возвышенное восприятие Егоровой жизни. Ему, вероятно, хотелось также вызвать в читателе стойкое ощущение того, что судьба Егора Полушкина не выдумана, что он на самом был, жил и бедовал, и теперь он, автор, просто не в силах забыть этого замечательного человека.

Из сообщения «От автора» которым открывается poман, мы узнаем, что Егор «был разным — разным для людей и разным для себя», но в то же время «единым, потому что всегда оставался самим собой». Он также «не умел и не пытался казаться иным - ни лучше, ни хуже. И поступал не по соображениям ума, не с прицелом, не для одобрения свыше, а так, как велела совесть».

Нам еще предстоит увидеть, что означает в этом конкретном случае распространеннейшая (произносимая все чаще всуе) фраза о том, что герой «всегда оставался самим собой», но укоризненное противопоставление Егора всем, кто поступает «по соображениям ума», «с прицелом», «для одобрения свыше», тут очевидно. Как подтвердит дальнейшее, этот укор не случаен; в приведенных выше словах сокрыта, пожалуй, некая воодушевляющая сила,— тот пафос, что движет и объединяет роман. «Соображения ума» подвергнуты сомнению, о чем, кстати, мы еще не раз пожалеем, и приравнены к «прицелу», то есть к корыстному расчету и к исканию «одобрения свыше», то есть у начальства или же у самого господа бога.

Во главу угла честной, здоровой, естественной жизни поставлены «веления совести» и стремления доброй души.

Писатель еще дважды введет в роман лирические комментарии («От автора») к судьбе Егора Полушкина, как бы оправдывая лишний раз и защищая этого бескорыстного, скромного и тихого человека. Приободрит он и самого себя: «…я продолжаю. Песню, которую начал, надо допеть до конца».

Хорошо, пусть это и роман, и доподлинная быль, и проникновенная песня,— так ли уж важно читателю, как это называется, было бы, как говорится, складно,— но вот кое-что в стиле, в манере пояснений и признаний «От автора» сразу настораживает.



«Когда я вхожу в лес,— пишет Б. Васильев,— я слышу Егорову жизнь. В хлопотливом лепете осинников, в сосновых вздохах, в тяжелом запаxe еловых лап». «Я слышу Егорову жизнь,— повторит позднее.— Она зовет меня негромко и застенчиво».

Этот «лепет», эти «вздохи», этот застенчивый зов (Колька Полушкин об отце: «он всегда тихо и застенчиво») удручающе банальны. Подобные этим «изобразительные средства», распространившись в романе, привнесли в него, а может быть, даже задали отнюдь не безукоризненный тон патетического экзальтированного умиления перед главным героем.

К тому же мы постепенно замечаем, что писатель и не думает оставлять нас наедине с персонажами романа, что вообще — в строгом и точном смысле слова — романа и не будет, и что перёд нами, скорее всего, сказание о Егоре Бедоносце, сказываемое всё теми же устами «автора», посредника, озабоченного не воспроизведением живой жизни человека в елико возможной ее полноте, а подтверждением определенной версии ее, определенного ее истолкования. Надежда читателя романа соприкоснуться — по старомодной привычке — с миром, хотя бы в известных пределах объективным и самодовлеющим, окажется опрометчивой. Взгляд на героя и тон повествования заданы спервоначалу, все последующее — это версия рассказчика, основанная на тенденциозном отборе фактов, но желающая прослыть правдой. На наших глазах произойдет перелицовка человеческой жизни из романа, которым она всегда была и пребудет, в житие на новый манер.

Повести Васильева, может быть, потому так привлекательны, что в них действуют добрые, самоотверженные честные и чистые люди. И будучи несвободным от нашей, вероятно, общей тяги к хорошему, доброму человеку, к подлинному «положительному герою», я был бы не против «канонизации» Егора Полушкина, тем более что сказание о Егоре Бедоносце исподволь превращается в сказание о Егории Победоносце, одерживающем — пускай только нравственную — победу над злом и подлостью. Однако эта, конечно же, несерьезная мысль о «канонизации» приходит в голову оттого, что очень уж щедро наделен Егор Полушкин добродетелями христианского толка. Чтобы читатель поверил в возможность и жизненность такого варианта человеческого характера и судьбы, образ этого страстотерпца должен иметь тщательнейшее психологическое и социальное обоснование. В романе же этого не произошло. Словно перед нами портрет: хороша рама, прекрасна подпись, от лица исходит сияние и благодать, а черты неясны, туманны.

Бедный-бедный Егор Полушкин, по прозванию Бедоносец! Чего только не испытал он в своей разнесчастной жизни, каких попреков наслушался, какие невзгоды и унижения перетерпел!

«Обалдев от хронического невезения, исступленно» кричала на него «въедливым, как комариный звон, голосом» собственная жена: «Нелюдь заморская заклятье мое сиротское господи спаси и помилуй бедоносец чертов…». Или так: «Ах ты горе ты мое бедоносец юродивый!»

Федор Бурьянов, «голова», «хозяин», благодетель, не зря выговаривал Егору. «Нет, не обратал ты жизнь, Егор: она тебя обратала...».

И впрямь выходило, что «обратала»: больше двух недель он на одном месте не работал, «семью до крайности довел», жена за дурачка считала, сын Колька, «чистоглазик», со стыда за отца слезами умывался, а сам Егор покорно сносил унижение за унижением.

Но вот что странно: прежде, до этого злополучного лесного поселка, Полушкины жили «в родном колхозе», и «если не в достатке, так в уважении». Егор плотничал, ни лентяем, ни пьяницей не слыл. Из дома родного «в одночасье вспорхнули», а почему? «Затмение нашло». За «культурной жизнью» вроде бы Полушкины подались. Вслед им из темного угла «хмурилась» божья матерь, но на нее уже никто не глядел. «Вперед все гладели, — едко замечает автор,— в этот, как его... в модерн».

Похоже, от нас хотят, чтобы к этой фельетонной забаве мы относились, как к серьезной критике социального явления.

Острие критицизма, однако, наведено на быт и нравы поселка. Именно здесь переименовали горемыку Полушкина в Бедоносца. Именно здесь его ни в грош не поставили и погрузился он в долгую и глубокую беду с головой. Прошлой деревенской жизни как не бывало, по воле писателя Егор ее не помнит, не вспоминает, хотя корни его, начало — там, позади. Иногда Егор поскуливает: «Хотелось помечтать (вот уж чему никто помешать не в силах.— И. Д.) о торжестве справедливости... Хотелось счастья и радости, покоя и тишины. И — уважения. Хоть немного». Даже в трудную пору память Егора молчит, душа поглощена сиюминутным. Переживания и размышления Егора облекаются в косвенные, приблизительные, в не раз «бывшие в употреблении» слова.

Как мы могли заметить по трагическим речитативам Харитины Полушкиной, писатель на сильные, выражения не скупится. Тем более они неизбежны при изображении Егоровых душевных мук.

Внимая воплям жены, Егор горестно «вздыхал» и «казнился». Поучение Федора Ипатыча выслушивал «покорно» и опять-таки «вздыхал: ай, скверно он живет, ай, плохо». Впитывая очередные наставления все того же Федора Ипатыча, матерого выжиги, снова «вздыхал Егор, сокрушался», «еще ниже голову опускал» и «стыдился». Когда же над ним смеялись, Егор «со всеми вместе хихикал: чего ж над глупым-то не посмеяться!.. Да на здоровье, граждане, милые! С полным вашим удовольствием!..»

Что и говорить! Егор «жил смирно» и «смирно улыбался». Терпел же он «по великой своей привычке к терпению». Такова жизнь, говорят франузы. «Да уж, стало быть, так, раз оно не этак...» — любил повторять Егор, утешаясь.

Но за что такие напасти на смирного и робкого человека! Отчего «мучения все эти, стыд дневной и полуночный, крики жены да соседские ухмылочки»!

Оказывается, все «от одного корня шло, и корнем тем была Егорова трудовая деятельность». (Все-то нам автор объясняет, ведет за ручку и объясняет, ведет: и объясняет...)

Оказывается, она — деятельность — «не задалась»: «вдруг заколодило ее». («Затмение нашло», «заколодило» — это, вероятно, что-то очень близкое.)

«Не задалась» и «заколодило» лишь потому, что Егор привык работать честно и «по совести», а в том странном поселке повсеместно всякая добросовестность была гонима. И подался Егор в землекопы, «делал уже все нехотя, вполсилы», «по рублевочке из дома потаскивал» и «на троих соображал».

Кажется, вот-вот писатель возмутится смирением и прочими доблестями своего героя и найдет достойный способ развенчать их. Однако не тут-то было. Отношение повествователя к Егору Полушкину неизменно умиленное: умаление героя и умиление им идут рука об руку.

Недаром на многих страницах романа правят уменьшительные суффиксы, смягчая облик мира: «сараюшка», «домишко», «хлебушко», «солнышко», «ельничек», «обрывчик», «кабанчик», «полтинничек», «убоинка», «дом-пятистеночек», «лафитничек» и так далее.

Наши неприятные ощущения от Егоровых деяний автор старается тут же сглаживать: то сам скажет о своем герое что-нибудь лестное, то позволит Егору поделиться накопленной мудростью. Излюбленными предметами будут: совесть, душа, добро и красота.

Хотя «телевизора у них не было, а газет Егор не читал», понимал он все правильно. «Не в учение, а по совести» втолковывал сыну, что «работа держится» «сердцем», что работать надо «без суеты», «как душа велит». А Федора Ипатыча вразумлял: «Без красоты как же можно! Без красоты как без праздника». Оголтелым же туристам, тем, что потом убьют его, — «сивому», «лысому», «плешивому», «рыжей» и «пегой»,— объяснял в духе поклонников патриархальщины, отчего страдает нынешний человек: «сиротиночки мы: с землей-матушкой в разладе, с лесом-батюшкой в ссоре, с речкой-сестричкой в разлуке горькой. И стоять не на чем и прислониться не к чему...».

Полагая, что кашу маслом не испортишь, автор будет разнообразно подтверждать Егоровы откровения. Его герой слушает тишину природы, ее «предрассветные вздохи», и ему хочется «зачерпнуть ладонями эту нетронутую красоту и бережно, не замутив и не расплескав, принести ее людям». Нам снова и снова напоминают: «Егор работал, как сердце велело», «работал он всю жизнь и за страх и за совесть», «работал Егор всегда на совесть и жил смирно», «на людей обижаться не умел, обиды прощал щедро».

Прекрасные ангельские черты, но припомним, как жестоко обижают Егора, а он утирается: «божья роса».

Припомним, как избивают его ни за что ни про что сотоварищи: «Егор особо и не отбивался: надо же мужикам злобу свою и обиду на ком- то выместить».

Припомним, как лебезит и угодничает Егор перед гнусными, жестокими людишками: «Эх, мил дружки вы мои хорошие...» (Разъяснение будет дано в знакомом стиле: то ли «водка во всем виновата», ли не поймешь, что. «Невезуха, одним словом».)

Если 6 «невезуха» была повинна, или очередное «затмение», или «заколодило» опять, это еще куда бы ни шло. Тут из-за спины Егора целая «философия» в рост встает. Тут старые заповеди заново открывают.

Вот они: «На людей... обижаться не надо. Последнее это дело — на людей обиду держать. Самое последнее». «Злоба злобу плодит.., от добра добро родится». «Делай, как душа велит. Душа меру знает».

Автору очень понравилось эпическое слово «всегда», и с его помощью он сформулировал главный принцип Егора: «он всегда очень всех любил. Даже в трезвом состоянии».

Всепрощающая любовь, все побеждающая красота, всепроникающая совесть...

Егор погибает, пытаясь задержать тех, кто убил и сварил белых лебедей, но взывает в сей трагический миг не к доброте и любви, а к милиции. И в предсмертном видении является ему красный конь Георгия Победоносца и ржет призывно, «приглашая сесть и скакать туда, где идет нескончаемый бой и где черная тварь, извиваясь, все еще изрыгивает зло».

Видение, однако, видением, а наяву Егор Полушкин, зверски избитый — убитый! – теми «туристами», да Федором Ипатычем, милует убийц («черную тварь»), не выдавая их следователю, и «по небритому, черному лицу» растроганного Федора Ипатыча текут слезы: «Одна за другой, одна за другой».

Вот и свершилось: от добра родилось добро. Иногда автор заезжает в далекий поселок, пьет с Харитиной чай, глядит на Почетную грамоту передового лесника Полушкина и надеется на его сына — «чистоглазика».

Сколько нравственных ценностей утверждено вроде бы сказанием о Егоре Бедоносце! Но высока плата за эту пиррову победу, потому что художественная ткань повествования оказалась разрушенной авторским публицистическим произволом. Реальная действительность была подменена схемой, удобной для писательских умозаключений.

Припомним Харитину Полушкину с ее причитаниями: «Горе ты мое, бедоносец юродивый!». В одном старом сочинении о петербургской божьей старушке Матренушке-босоножке нам довелось прочесть такое: «Юродивые сознательно терпят от людей всевозможные унижения, оскорбления, обиды, отплачивая за все это тёплою молитвою, побеждая таким образом мать всех пороков — житейскую, гордость и начальника ее — диавола».

Что ж, и теплая молитва звучала, и диавол пребывал на посту. И бил Егор Полушкин крылами, как диковинная лебедь белая, и чтобы сиял ярче, фон жизни был вычернен дочерна.

Вот, пожалуй, редкий случай, когда даже самые искренние и убежденные приверженцы «маленького человека» и «критического отношения к действительности», будут, вероятно, огорчены, хотя, кажется, налицо и то и это...



Все беды Егора, вся драма его - от того лесного поселка. Этот поселок — диавольское место. Он населен грубыми и жестокими людьми. Лиц мы не видим, это темная множественность, она улюлюкает, издевается и стяжает. Тут даже дети испорчены, и светел средь них лишь Колька Полушкин. Это странный роман, потому что, помимо Егора, в нем, в сущности, нет никого. Мрачные субъекты Черепок и Филя, некий Яков Прокопыч, «туристы» едва обозначены, их судьбы, их бытие автора не занимают: они лишь, учерняют обступающую Егора жизнь. Посланцами добра и справедливости. выступают в романе учительница Нонна Юрьевна и лесничий Юрий Петрович, но они-то, не рокового поселка, они люди приезжие, и печати порока на них, нет. Это облегчает их и нашу судьбу, хотя автор увлекается затем этими персонажами и, не закончив еще один роман, начинает в его недpax выстраивать наспех новый...

Своим сказанием о Егоре Бедоносце писатель, кажется, хотел усовестить нас, потрясти души правдою. Признаемся, что некоторые страницы романа напоминали нам о том, что написаны они автором «Зорей тихих». Но, закрыв роман, пытаешься себя уверить, что сочинен он каким-то другим человеком. Сочинен из самых Благородных побуждений, но без должного уважения к реальной сложности современной нашей жизни, к тем ее действительным испытаниям, которые она предлагает нашей совести.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница