Георгий Косиков. Идеология. Коннотация. Текст I. Вынесение оценок



Скачать 270.18 Kb.
Дата31.10.2016
Размер270.18 Kb.
bart01.doc

ИЗВЛЕЧЕНИЯ ИЗ КНИГИ

Ролан Барт. S/Z. М.: УРСС, 2001.-231с. Издание 2-е, исправл.

СОДЕРЖАНИЕ


Георгий Косиков. Идеология. Коннотация. Текст

I. Вынесение оценок


II. Интерпретация

III. Коннотация: против

IV. И всё же: за коннотацию

V. Чтение, забывание

VI. Шаг за шагом

VII. Рассыпанный текст

VIII. Раздробленный текст

IX. Сколько прочтений?

X. Сарразин

XI. Пять кодов

XII. Сплетающиеся голоса

XIII. Citar

XIV. Антитеза I: придаток

XV. Партитура

XVI. Красота

XVII. Поле кастрации

XVIII. Потомство кастрата

XIX. Признак, знак, деньги

XX. Затухающие голоса

XXI. Ирония, пародия

XXII. Вполне естественные поступки

XXIII. Живопись как модель

XXIV. Трансформация как игра

XXV. Портрет

XXVI. Означаемое и истина

XXVII. Антитеза II: женитьба

XXVIII. Персонаж и образ

XXIX. Алебастровая лампа

XXX. По ту и по эту сторону

XXXI. Прерванная перекличка

XXXII. Задержка ожидания

XXXIII. И/или

XXXIV. Словоохотливый смысл

XXXV. Реальное и воплотимое

XXXVI. Свёртывание и развёртывание

XXXVII. Герменевтическая фраза

XXXVIII. Рассказы-сделки

XXXIX. Это – не объяснение текста

XL. Рождение тематизации

XLI. Имя собственное

XLII. Классовые коды

XLIII. Стилистическая трансформация

XLIV. Исторический персонаж

XLV. Обесценение

XLVI. Полнота

XLVII. S/Z

XLVIII. Несформулированная загадка

XLIX. Голос

L. Тело, собранное воедино

LI. Блазон

LII. Шедевр

LIII. Эвфемизм

LIV. Всё дальше и дальше - вспять

LV. Язык в роли природы

LVI. Древо

LVII. Коммуникативные линии

LVIII. Сюжетный интерес

LIX. Три кода вместе

LX. Казуистика дискурса

LXI. Нарциссический довод

LXII. Экивок I: двойное понимание

LXIII. Психологический довод

LXIV. Голос читателя

LXV. «Сцена»

LXVI. Текст-чтение I: всё взаимосвязано

LXVII. Как сделана оргия

LXVIII. Плетение

LXIX. Эковок II: метонимическая ложь

LXX. Кастрация и кастрированность

LXXI. Обращённый поцелуй

LXXII. Эстетический довод

LXXIII. Означаемое как вывод

LXXIV. Владение смыслом

LXXV. Признание в любви

LXXVI. Персонаж и дискурс

LXXVII. Текст-чтение II: детерминант/детерминант

LXXVIII. Умереть от неведения

LXXIX. До кастрации

LXXX. Развязка и разгадка

LXXXI. Голос личности

LXXXII. Glissando

LXXXIII. Пандемия

LXXXIV. Полная литература

LXXXV. Разорванная цепочка

LXXXVI. Голос эмпирии

LXXXVII. Голос знания

LXXXVIII. От скульптуры к живописи

LXXXIX. Голос истины

XC. Бальзаковский текст

XCI. Изменение

XCII. Три входа

XCIII. Задумчивый текст


Приложения


Приложение I. Оноре де Бальзак. Сарразин

Приложение II. Акциональные последовательности

Приложение III. Аналитическое оглавление

ТЕКСТ ИЗВЛЕЧЕНИЙ

\004\

Аннотация


Барт, начиная с «S/Z», отказывается от роли чистого аналитика и принимает на себя функцию «лицедея» новой формации – актёра, использующего технику мимезиса и технику отчуждения.

«Разыграть» полифонию чужих голосов, - такова отныне задача Барта, и ключом к его игровому поведению может служить фраза, вынесенная им на обложку «Роллана Барта о Роллане Барте»: «Всё здесь сказанное следует рассматривать как слова, произнесённые несколькими романтическими персонажами».

\008\

Георгий Косиков. Идеология. Коннотация. Текст

Лекцию, прочитанную при вступлении в должность заведующего кафедрой литературной семиологией в Коллеж де Франс (1977г.) Роллан Барт заершил фразой: «Sapientia: никакой власти, немного знания, толика мудрости и как можно больше ароматной сочности».

«”Никакой власти” - самохарактеристика Барта: ему принадлежала интеллектуальная власть, власти подлинной он избегал, предпочитая уважение и знаки любви. В нём сохранилось нечто подростковое. Он не хотел навязывать истины даже самому себе. Потому, вероятно не умел и защищаться.

Флюиды власти не исходили от работ Барта. Приступая к ним, читатель торжествует: вот, думает он, оружие, которым смогу пользоваться и я. Однако надежда оказывается обманутой. Слова Барта не превращаются в оружие. Текст не кристаллизуется, развеивается…» (Ц. Тодоров)1.

Сама жизнь Барта оказалась протестом против Власти. Этот человек представлял собою редкий случай, когда «жизнь» и «творчество» совпадают, складываясь в «судьбу». Деятельность Барта направлена на подрыв принципа власти как такового, и прежде всего – власти идеологии2.

\009\


Послевоенный Барт, «сартрианец и марксист», противопоставлявший силе идеологии как «ложного сознания» сартровскую идею свободы, предпринял попытку восстать против власти социально-идеологических языков, «социолектов».

В эссе «Мифология» (1956), где объект разоблачения – мифы мелкобуржуазного сознания, он пережил одну из самых своих плодотворных иллюзий: Барту представилось, что соссюровская семиология способна послужить инструментом, который сделает возможным научное разоблачение идеологии: «Соссюр позволил мне определить (я так думал) идеологию с помощью семантической схемы коннотации. И я тогда горячо поверил в возможность интегрироваться в семиологическую науку…»3

Этот период «грёзы о научности», отмеченный влияниями К. Леви-Стросса, Э. Бенвениста, Р. Якобсона, В.Я. Проппа, а.-Ж. Греймаса и др., продлился около десяти лет. Он оставил после себя два «памятника» - «Основы семиологии» (1965) и «Систему моды» (1967).

Обе работы представляют ценность. В них изложены принципы бартовской коннотативной семиотики. Однако сам автор остался ими недоволен. «Основы семиологии» он даже не хотел печатать4, а «Систему моды» охарактеризовал как «сложную, но не нужную вещь».

Барта не разочаровали возможности семиологии: «Я до сих пор убеждён, что любая идеологическая критика должна и может быть только семиологической (1974)».

Во второй половине 60-х он разочаровался в другом – в претензии семиологии на статус «абсолютной» науки, на роль универсального гуманитарного метаязыка. Эту претензию Барт назвал «наивной»: «Наивной была сама вера в метаязык5».


\010\


Отходом от «строгой» научности и характеризуется третий этап «семиологического приключения» Барта: «Для меня этот период располагается между «Введением в структурный анализ повествовательных текстов» (1966) и книгой “S/Z” (1970)».

Среди тех, кто помог ему выработать концепцию Текста, Барт называл Ж.Деррида, Ю. Кристеву, Ж. Лакана и М. Фуко.


***

\031\

I. Вынесение оценок


Говорят, некоторым буддистам удаётся в одном бобовом зерне разглядеть целый пейзаж. Это как раз то, к чему стремились исследователи текстов, - к одной-единственной структуре, чтобы увидеть в ней все повествовательные тексты.

Ведь из каждого повествования, рассуждали они, мы извлечём его модель, после чего построим иную – обобщённую модель моделей; в неё затем (в целях верификации) и станем проецировать любые конкретные повествования.

Это изнурительное занятие – «Без труда не вынешь рыбку из пруда». Кроме того, специфичность конкретного текста не является его неотчуждаемым атрибутом, не определяет его индивидуальный облик, не указывает на его завершённость.

Мы перед выбором:


- либо вывести все тексты на демонстрационную площадку (модели моделей), так сказать, количественно уравнять (путём индуктивной процедуры) эти качественно разнородные вещи,

- либо пытаться воссоздать текст, но не в его индивидуальности, а в его игровом движении, и – даже ещё не успев заговорить о нём самом – сразу включиться в безбрежную парадигму несхожестей, подчинить некой базисной типологии, процедуре оценивания.


Однако, как распознать ценность текста, которого в игровом движении ещё и нет? Как обосновать типологию текстов? Ведь базисная оценка всей совокупности как целостности не может принадлежать ни науке (оценка – не её дело), ни идеологии, ибо идеологическая ценность текста – это ценность, сопряжённая с репрезентацией (идеология не производит).

\032\


Что же касается оценки, то она может быть связана лишь с определённого типа практикой: есть то, что можно написать – и то, чего написать уже нельзя; есть то, что принадлежит практике писателя, и то, что вне её пределов.

{V: Сдаётся, что гуманитарии принципиально не должны понять всех этих ясных размышлений на фоне ПАРАДИГМАЛЬНОЙ бесконечности возможных текстов. Понять это может лишь специалист по автоматизации проектирования техники, программист … и понял бы В.Я Пропп. И что это он так ополчился на «идеологию», которая имеет самостоятельное значение и сама решает свои полезные задачи?}

Какие тексты мне хотелось бы написать (пере-писать), утвердить в этом мире (ведь это мой мир) в качестве действенной силы? Вот эту-то ценность и выделяет процедура вынесения оценок. Это она устанавливает, что может быть (сегодня) написано, утверждает текст-письмо.

Почему мы считаем текст ценностью?

Потому что

Смысл литературы как работы в том, чтобы превратить читателя из потребителя в производителя текста.

Литература переживает разлад между изготовителем и пользователем текста, между его владельцем и клиентом. Читатель пребывает в состоянии праздности, принимает всё слишком всерьёз: вместо того, чтобы сделать собственную ставку в игре, насладиться чарами означающего, упиться сладострастием письма, он не получает ничего, кроме жалкой свободы принять или отвергнуть текст. И чтение становится …заурядным референдумом.

Так, в противовес тексту-письму возникает негативная ценность – то, что можно прочесть, но невозможно написать –- текст-чтение. Любой такой текст мы будем называть классическим.



II. Интерпретация

Где найти текст-письмо? Уж конечно, не в царстве чтения, хотя он неприметно проскальзывает в некоторые маргинальные произведения. Текст-письмо не разыскать в книжной лавке.

Коль скоро он возникает на базе продуцирующей, а не репрезентирующей модели, он делает невозможным критический анализ, ибо пере-писать такой текст значит распылить его в безбрежном пространстве различия.

Тест-письмо – это вечное настоящее, это мы сами в процессе письма ещё до того, как Идеология, Жанр, Критика рассекут, прервут, застопорят движение мира как игры, сократят число входов в него, сократят бесконечное множество языков.


\033\


Текст-письмо – это романтическое без романа, поэзия без стихотворения, эссеистика без эссе, письмо без стиля, продуцирование без продукта.

А как же быть с текстом-чтением?


Такие-то тексты суть продукты (а не процессы). Из них как раз состоит необъятная масса нашей литературы. Как эту массу расчленить? Для этого требуется ещё операция, - более тонкая.

Эта операция – не что иное, как интерпретация (в смысле, какой придавал этому Ницше). Интерпретировать текст не значит наделить его смыслом, но, напротив, понять его как множественность.

Прежде всего представим себе сам образ множественности, не стеснённой требованиями подражания. Текст пронизан сетью бесчисленных внутренних ходов. Он – галактика означающих, а не структура означаемых. У него нет начала, он обратим. В него можно вступить через множество входов, ни один из которых нельзя признать главным. Вереница кодов теряется где-то в бесконечной дали. Любое решение случайно, как при броске игральных костей.

Этим множественным текстом способны завладеть различные смысловые системы. Мера таких систем – бесконечность самого языка.

Интерпретация, которой требует текст, взятый как множественность, не имеет ничего общего со вседозволенностью. Речь не о том, чтобы утвердить само существование множественности, которое несводимо к существованию истинного, вероятного и даже возможного.

Хотя признание множественности и является необходимостью, оно таит в себе трудности, ибо не существует текста как законченного целого.


\034\


Нужно освободить текст ото всего, что ему внеположено, и освободить из-под ига целостности. Множественному тексту неведома нарративная* структура или логика повествования. Временами они дают о себе знать лишь в той мере, в какой мы имеем дело с не до конца множественными текстами.

III. Коннотация: против

Для оценки этих полисемичных текстов существует критерий, позволяющий «зачерпнуть» лишь главную порцию множественности. Этот критерий является чрезмерно тонким и неточным инструментом. Этот скромный инструмент есть не что иное как коннотация.

У Ельмслева, которому принадлежит определение коннотации, коннотативное значение – это вторичное значение, означающее которого само представляет собой какой-либо знак. Если обозначить выражение символом Е, содержание – символом С, а отношение между ними, как раз и создающее знак, символом R, то формула коннотации примет вид: (ERC)RC.

Неудивительно, что коль скоро границы коннотации не определены и она не подчинена типологии, то за ней закрепилась не блестящая репутация.

{V: Это-то конечно! Но ведь и метафору невозможно подвергнуть склонениям и разбору, ибо она – уже предложение-монолит. Коннотация и метафора состоя в родстве. Метафора – младшая славная знаменитая сестра. Слава коннотации ещё вся впереди.}

Филологи, утверждая, что любой текст по сути однозначен и является носителем истинного смысла, относят вторичные смыслы на счёт досужих домыслов критиков. Напротив, семиологи оспаривают само наличие денотативно-коннотативной иерархии. Язык, говорят они, нет оснований ставить в привилегированное положение, превращать в в пространство, где господствует некий первичный смысл, в смысловую норму.



IV. И всё же: за коннотацию

И критика коннотации справедлива лишь наполовину. Она не принимает во внимание типологию текстов. Текст-чтение существует, он включён в систему, созданную Западом, изготовлен по рецептам этой системы, покорён закону Означаемого. Для него характерен особый смысловой режим, и в основе этого режима лежит коннотация.

Полностью отвергать коннотацию значит отрицать и различительную ценность текстов, ставить знак равенства между ограниченным и пограничным текстами, лишать себя типологизации. Коннотация открывает доступ к полисемии текста, к ограниченной множественности, которая составляет его основу.

Итак, нужно спасти коннотацию от двойного суда, сохранив её как измеримый след множественности классического текста. Но что же такое коннотация?

Она – связь, соотнесённость, анафора, метка, способ отсылать к иным контекстам, к другим местам того же (или другого) текста. Это отношение можно назвать функцией или индексом, но на него не следует накладывать ограничений; важно только не путать коннотацию с ассоциацией идей, отсылающей к системе представлений данного субъекта.

Коннотативные корреляции имманентны самому тексту (самим текстам). Коннотация – это ассоциирование, осуществляемое самим текстом-субъектом в границах своей системы. Коннотативные смыслы не фиксируемы ни в словаре, ни в грамматике.


\036\


Коннотация принадлежит к двум пространствам – пространству последовательностей, когда фразы ветекают одна из другой и смысл размножается как бы делением, распространяясь с помощью отводок, и пространству агломерирующему, когда определённые фрагменты коррелируют со смыслами, внеположенными тексту, образуя «туманности» означаемых.

С типологической точки зрения, коннотация обеспечивает рассеяние смыслов, подобных золотой пыльце (смысл – это золото). Коннотативный смысл – первоэлемент кода, иго, сама возможность гнёта (смысл – это сила). Коннотация, коль скоро она создаёт смыслы, поддающиеся фиксации, оказывается источником Литературы Означаемого.

Коннотация нарушает чистоту коммуникативного акта: это преднамеренно создаваемый «шум». Это – контркоммуникация. Со структурной точки зрения, сосуществование денотации и коннотации позволяет тексту функционировать по игровым правилам иллюзии.

С идеологической точки зрения такая игра обеспечивает привилегию безгрешности. Система денотативная сама себя маркирует. Не будучи первичным, донотативный смысл прикидывается таковым.

Денотация на поверку оказывается лишь последней из возможных коннотаций, верховным мифом, позволяющим тексту притворно разыгрывать возвращение к природе языка, к языку как природе. И вправду, разве нам не хочется верить, что в любой фразе, какие бы смыслы ни высвобождались из неё, изначально содержится некое безыскусное, истинное сообщение, по сравнению с которым всё прочее (позже и сверх того) воспринимается как «литература»?

Вот почему мы непременно должны сохранить денотацию, это бдительное, лукавое и лицедействующее божество, вменившее себе в обязанность изображать безгрешность языка.


\037\

V. Чтение, забывание


Я читаю текст. Хотя это и высказывание языка (субъект, глагол, дополнение), но оно не всегда истинно. Чем полнее множественность текста, тем менее оснований утверждать, что он написан до того, как я приступил к его чтению.

Неверно, что я подвергаю его операции. Я – это совсем не безгрешный субъект, предшествующий тексту и обращающийся с ним как с объектом, подлежащим разборке. Моё «я» примеривающееся к тексту, само уже есть воплощённое множество других текстов, утративших следы происхождения кодов.

{V: «Конститут викариата», открытый В.П. Зинченко для процессов восприятия, в своём искусственном и гипертрофированно воспитанном облике проявляется во всём великолепии при чтении текстов, - этом самом странном из человеческих занятий.

Если следовать В.П. Зинченко, то на стыках между синтагмами размещаются «читательские викарные паузы», во время которых глаз «читает с мозга, а не с листа текста», а текста просто в эти доли секунды не видит, забывает о нём, но сверяет в себе!

Таким образом, чтение есть ежесекундная мобилизация всего прошлого как читательского, так и не читательского жизненного опыта. Контекст здесь устроен не только как сборище других читаных текстов, а коннотация оказывается центральным рабочим процессом предварительного понимания читаемого текста.}

Объективность и субъективность суть силы, способные завладеть текстом, но эти силы ему не родственны. Субъективность – образ завершённости, которая, как может показаться, заполняет собой текст без остатка.

Однако это мнимая завершённость – всего лишь след всех кодов, с помощью которых образовано моё «я», моя субъективность – не более чем всеобщность стереотипов. Объективность, также стремящаяся наполнить текст, имеет сходную природу: это воображаемая система, или образ, позволяющий мне себя признать, хотя и не узнать.

Опасность объективности и субъективности угрожает акту чтения лишь тогда, когда мы определяем текст как служащий нашему самовыражению объект, сублимированный с помощью морали, диктуемой истиной. Между тем чтение – это не паразитарное занятие, не реакция, дополняющая процесс письма, который мы готовы наделить всеми преимуществами творческого акта.

Чтение – это работа. Вот почему правильнее говорить о лексеографическом акте: предметом моего письма оказывается процесс моего собственного чтения. Метод этой работы – типологический: я не прячусь в тексте, просто меня невозможно в нём обнаружить. Моя задача в том, чтобы преобразовать друг в друга различные системы, нацеленные на «меня».

Смыслы, которые я выявляю, удостоверены не «мною» и не другими людьми. Они удостоверены печатью собственной систематичности: доводом в пользу того или иного прочтения текста, лишь систематичность самого прочтения, то есть правильность его функционирования.

\038\


Чтение – это языковая работа. Читать значит выявлять смыслы, а выявлять смыслы значит их именовать. Но дело в том, что эти имена-смыслы устремляются к другим именам, начинают перекликаться, группироваться.

И эти группировки вновь требуют именования: я отбираю имена, снова именую, и в этом жизнь текста. Она есть процесс непрерывной аппроксимации, метонимическая работа.

Забывание того или иного текста не может быть признано ошибкой. С чем соотносить забываемое? В чём сумма текста? Смыслы вполне могут быть забыты, но при условии, что текст рассматривается под вполне определённым углом.

Суть в том, чтобы сопрячь эти системы, учитывая их множественность (имеющую бытийное измерение): я вступаю в текст, прохожу сквозь него, но не произвожу над ним операций.

Если мы забываем тот или иной смысл, не стоит оправдываться. Забывание – не дефект чтения, это позитивная ценность – способ заявить о неподсудности текста. Вследствие того, что я забываю, я читаю.

VI. Шаг за шагом

Если мы не хотим упустить из виду множественность текста, ни о какой конструкции текста не может быть и речи: всё в нём находится в процессе ежесекундного и многократного означивания. Отсюда мысль: толкование отдельного текста – это не произвольное занятие, которому можно предаваться, прикрываясь успокоительным алиби «конкретности».

Единичный текст стоит-таки всех прочих, однако не в том смысле, что он представительствует от их лица, а в том, что сама литература есть единый текст: индивидуальный-то текст не даёт доступа к Модели, он служит лишь одним из входов в её разветвлённую систему.

\039\


Воспользоваться этим входом значит увидеть вдали не узаконенную структуру норм и отклонений от них, но целую перспективу (обрывки чьих-то речей, голоса, доносящиеся из недр других текстов и других кодов) с убегающим горизонтом: всякий текст есть воплощённая теория (а не простая иллюстрация) этого убегания, этого никогда не изглаживающегося «различения».

Проработать (и разметить) этот единичный текст до мельчайших деталей значит возобновить структурный анализ повествования с того места, где он до сих пор останавливался, то есть начать с крупных структур, а себя наделить властью (временем и возможностью), позволяющей добираться до малейших сосудиков смысла, не пропуская ни узелка в ткани означающего.

Это значит заменить простую реперезентативную модель другой моделью, само развёртывание которой способно выявить возможности классического текста. Шаг за шагом такая процедура не ставит целью погрузиться в исходный текст, создать его внутренний образ.

Напротив, она есть декомпозиция самой работы чтения, замедленная съёмка – не вполне образ и не вполне анализ. Речь идёт о постоянных отступлениях, что позволяет обнаружить обратимость структур.

Разумеется, классический текст обратим не до конца (он умеренно множествен). Его последовательность – последовательность его написания, а комментировать текст шаг за шагом значит вновь и вновь проникать в него через одни и те же входы, воздерживаться от его чрезмерной структурации, не допускать преизбытка структурности, возникающего от учёного усердия.

Наша-то задача в том, чтобы рассыпать текст, а не собрать воедино.



VII. Рассыпанный текст

Итак, мы станем рассыпать текст на смысловые блоки, поскольку обычное чтение позволяет разглядеть лишь поверхность текат, сплавленную струением фраз.


\040\


Мы станем членить означающее на ряд фрагментов, которые назовём лексиями (единицами чтения). Членение будет носить сугубо произвольный характер, не предполагая методологической ответственности за набор оснований членения. Ведь предмет нашего анализа – исключительно означаемые.

Объём каждой лексии будет колебаться от нескольких слов до нескольких предложений. Это вопрос удобства. Лексия – оптимальное пространство для выявления смыслов. Её протяжённость устанавливается эмпирически и зависит от плотности коннотаций. Нужно только, чтобы в каждой лексии присутствовало не больше трёх смысловых единиц.

Комментатор очерчивает в тексте зоны чтения, чтобы проследить движение смыслов, обнажение кодов и перетекание цитации. Лексия – лишь оболочка семантической ёмкости.

VIII. Раздробленный текст

Подобное членение позволяет разглядеть повторения означаемых. Выявляя означаемые в каждой из лексий, мы стремимся установить не истину, но множественность. А обнаруживая в лексемах коннотации, не собираемся наделять лексии метасмыслами.

Мы лишь пытаемся сблизить некоторые сегменты. Наша задача – не критика текста. Мы хотим предоставить в распоряжение разных типов критики (психологической, психоаналитической, тематической, исторической, структуральной) семантический материал с тем, чтобы каждая из них сама вступала в игру.

\041\


Мы стремимся очертить стереографическое пространство письма. Комментарий, стремящийся утвердить идею множественности, просто не способен функционировать в атмосфере «уважения» к тексту: мы будем непрестанно дробить этот текст, не испытывая почтения к его естественному сюжетному членению.

Всякого рода наблюдения, объяснения и отступления будут отрывать глагол от дополнения, имя – от определения. Работа комментатора, которому удалось освободиться от власти идеологии, как раз и будет состоять в том, чтобы проявлять к тексту всяческую непочтительность, перебивать его на каждом шагу. Вместе с тем предметом критики станет не качество текста, а его «естественность».



IX. Сколько прочтений?

Следует допустить ещё одну вольность – право читать текст так, словно он уже был прочитан. Любители увлекательных историй могут, конечно, начать с конца, первым делом прочитав новеллу Бальзака в приложении такой, какой её обычно и читают.

Однако, мы стремимся к постижению множественности. Чтение само должно быть изначально множественным. Так что «первое», обычное прочтение может оказаться и последним.

Перечитывание – это занятие, претящее торгашеским привычкам и идеологическим нравам общества, которое рекомендует, прочитав историю, немедленно ей выбросить и взяться за новую, купить себе другую книгу. Право на перечитывание признаётся у нас лишь за маргинальными категориями читателей (детьми, стариками и преподавателями).

Люди, пренебрегающие перечитыванием, вынуждены из любого текста вычитывать одну и ту же историю. Мы же предлагаем само перечитывание рассматривать как исходный принцип, который повышает степень множественности: перечитывание вываодит текст за рамки внутренней хронологии («это до или после того»), приобщая его к мифическомук времени (где нет «до» и «после»).

\042\


Не бывает первого прочтения. Не бывает даже тогда, когда текст, пользуясь известными приёмами задержки ожидания, рассчитанными на зрелищный эффект, пытается вызвать у нас такую иллюзию.

Перечитывание – это не потребление текста, это игра. Если мы немедленно перечитываем текст, то делаем это затем, чтобы обрести эффект несходства – не истинный, но множественный текст: тот же, что и прежде, но вместе с тем и обновлённый.


X. Сарразин

Что касается выбранного нами текста: из каких соображений мы на нём остановились? Я знал только, что мне давно хотелось проанализировать какой-нибудь короткий рассказ целиком. И я оказался вовлечённым в затею, всю необъятность которой мне ещё только предстояло уразуметь. Я остановился на бальзаковском "Сарразин".

(1) САРРАЗИН - уже заглавие ставит вопрос - что это? Ответ будет получен позднее - в жизнеописании скульптора по имени Сарразин. Мы это будем называть герменевтическим кодом (ГЕРМ).

ГЕРМ - это такая совокупность единиц, функция которых сформулировать вопрос и ответ на него, равно как подготовить вопрос, отсрочить ответ; или ещё так: сформулировать загадку и дать разгадку. Таким образом, заглавие "Сарразин" вводит первый член последовательности, которая будет закрыта только в лексии №153.


\043\


Слово Сарразин (Sarrasine) несёт в себе коннотацию женскости, ощущаемую любым французом. Женскость (коннотированная) - это такое означаемое, которое будет возникать в различных местах текста; это подвижная единица, способная создавать характеры, образы, символы.

Будем (без дальнейших уточнений) называть эту единицу означаемым, или семой (в семантике сема - это единица плана содержания) и обозначим СЕМ., довольствуясь в каждом случае фиксацией коннотативного означаемого при помощи какого-нибудь слова (СЕМ. Женскость).

(2) Я был погружён в глубокую задумчивость. В анонсируемой задумчивости ничего зыбкого; она будет выражена при помощи антитезы с её последовательно появляющимися членами - садом и залом, холодом и теплом, внешним и внутренним.

Лексия анонсирует символическую форму, объемлющую всё пространство вариаций, которые поведут нас от сада к кастрату, от зала к молодой женщине, не говоря уже о загадочном старце, или лунном Адонисе на картине Виена.

В пределах символического поля выделяется область Антитезы; поначалу единица ("задумчивость"), которая позволяет вступить в эту область (все единицы символического поля мы станем обозначать буквами СИМВ).

Через АКЦ обозначим акциональный код (АКЦ. "Быть погружённым").


\044\


(3) как это случается даже с легкомысленным человеком, в разгар празднества. Это не что иное, как трансформация пословицы "На шумном празднестве глубокая печаль". Это произнесено коллективным голосом, исходящим из недр универсальной человеческой мудрости.

Назовём такие коннотации культурными кодами (хотя, по правде говоря, любой код является культурным), или же кодами референций (РЕФ. Гномический код).



XI. Пять кодов

По воле случая уже в первых трёх лексиях (в заглавии новеллы и её первой фразе) мы встречаемся с пятью большими кодами, к которым будут тяготеть все означаемые текста, причём не придётся прибегать ни к каким натяжкам: мы не встретим ни одного кода помимо пяти упомянутым.


***

XII. Сплетающиеся голоса
***
XIII. Citar
***
XIV. Антитеза I: придаток
***
XV. Партитура
***
XVI. Красота
***
XVII. Поле кастрации
***
XVIII. Потомство кастрата
***
XIX. Признак, знак, деньги
***
XX. Затухающие голоса
***
XXI. Ирония, пародия
***
XXII. Вполне естественные поступки
***
XXIII. Живопись как модель
***
XXIV. Трансформация как игра
***
XXV. Портрет
***
XXVI. Означаемое и истина
***
XXVII. Антитеза II: женитьба
***
XXVIII. Персонаж и образ
***
XXIX. Алебастровая лампа
***
XXX. По ту и по эту сторону
***
XXXI. Прерванная перекличка
***
XXXII. Задержка ожидания
***
XXXIII. И/или
***
XXXIV. Словоохотливый смысл
***
XXXV. Реальное и воплотимое
***
XXXVI. Свёртывание и развёртывание
***
XXXVII. Герменевтическая фраза
***
XXXVIII. Рассказы-сделки
***
XXXIX. Это – не объяснение текста
***
XL. Рождение тематизации
***
XLI. Имя собственное
***
XLII. Классовые коды
***
XLIII. Стилистическая трансформация
***
XLIV. Исторический персонаж
***
XLV. Обесценение
***
XLVI. Полнота
***
XLVII. S/Z
***
XLVIII. Несформулированная загадка
***
XLIX. Голос
***
L. Тело, собранное воедино
***
LI. Блазон
***
LII. Шедевр
***
LIII. Эвфемизм
***
LIV. Всё дальше и дальше - вспять
***
LV. Язык в роли природы
***
LVI. Древо
***
LVII. Коммуникативные линии
***
LVIII. Сюжетный интерес
***
LIX. Три кода вместе
***
LX. Казуистика дискурса
***
LXI. Нарциссический довод
***
LXII. Экивок I: двойное понимание
***
LXIII. Психологический довод
***
LXIV. Голос читателя
***
LXV. «Сцена»
***
LXVI. Текст-чтение I: всё взаимосвязано
***
LXVII. Как сделана оргия
***
LXVIII. Плетение
***
LXIX. Эковок II: метонимическая ложь
***
LXX. Кастрация и кастрированность
***
LXXI. Обращённый поцелуй
***
LXXII. Эстетический довод
***
LXXIII. Означаемое как вывод
***
LXXIV. Владение смыслом
***
LXXV. Признание в любви
***
LXXVI. Персонаж и дискурс
***
LXXVII. Текст-чтение II: детерминант/детерминант
***
LXXVIII. Умереть от неведения
***
LXXIX. До кастрации
***
LXXX. Развязка и разгадка
***
LXXXI. Голос личности
***
LXXXII. Glissando
***
LXXXIII. Пандемия
***
LXXXIV. Полная литература
***
LXXXV. Разорванная цепочка
***
LXXXVI. Голос эмпирии
***
LXXXVII. Голос знания
***
LXXXVIII. От скульптуры к живописи
***
LXXXIX. Голос истины
***
XC. Бальзаковский текст
***
XCI. Изменение
***
XCII. Три входа
***
XCIII. Задумчивый текст
***
Приложения
***
Приложение I. Оноре де Бальзак. Сарразин
***
Приложение II. Акциональные последовательности
***
Приложение III. Аналитическое оглавление
***


1 Todorov Tz. Le dornier Barthes// Poetique. 1981. № 47. P. 325, 324.

2 Власть гнездится везде, даже в недрах порыва к свободе, которая жаждет её искоренения… Кое-кто ожидает от интеллектуалов, чтобы по любому поводу восставали против Власти; однако не на этом поле мы ведём битву; мы ведём её против всех разновидностей власти…» (Барт Р. Избранные работы. С. 547-548).

3 Barthes R. L’aventure semiologique. P/: Seuil, 1985. P.11.

4 Eco U., Perzini I. La semiologie des Mythologies// Communications. 1982.№ 36

5 Barthes R. Reponses. P.99.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница