Глазами эвакуированного Нельзя унести родину на подошвах своих сапог Жорж Дантон «О начале войны мы узнали от соседа по даче»



страница1/4
Дата11.05.2016
Размер0.57 Mb.
  1   2   3   4
Накануне 65-летия Победы в Великой Отечественной войне мне в редакции дали задание написать заметку о голливудском актере, который мог бы сказать: «Если бы не война, то меня бы не было». И тут я сообразила, что если бы не война, то меня бы тоже не было. Моему отцу Крепкому Лазарю Моисеевичу 6 мая исполнилось 84 года. В прошлом году он написал мемуары, и несколько глав посвятил войне.

Лазарь Крепкий: «Я не буду сидеть в тылу»


Глазами эвакуированного
Нельзя унести родину на подошвах

своих сапог

Жорж Дантон

«О начале войны мы узнали от соседа по даче»
Война ворвалась в мою жизнь как удар грома и зловещий блеск молнии, хотя фильмы, спектакли и песни последних лет изобиловали военной тематикой и твердили нам, что «Граница на замке».

Это случилось на даче, которая находилась на улице Долгой, что на восьмой станции по Люстдорфской дороге, параллельно 16-й станции Большого Фонтана.

Мы с Нелличкой находились там под попечительством тети Адели во время двухнедельного отпуска родителей, отдыхавших в доме отдыха в Аркадии. Еще до официального сообщения В.М. Молотова о начале войны, нам стало известно от соседа по даче Соколова – ответственного работника одесского порта, приехавшего утром с недоброй вестью.

К полудню вернулись родители. Сборы были недолгими, и вся семья вернулась в город на Кирова, 52, кв. 25 – штаб-квартиру всей большой семьи, где жили бабушка с дедушкой, семьи старшей папиной сестры тети Клары и средняя папина сестра тетя Адель с дядей Мишей.

Взрослые, сокрушаясь, обсуждали эту чудовищную новость, договорились быть всем вместе в этот ответственный и опасный момент.

Мы со сверстниками стояли на улице у ворот, опершись о перила, отгораживавшие подвальный этаж, и на ярком солнечном закате спорили: чьи самолеты бороздят одесское небо. К счастью, пока это были советские самолеты, враг до Одессы еще не дошел. Первая бомбежка случилась ровно через месяц – 22 июля 1941 года, сыпались не только зажигательные, но и фугасные бомбы, и вот тогда наши суждения были безошибочными, особенно когда в небе появлялись немецкие «Юнкерсы» или «Мессершмидты», а иногда и те, и другие вместе.

Мое участие в войне началось с погашения зажигательных бомб. Мы с дядей Наумом взбирались на крышу флигеля, который находился слева, если смотреть со стороны ворот. Мы железными щипцами и обычными лопатами сбрасывали шипящие и искрящиеся зажигательные бомбы вниз, а стоящие там жильцы погружали их в песок и в воду. Все продолжали работать, дежурить на своих предприятиях и организациях. Прошло меньше 3 недель и наступило 3 июля 1941 года, когда было объявлено о выступлении И.В. Сталина по радио. Все мужчины собрались у черной большой тарелки, именуемой радиоточкой. Прослушав речь вождя, многоопытный и старший по возрасту дядя Наум сказал: «Нужно эвакуироваться!» Слово «эвакуация» я услышал впервые и еще не предполагал, что это означает в нашей жизни.

Папа привел меня в механические мастерские при Одесском объединенном шахтоуправлении по добыче камня-ракушечника, где он работал начальником планово-экономического отдела, где я был определен учеником токаря. Он понимал, что ему не сегодня – завтра предстоит отправиться на войну, и был озабочен тем, чтобы я научился что-нибудь делать. В мои пятнадцать лет для меня это была трудная учеба, требовавшая большого физического напряжения на старом токарном станке. Отсутствие сноровки не давало возможности выполнить заказ мастера, но шли дни, и наступило 22 июля – прошел ровно месяц после начала войны. Наша группа мальчишек, как обычно, на закате стояли у дома на Кирова, 52 и когда, как по часам, появились немецкие самолеты, мы не удивились, но лишь до тех пор, пока не началась бомбежка фугасными бомбами. Это был ужас, мы разбежались по своим квартирам. Длилось это долго, а на утро выяснилось, что фугас большой величины попал в дом на углу Кирова и Ремесицкой, где было убито и ранено более 150 человек. С этого дня мы переселились на окраину города к шахте и при бомбежках нас опускали в шахту, которая служила бомбоубежищем.


«Слово «эвакуация» я услышал впервые»
Через восемь дней – 30 июля 1941 года разделенная семья отправилась в эвакуацию. Дедушка и бабушка Крепкие и Погребицкие, мама, восьмилетняя Неллюра и я, тетя Роза с Рафиком и 5-летней Фанечкой, тетя Адель отправились на большой арбе, в которую было запряжено три лошади в составе колонны из 1200 подвод с эвакуированными по Украине на Восток, в город Сталино (ныне Донецк), где жила семья папиного родного брата – дяди Семы. Это было незабываемое месячное путешествие под немецкими бомбами.

Вторая часть семьи эвакуировалась пароходом под Мариуполь.

В центре арбы на подушках сидела бабушка Песеле с поломанной ногой. Перелом случился, когда спускалась в бомбоубежище в Одессе, и тетя Роза с маленькой Фанечкой. На облучке сидели деды, управлявшие лошадьми. Мое место было в пешем строю, поскольку лошади не могли справиться со всей семьей и нехитрым скарбом. Через несколько дней к арбе пристал красивый рыжий конь. Мы ему понравились, и он, бесхозный, брошенный, нашел для себя пристанище. Рыжий очень меня выручил. Я его облюбовал, постелил на него телогрейку, и он вез меня на всем пути.

Те, кто знает, что такое август на Украине, смогут представить себе эту очаровательную украинскую природу в великолепное летнее время сбора урожая. Только убирать было некому. По дорогам пастухи гнали бесхозные стада коров и баранов, стояли спелые кукуруза и подсолнухи в полтора человеческих роста, на солнце сверкали кровавые плантации спелых помидоров, в садах ломались ветки фруктовых деревьев.

Но при всем этом изобилии мы испытывали голод от отсутствия хлеба и неравномерности всех этих благ по дорогам: сегодня помидоры, завтра кукуруза. Пастухи при встрече просили подоить измученных коров – тогда было молоко, или забить измученного барана – тогда было мясо, но августовская жара превращала все эти продукты в негодные к употреблению уже через несколько часов.

Страшно было ранним утром, когда только появлялось солнце, вместе с ним и фашистские самолеты, которые на бреющем полете расстреливали колонну.

Те, кто не успевал спрятаться в кукурузе ли, лесочке, кустарнике были немецкой мишенью и падали люди и кони…

Однажды после такой экзекуции мы узнали, что у дедушки Ымеле появились проблемы с мочеиспусканием, он мучался очень, пока кто-то из эвакуированных не помог ему.

На этом великом пути было несколько драматических эпизодов.

Это случилось на переправе через Южный Буг. На паром принимались только четыре-пять подвод, а учитывая, что переправа осуществлялась вручную, то времени на это требовалось много. 1200 подвод со стариками, женщинами и детьми под палящим солнцем ждали своей очереди.

Была команда выделить от каждой подводы человека на паром для того, чтобы тянуть металлический канат. От нашей арбы семья выделила меня. Очередь двигалась медленно, тем более, что подъезжали полуторки с войсками, которые переправлялись вне очереди.

Наконец, дошла очередь и до нас. Арба оказалась на пароме, я, как и другие, у каната, и по команде мы тащили, а немцы бомбили паром, и бомбы летели и слева, и справа, окунались и обдавали нас водой. Когда паром пристал к берегу и кони стали вытаскивать арбу по крутому песчаному берегу реки вверх, рассыпалось заднее правое колесо. Запасного не было. Кто-то из задних нашел колесо, общими усилиями оно было установлено под нещадной бомбежкой, и мы пошли вперед, расчистив дорогу для других.

Вечером мы стояли в очереди в колхозную пекарню, где нам выдавали по буханке хлеба на подводу. Вдруг подъехала закамуфлированная «Эмка», из нее вышел Н.С. Хрущев с товарищами. Он был одет в хлопчатобумажную форму без знаков отличия, вошел в пекарню, а выйдя оттуда, попрощался и убыл.

Когда колонна подошла к г. Никополю, Запорожской области, мы с мамой решили на окраине попытаться обменять простыню на хлеб. Стояч солнечный день, и вдруг немецкий самолет. Мы с мамой прыгнули в траншею, которая пересекала дорогу. Мы остались невредимы, самолет ушел, мы вышли из траншеи и вдруг, немец, сделав круг, возвращался, мама потащила меня в ближайший двор в свежевыструганный туалет. Я говорю, что это бессмысленно, а она непреклонна. Немец отбомбился и ушел, а когда мы покинули наше «убежище», то обнаружили, что траншея разворочена бомбой.

Но этого оказалось недостаточным для полноты впечатлений. Когда колонна эвакуированных вечером оказалась на мосту через Днепр, мы увидели знаменитый «Днепрогэс» и удивились длине моста, но когда подводы попали в песок перешейка Хортицы, что лежит между двумя мостами, нам было сказано, что больше до утра колонны с эвакуированными не пойдут. И тут начался кошмар ночной интенсивнейшей бомбежки. Старшие решили, что самое безопасное место – под арбой, а тетя Роза кричала Рафику: «Ты опять высунул ноги из-под арбы? Немедленно убери!» Это было смешно и грустно. Лишь наутро дали команду вперед. Когда мы въехали в Запорожье, нам сказали, что немцы буквально в получасе от города и нужно торопиться. У меня, к сожалению, напрочь развалились сапоги. Мама нашла какую-то обувку, а я ножом отрезал порванные головки и оставил их немцам в качестве трофея, а голенища спрятал на арбе.

Опять вперед. Пыль и дорожная грязь вызвали к жизни фурункулез на шее, что доставляло немало неприятностей.

И вот 31 августа 1941 года колонна подошла к г. Сталино. Было поздно, и решили заночевать на подступах к городу, а с рассветом я на своем рыжем коне оказался на возвышенности, с которой был виден город шахтеров.

Расспрашивая прохожих, я приближался к дому дяди и в лучах солнца оказался у ворот ул. Каменой, 33. Криками радости со слезами на глазах встречала меня семья дяди Семы и прибывшая из Одессы другая часть семьи. Мужчины дежурили на дорогах, ведущих в город, в надежде встретить нас.

К вечеру вернулись отец и дядя и застали нас. Это событие отмечалось за столом, на котором стояли не только атрибуты обеда, но соления, извлеченные из погреба этого хлебосольного дома. За столом сидела грузная и большая тетя Таня с гладким лицом, на котором была неизменная улыбка, рядом с ней был брат отца хозяйки – дядя Сема – среднего роста, сухопарый, готовый к одесской шутке и смеху, их малолетние дочери Луиза и Рима, дедушка Лейб Крепкий – красивый лысый с бородкой «Беранже», рядом с ним бабушка Песеле – небольшого роста, конопатая с курносым носом, карими умными глазами, составлявшими важную черту общей симпатии, далее сидел дедушка Герш-Лейб Погребицкий – тоже красивый, с бородочкой, ясными светлыми глазами с зеленым оттенком, человек доброй души, для которого характерным было слово: «заблаговременно». Что бы ни было в жизни, он старался понять и предвидеть, а затем делать все заранее, чтобы успеть во время сделать необходимое. Своих детей и внуков он целовал многократно и причмокивая. Рядом сидела его жена – наша бабушка Фаня, которую мы называли Сюся, на которой он женился за несколько лет до начала войны, после смерти нашей бабушки Нехамы, ушедшей из жизни после операции по поводу заворота кишок всего в пятидесятилетнем возрасте. За столом сидели тетя Клара с дядей Наумом и их младшим сыном Изиком, старший сын – Гриша уже был на фронте, как кадровый командир. Накануне войны он окончил Одесское артиллерийское училище и служил в полку 152 мм гаубичной артиллерии в г. Переяслав-Хмельницком Киевской области. На фронте уже был и младший брат мамы Яша Погребицкий, погибший в первые дни войны.

За столом сидели и тетя Адель – наша любимая бездетная Дуня (Дунда), которая вложила тепло своей души, родительскую строгость, талант воспитательницы в каждого ребенка семьи, темно-русая, обаятельная, небольшого роста, плотного телосложения и женственная, муж – дядя Миша Клейман – рабочий – кузнец, уже был в армии, тетя Роза со своими детьми – 12-летним Рафиком и пятилетней Фаничкой, тетя Рая с пятилетней Людочкой. Вместе со всеми была наша семья – мама, папа, 8-летняя Неллюра и я.

Трагедия войны, пережитый переход из Одессы в Сталино, ужас будущего и радость встречи – все это создавало особое настроение и темы застольных бесед у сытых и накормленных после дороги самых близких людей, вышедших навстречу без жертв и ощутимых потерь, если не считать потерянные дома, оставленную Одессу, боль и переживания за тех, кто уже на фронте.

Это было 1 сентября 1941 года, а спустя три дня – 4 сентября фашисты сурово бомбили Сталино, в связи с чем было принято решение всем, включая семью Семы, продолжить эвакуацию на Восток страны. Сказано – сделано.

Арба, на которой мы путешествовали месяц из Одессы, вновь была загружена самыми необходимыми вещами, на которых восседали бабушки и тетки с малолетними детьми. Так мы добирались 12 километров на станцию Ясиноватая для того, чтобы попасть в формируемые эшелоны беженцев.

Нас грузили в угольные полувагоны с черными от угля стенами и полом, без крыши, мы перетаскивали наши нехитрые пожитки из арбы в вагон и, когда дело подходило к концу, разыгралась драматическая история.

Я оказался последним покидающим арбу, а дядя Сема хотел по возвращении в город пристроить лошадей с арбой в близлежащий колхоз.

В момент, когда я один остался в арбе, на нее вскочило трое дюжих парней, схватили вожжи, чтобы угнать лошадей с арбой. Я инстинктивно скомандовал «тпр», и кони ни с места, как их только не лупили грабители.

Так продолжалось несколько минут, пока не появился Сема, вовремя пришедший на выручку. Казалось бы, какая нам разница, у кого будут брошенные кони и арба, но за последнее время мы сроднились, и я не мог отдать их в чужие, грабительские руки.

Сзади арбы был приспособлен топорик, который я схватил, чтобы согнать грабителей, Сема бил их вожжами, и кони подчинились при моей помощи. Он помчался с арбой, а я в полувагон, чтобы продолжить эвакуационную одиссею.

Нам предстоял нелегкий, далекий путь, оказавшийся сорокадневным путешествием через Россию, Казахстан, Узбекистан, в Самаркандскую область Узбекистана, на станцию Мимотинская, Галла-Аральского района.

Путь пролегал через Сталинград, Куйбышев, Орск, Челябинск. В пути мы переселились в крытый вагон, переполненный, но с крышей над головой. Немец продолжал нас бомбить где-то до Волги. В памяти сохранились жертвы детей, в том числе девочки из нашего вагона. Сорок дней нужно было что-то есть и пить. Для этого служили взятые с собой вещи, которые выполняли роль денег.

Особенно хочется подчеркнуть заботу об эвакуированных со стороны властей, особенно на узловых станциях, на которых нас кормили супами, борщами, кашами, обеспечивали кипятком.

В Самарканде нас распределили в Галля-Аральский район, в котором подселили в дом, где жила семья учителя. Это предопределило определение меня на работу в узбекскую школу №26 в кишлаке Сары-Базар, что в пяти километрах от станции Мимотинской. Мы прибыли туда в трагический день – 16 октября 1941 года, день, когда была оставлена Одесса. Это был удар большой силы. Одно дело – угроза, другое – свершившийся факт, который повлек за собой гибель 250 тысяч евреев в Одессе, среди которых были мои соученики, соседи и родственники. Моя одноклассница Ривочка Лившиц – красивая шатенка с вьющимися волосами и голубыми глазами, отличница, дочь из бедной семьи, которую нужно было под любым предлогом приобщить к домашним бутербродам на переменах – была убита немцами так же, как это сделали с генералом Карбышевым – облили голую водой зимой и дали превратиться в ледяную скульптуру. Моня Закон – мальчик из бедной семьи, живший в подвальной квартире на Воровского, погиб. Наши милейшие соседи по квартире №8 по ул. Воровского 51 со странной фамилией Каждый – отец – работник Черноморского пароходства, мать – домашняя хозяйка и их три дочери – Геня, Мара и Зина в возрасте 16 – 19 лет – все погибли от фашистских рук, нашу тетю Нехаму, жившую в квартире №7 этого же дома, полуграмотную старушку, постигла та же участь. Кстати, ее муж, дядя нашей мамы, которого мы называли Федор Пиня – человек образованный, увлекавшийся и Гейне, и Гете, кантор синагоги, не веривший в Бога, а соблюдавший и субботние и другие праздничные ритуалы потому, что, как он говорил: «сы пост мир ништ ондерш», мне уже не подходит вести себя иначе, не добившись согласия тети Нехамы на эвакуацию, ушел из города сам. Рассказывали, что Федора Пыню видели осенью 1941 года в Сталинграде.

Дальнейшая его судьба неизвестна. Запомнилось, что тетя Нехама владела еврейско-украинским языком. Когда родители оставляли маленькую Неллюру у тети с дядей на ночь, то она просила ребенка «Нелличка, если мне зробыться кепьско, то ты наробишь гиволд».

Федор Пыня обычно рекомендовал есть диетическую пищу, хотя сам увлекался редькой с гусиными шкварками, селедкой, чесноком, называя все это и многое другое – гадостью.

Постоянные жалобы жены на то, что она устает от кухонных дел Федор Пыня подмигивал, обращаясь к гостю: «Ну что трудного приготовить обед? Берешь кусок мяса, бросаешь в кастрюлю с водой. Если идет белый пар – значит, сварился бульон, если синий – жаркое».

Сколько человеческих судеб родных и близких унесла война? Ответить невозможно, ибо эта перекличка может привести к умопомрачению.


Уроки русского языка в узбекской школе
Случай с буквой Ы
Буква «ы» в русском алфавите
Так вернемся в Галля-Араль. На работу в школу в осеннюю грязь я отправился вместе с соседской молодой женщиной Соней – выпускницей Белорусского государственного педагогического института. Самое смешное, что и я, окончив только 7 классов одесской средней школы №51, был, как и она, принят на должность учителя русского языка и литературы, а также библиотекарем, счетоводом и секретарем. Так распорядился директор школы Байбутаев, недавно награжденный орденом Ленина.

На уроках русского языка в узбекской школе великовозрастные ученики курили насвай – продукт табака, золы и каких-то других зелий, из бутылочки, хранившейся в тряпичном поясе, которым подпоясывались халаты, забрасывался ладонью под язык, а затем выбрасывался зычными плевками. Они почти не знали русского языка или владели им еле-еле, что создавало значительные трудности.

Устроив нас, отец отправился в армию. Его направили в формировавшуюся дивизию в г. Чирчик, а затем под Смоленск, на Западынй фронт. Прощание было душераздирающим. Впереди были четыре года его фронтовой жизни и наших мытарств на чужбине. В Самаркандской области все было очень дорого, жалких школьных заработков не хватало на самое элементарное, тем более, что мы жили с дедушкой и бабушкой Погребинскими.

Поэтому было принято предложение невестки бабушки Фани – Розы Барац – инженера-химика, получившей назначение в Тохрогульский район, Джалал-Абадской области, на должность инженера на маслозавод, изготавливавший растительное масло из хлопка. Этот завод был расположен в горах, в 110 км. от железной дороги, добираться нужно было по так называемой дороге смерти, то есть по дороге в Тян-Шанских горах, вдоль бушующего извилистого Нарына. Дорога была прорублена за два года до войны путем взрывов гранитных скал.

Она представляла собой острые осколки гранита, шириной для одной машины. Встречная машина общими усилиями заводилась в проем скалы для того, чтобы другая машина могла проехать. Половину кузова машины занимали шины, поскольку в пути осколки гранита, как ножи, выводили их из строя. На дне Нарына лежало множество машин, груженных продуктами, сырьем, материалами, деньгами для банка, которые не удерживались на крутых поворотах, а дорога вилась серпантином.

По этой дороге от последней станции Тали-Кумыр до Токтогула – все 110 километров мне пришлось пройти дважды. Впервые мы с мамочкой и Нелюрой, бабушка Фаня и дедушка Ымелы шли вслед нанятым ослам, на которые поводыри навьючили поклажу, да периодически усаживали Нелличку и бабушку. Вторично я прошел эту дорогу сам, возвращаясь из Фрунзе за семьей после поступления во Фрунзенскую юридическую школу, но это было полгода спустя.

В конце первого путешествия, выйдя из лабиринта Тян-Шанских гор, мы увидели удивительно красивую большую долину, окруженную горами.

Это и был районный центр Токтогул, бывшее селение Кетмень-Тюбе. Название Токтогул он получил в память об известном киргизском поэте, дочь которого жила в этом селении.

Пройдя к дому Розы Барац и ее больного мужа Левы Райхмана – сына бабушки Фани, мы разгрузились, были обласканы, как могли, привели себя в порядок и были препровождены к частному дому, где нам предстояло жить. Добродушная украинка хозяйка Наталия приняла нас приветливо. Войдя через сени, мы оказались в проходной комнате, из которой была дверь в нашу небольшую комнату. Дедушка с бабушкой остались у Розы с Левой, а мама, Неллюра и я поселились здесь.
«Поверить трудно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь»

Встреча с Шелюсей
Спустя три дня заболела мама с температурой и прочими неприятностями. Это был март 1942 года, ранняя весна, прохлада и мне предстояло найти единственного врача – дочь татарского народа Сару Юлдашеву, которую очень хвалили, хотя конкурентов в Токтогуле у нее не было. Это было под вечер. Я нашел ее по указанному мне адресу и она обещала вскоре прийти.

Я вернулся домой, зашел в сени, из которых ступеньки вели в комнату и не успел взяться за ручку двери, как дверь распахнулась и ударила меня по лбу. Открыв глаза, я увидел смущенную девушку, поразившую меня на всю оставшуюся жизнь. Это была она – Шелюся Бабич, семья которой жила в занимаемой нами комнате до нашего приезда и переехала в домик, который выделили им от управления, где работал отец – инвалид. Она пришла навестить семью хозяйки.

Девушка извинилась, а я, попав в орбиту ее глаз и всего облика, сказал: «Можно еще раз». В последующем слова из песни, исполняемой Вадимом Мулерманом «Ну что бы делал я теперь, ежель не ту открыл бы дверь, не той бы улицей прошел, тебя не встретил, не нашел» казались написанными специально для нас и мы никогда не могли относиться к ним равнодушно.

"Поверить трудно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь, не той бы улицей пошел - тебя б не встретил, не нашел"!

Менее полугода прожитых нами в Токтогуле стали для нас роковыми, определив всю последующую жизнь.

Короткий период жизни в Токтогуле был для меня наполнен, как теперь говорят, судьбоносными событиями.

Наша встреча с Шелюсей состоялась 29 марта 1942 года, а лишь 6 мая мне исполнилось только шестнадцать лет. Правда, в последующем мне Шелюся говорила, что я предстал перед ней человеком лет двадцати по уровню самостоятельности, рассудительности, да и по внешнему виду.

Через несколько дней после приезда нас вызвали в райисполком, где эвакуированных комплектовали в мобилизационные бригады для работы в колхозах.

Меня совершенно неожиданно определили бригадиром молодежной бригады из сорока человек в хлопководческий колхоз «Каирма». Кроме скромного опыта незначительной помощи маме на дачном огороде под Одессой, я не имел никакого отношения к сельскому хозяйству и должен был руководить бригадой, ничего не понимая в работе на земле, тем более с такой экзотической культурой как хлопок. Но война требовала – значит, нужно было познавать и делать работу «на марше».

В ходе формирования бригад в зале райисполкома выяснилось, что по месту жительства Шелюсю записали в другой колхоз. Она по собственной инициативе обратилась к руководительнице с просьбой записать ее в мою бригаду. Ее просьба была удовлетворена, а я, грешным делом, подумал, что узрев мое неравнодушие к ней, решила воспользоваться возможными поблажками. Но насколько я ошибся! Она оказалась самой добросовестной, самой трудолюбивой и исполнительной работницей, не считавшейся ни с палящим солнцем, ни со временем. Такой она была по существу на протяжении всей жизни на работе, дома, во взаимоотношениях с детьми, родителями и это был живой укор для меня за возникшее подозрение.

Однажды Шелюся не пришла на работу в колхоз. Я решил узнать, что случилось, сел на своего коня, которого я получил как бригадир и поехал в райцентр, к Шелюсе. Оказалось, что заболела ее мама Мола Яковлевна, красивая и обаятельная женщина, ставшая впоследствии моей тещей, великая дружба с которой продолжалась более полувека. Шелюся сказала, что она уже успела сделать все необходимое для мамы и может идти в колхоз. Нужно было пройти 5-6 километров, и я предложил ей за околицей сесть на моего коня. Хоть ей не приходилось до этого ездиь на лошади, она согласилась. Девушка была любительницей спорта, в школе ей удавался бег, прыжки в длину и высоту, гимнастика, в последующем она овладела стрельбой, прошла военную подготовку и была готовка к отправке на фронт, если бы ее не остановили родители.

Я помог ей сесть в седло, и меня угораздило ударить коня плеткой. Он понес Шелюсю галопом прямо в колхоз. Она вцепилась в гриву и сумела удержаться в седле. Конь остановился у правления колхоза, где стояли председатель и другие руководители. Она сумела спешиться, привязать коня и пойти в бригаду. Мне до сих пор стыдно за такое лихачество, но я это сделал, не сознавая возможных последствий. Слава Богу, что все закончилось благополучно. Шелюся никогда в жизни не вспоминала этого эпизода.

Временем отдыха был обед, который проходил так: несколько колхозниц получали от колхоза муку и молоко и нам варили молочный суп. Наша повариха не знала ни одного слова по-русски, обслуживала нас с уважением, улыбкой, но молча.

Жизнь нашей эвакуированной молодежи не ограничивалась работой. по вечерам в выходные дни в маленьком клубе были танцы. Шелюся красиво, легко танцевала с разными парнями, она принимала и мои приглашения, но я не чувствовал себя ее избранником. Молодежная компания собиралась в разных домах, но преимущественно у Ани Высоцкой, крупной красивой брюнетки, которая эвакуировалась из Варшавы с матерью. Заводили патефон, танцевали, проводили веря по-молодежному.

Для меня и других стало очевидным, что Аня благоволит ко мне, и это находило поддержку у ее мамы. Я инстинктивно, чувств никаких не изведав к Анне, не стал разубеждать нашу молодую компанию, что это так. Вероятно, это тоже сыграло свою роль в потеплении, происшедшем у нас с Шелюсей. Мы стали встречаться чаще и однажды пошли к реке Чичкон, что протекала в нескольких десятках метров от нашего дома. Это была бурная, горная река, значительно меньше Нарына, его приток и в отличие от него с хрустальной чистоты водой, которая как бы выполняла работу шлифовальщицы каменных глыб, булыжников и гравия. Вот на берегу Чичкона я впервые услышал слова Шелюси: «Я тебя люблю». Она не постеснялась сказать это первой, но в последующей жизни никогда в этом не признавалась и не старалась повторять всуе эти слова, хотя я слышал от нее и чувствовал так много хорошего, что этого хватило бы на несколько жизней.

Недели за две до своей смерти, сидя вдвоем в креслах у телевизора за вечерним чаем она мне сказала как-то по-особенному и проникновенно: «Я всю жизнь тобой восхищаюсь!» Но это случилось более чем через полвека с описываемых событий.

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница