Геннадий Сюньков (г. Самара) Поэт, прозаик и публицист Геннадий Константинович Сюньков родился в 1940-м году в деревне Дубёнки Ульяновской области



страница1/8
Дата18.11.2016
Размер1.46 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8

Визит




Ссылка: http://samaralit.ru/?cat=82

Автор: Геннадий Сюньков (г. Самара)
Поэт, прозаик и публицист Геннадий Константинович Сюньков родился в 1940-м году в деревне Дубёнки Ульяновской области. Служил в армии, работал трактористом, токарем, бетонщиком, редактором районных и республиканских газет, деканом факультета журналистики. Окончил Уральский госуниверситет, Высшие курсы сценаристов и режиссеров при Госкино СССР, аспирантуру при МГУ. Кандидат филологических наук.

Он является автором более 30 книг, в частности, - «Взлетная полоса», «Перекресток вечности», «33 несчастья», «Звезда над бездной», «Братва слезам не верит», «Шестой причал», «Послеполуденный сон фавна», «ДжоКонда», «Взгляни тайне в лицо» и многих киносценариев, краеведческих и публицистических книг. На стихи Геннадия Сюнькова российскими композиторами написано около ста песен. Живет и работает в Самаре.  

В полуночном мраке мглистом


Это высший пилотаж –
Ель обняв, подняться лифтом
На шестнадцатый этаж,
Отстранив тебя с порога,
В узкий втиснувшись проход,
Запах леса и мороза
Подарить на Новый год,
Чтоб сквозь приторность
пельменей, чада кухонной плиты
Изо всех местоимений
Слышать ласковое: «Ты?»,
Чтоб, увидев мимоходом
Тех, кто загодя пришел,
Растеряться:
«С Новым годом!
Извините. Я пошел…»

ДВИЖЕНИЕ

Сегодня я проснулся в три часа.


В окно влетал ночной прохладный ветер,
Качались занавесок паруса,
За ними в полумраке я заметил,
Как белых лепестков кружился пепел
За рамою у самого стекла,
Где жизнь рекою бурною текла,
Какой-то внешней силе подчиняясь,
Где мир не спал, в движении меняясь,
Как будто предъявить мне торопясь
Живую и отчётливую связь
Любых, доступных взору колебаний
С дыханием Вселенной в точке дальней,
Которая сквозь вечный свой полёт
Движения рожденье задаёт.
Всё движется в просторах мирозданья,
Все наши мысли, радости, страданья
Есть только производные того
Движения вселенского. Его
Над нами власть поистине безбрежна
И все мы подпадаем неизбежно
В течение движения реки,
Порою нашей воли вопреки.
Мы движемся у Времени в нирване,
Мы движемся и лёжа на диване,
Где наша мысль, движения полна,
В полёт нас вовлекает, как волна
Энергий созидательным зарядом,
А, значит, мы всегда и всюду рядом
С дыханием Вселенной, в бездны мчась,
Как та неотторгаемая часть,
Которая дерзанием ума
В движенье, как Вселенная сама,
И мне доносят облачные ветры,
Что все мы, как Вселенная, бессмертны.

ЛОГОС

Я жил, не замечая мира,


Как сыч из тёмного дупла,
Но вдруг ко мне явилась лира,
И слух, и зрение дала.
И я увидел неба лоно,
Сиянье дальнее светил,
И я внимание на слово
Тогда впервые обратил.
Хоть к слову путь тяжёл и долог,
Я весь прошел тернистый путь,
И прорастал во мне филолог,
Который видел слова суть.
А как средь суетного пира
И пустословия речей
Познать, что слово – мера мира
И квинтэссенция вещей?
Лишь в руки дав понятий глобус,
Сказала лира мне: «Пойми,
Когда тебя пленяет логос,
То это высший тип любви.
Каким бы мир ни мерить метром,
Лишь слова будет в нём стезя
Твоих открытий инструментом
И познаванием себя».

ДУХ УНЫНИЯ

Отдав на волю ветра крылья,


В плену усталости большой,
Как грешный ангел, дух унынья
Летал над скорбною душой.
Терзала боль невыносимо,
Где избавленья не видать,
И тут душа меня спросила:
«Доколе буду я страдать?»
И я увидел: путь не светел,
Идти сквозь тьму придётся мне,
И я душе своей ответил,
Как протопоп своей жене.

УЧЕНИЕ

Представ с утра пред божьим ликом,


Его ответа я просил:
«Зачем, с какою целью Никон
Твое ученье исказил?»
Мне доставляла мысль мученье
И боль для сердца моего,
Ужель неправедно ученье,
Чтоб реформировать его?
Ужель мы шли путём неверным
Сквозь всю страны своей судьбу?
И хоть я не был старовером,
Я сердцем принял их борьбу.
В своих путях по бездорожью
Мы шли к единому Ему,
И я реформы слова божья
Никак душою не приму.
Нет, не затем Господь великий
В пути заблудших наставлял,
Чтоб через годы некий Никон
Его ученье исправлял.
Не для того же божьей лаской
Пролит нам в сердце был елей,
Чтоб божье слово всякий пастырь
Менял по прихоти своей.

ПЕНСИОН

Есть у меня знакомый немец,


И вот пришёл однажды он,
И заявил: «Ты – иждивенец,
Коль получаешь пенсион».
И, подавив свою досаду,
Я понял: дело не в рубле,
Работать надо до упаду,
Покамест жив ты на Земле.

СЛАВА

Ты мой триумф встречать не выйдешь,


Моя любимая жена,
Моей ты славы не увидишь,
Зачем тогда она нужна?

СУЕВЕРИЕ

Сидел я, Пушкина листая,


И был печали полон я,
А за окном летела стая,
Как будто туча, воронья.
Мир заоконный был просторным,
Но поменялось что-то вмиг,
И даже небо стало чёрным,
В нём призрак гибели возник.
За дребезжаньем рамы нервным
Иная жизнь совсем текла,
Пахнуло страхом суеверным
От потемневшего стекла.
И эти чёрные вороны,
Вдруг налетевшие волной,
Казались песней похоронной,
Сгустившей сумрак надо мной.
И в этой сутолоке шумной
В сознанье ужас проникал:
Многоголосый гвалт вещуний
Мне будто гибель предрекал.
Но вдруг, как будто по команде,
Исчезло злое вороньё,
Как будто бог могучей дланью
Явил величие своё.
И снова солнце показалось,
И хлынул свет со всех сторон,
И не приметы не осталось
От предсказания ворон.

БЕЗ ПАРУСА

Туда, где только тьма безлюдная,


Где только тягостная мгла
Из океана жизнелюбия
Ты слишком скоро уплыла.
А я болею. Ставлю градусник
И мну ладонью телеса,
И, как в твоей новелле «Парусник»,
Плыву, утратив паруса.
На белый свет смотреть не хочется,
Где я сегодня наяву
По океану одиночества
Уже без паруса плыву.
Меня тоска терзает лютая
По дням, растаявшим, как дым,
Где в океане жизнелюбия
Была ты парусом моим.

КОЛБА

Ура! Ликуйте особи,


Полна лекарства колба.
Нашли в Европе способы
Продлять нам жизнь надолго.
И в голоде, и в холоде
Живёт людей без меры,
Продлят вам геронтологи
Ваш срок, пенсионеры.
Не медля, увеличится, -
Считать не хватит нервов, -
Огромное количество
Больных пенсионеров.
Больных у нас – немеряно.
Число их прибывает.
И, может быть, намеренно
Больницы закрывают.
Хотят врачи житьё-бытьё
Продлить на сорок лет,
Но вот, зачем продлять его,
Когда здоровья нет?
И как тут ни отчаяться,
Коль через десять лет
Планета превращается
В огромный лазарет.
Врачам бы тезис выучить,
Чтоб нас не распалять:
Сначала надо вылечить,
Потом и жизнь продлять.

ХОЛОД

Ничто меня не радует,


В работе нет огня,
И воля к жизни падает
У слабого меня.
И ветреные женщины
Прийти ко мне боятся,
И встречи, что обещаны,
Не могут состояться.
Липучая апатия
Пришла ко мне незвано,
Осталась лишь симпатия
К любимому дивану.
Лишь он один, как истина,
Стоит неколебимо,
На нём полно написано
Стихов моей любимой.
Не стало больше повода
Слова свои плести,
И стало столько холода,
Нельзя перенести.

Я

Я думаю в свободные часы,


Как верить мне зоилов чёрным бредням:
«Он человек из средней полосы,
И должен оставаться только средним».
Наверное, что так оно и есть,
Пора бы мне свою умерить спесь
И в норку иль в какой-нибудь камыш
Запрятаться, как серенькая мышь,
Где критикой влекомый идиот
Меня и с микроскопом не найдёт.
Но что-то побуждает на протест,
Не так уж откровенно я убог,
И думаю: свинья меня не съест.
Пока меня ведёт по жизни бог.
Не гений я, но вовсе не тупой,
Поскольку много лет со всех дорог
Ко мне идут поклонницы толпой,
Как будто я действительно пророк.
Они ко мне питают интерес,
Хоть нет на мне наград и эполет,
Но если я им нужен позарез,
То вряд ли я лишь средний человек.

ДИКАЯ ОХОТА

Гуляло стадо антилоп


В прохладе около ручья,
И я одной ударил в лоб
Из гладкоствольного ружья.
Назад забросивши главу
И растопырив ноги врозь,
Красотка рухнула в траву,
Вокруг разбрызгивая кровь.
Но я недолго ликовал,
Её сразивши наповал.
В пыли копытами скреблась
В тупых конвульсиях она,
И туча мух над ней вилась,
От крови запаха пьяна.
И, приготовившись к броску,
И, пир предчувствуя уже,
Орёл-стервятник на суку
Добычи ждал настороже.
И взять хотелось мне назад
Весь свой охотничий азарт,
И время отмотать на срок,
Где я беспечно взвёл курок.
И я представил: это ты
Лежишь, любимая моя,
И эту гибель красоты
Принёс ни кто иной, как я.
И вал вины меня объял,
Вонзившись в сердце, словно гвоздь,
Ведь я однажды силой взял
Твою нежданную любовь.

Миг


(Легенда)

Гулко стучат


                   каблуки. Мостовая
Вслед уходящему
                   серому строю,
Каменной шкурой
                    своей остывая,
Пахнет железом
                     и потом, и кровью.
Неумолимо,
                     железно, жестоко,
Ритмом являя
                     арийскую точность,
Танков броня
                     наползает к востоку
Мрачной, литой,
                    ледниковою мощью.
Громом подавлена,
                    улица сжалась,
Времени боязно
                    сдвинуться с места.
Всякий живой,
                    не надейся на жалость –
Это понятие
                    здесь неуместно.
Чёрною тучей
                    каратели мечутся,
Звякает в травах
                    патронная медь.
Каждый советский,
                    спеши «онемечиться»,
Если не хочешь
                     навек онеметь.
Пусто и тускло
                    в глазах непреклонных,
Бурые пальцы
                    налиты свинцом.
Есть ли в уверенных
                    сытых колоннах
Сердце живое?
                    Живое лицо?
…Пушки гремят,
                    маршируют арийцы.
Небо от свастик
                    на крыльях черно.
В ставке, нахохлен
                    могильною птицей,
Фюрер задумчиво
                    смотрит кино.
Что за идея
                    у этого ролика?
Фальши не скроет
                    искусный монтаж.
Холодом в спину
                    повеяла хроника.
Зябко запрыгал
                    в руке карандаш.
Что за кошмар
                    на востоке творится?
Так ли у фронтом
                   прочерченных линий
Хлебом и солью
                   встречают арийцев
Эти тупые
                   славянские лица?
Мало каратели
                    русских давили?
Мало могил
                    в этой дикой глуши?
Ну-ка, скажите мне,
                     Бауэр Вилли,
Вы, ведь, знаток
                     этой русской души?
– Фюрер, с таким
                      полудиким народом
Нечего времени
                      попусту тратить.
Наши советники –
                      сила и строгость.
Наша опора –
                       солдат и каратель.
Что ж до теории –
                     равенство, братство –
В пух разлетятся.
                     Не делаю тайн,
Если кому
                     уготовано рабство –
В первую очередь –
                     русише швайн.
Я повидал
                     этих русских немало,
Как говорится,
                     впрямую, без ширм.
Был я тогда
                     на заводах Урала
Эксперт технический
                     западных фирм.
Помню с одним
                     я беседовал часто.
Стройный, с красивым
                     арийским лицом,
Мог бы он немцем
                     типичным казаться,
Если б не имя его –
                      Кузнецов.
Но, как его
                   не склонял я к идее
Избранной расы
                   особой судьбы,
Даже немецким
                   неплохо владея,
Так и не понял он
                   нашей борьбы.
Так и другие,
                  как он, примитивны.
Тёмным народом
                   непросто владеть.
Вам пригодятся
                    их руки и спины,
Только вот головы их
                     куда деть?
Бауэр кончил,
                     и нос, словно флюгер,
В сторону
                    хищных белков повело.
Бауэр думал:
                    оценит ли фюрер
Эту прозрачную
                    шутку его?
И, оценив
                    по достоинству шутку,
Фюрер под френчем
                    дрожащую руку
Спрятал,
                    и мрачно
                             сказал через силу:
– Вилли, ты снова
                    поедешь в Россию.
Эксперту фронт –
                    неплохая наука.
Всё без эмоций
                    и взвесь, и реши:
Есть ли опасность
                     немецкому духу
В тайне
           загадочной
                          русской души?
…Небо окуталось
                           чёрною мглой.
Волн вереницы
                    черны, как смола.
Чёрные ливни
                    прошли над землёй,
Чёрная выросла
                    в поле трава.
Там, где дороги
                    на русский восток
Вымыли
               чёрные ливни,
Едет под Ровно
                в карательный полк
Посланный
                Фюрером Вилли.
Шаг его крепок
                 и взгляды грозны,
Скор его суд
                 и расправа.
Бауэр Вилли –
                 хозяин страны,
Доктор
             фашистского права.
Всех он глазами
              берёт на прицел,
Весел,
         подтянут
                       и выбрит.
Вдруг повстречался
                               ему офицер
С древней фамилией –
                                      Зиберт.
Вилли и глазом
              моргнуть не успел,
Плечи поднять
              от подушек,
Как появился
              в вагонном купе
Этот нежданный
                           попутчик.
Вилли опешил.
Просить аусвайс,
Глазом водит оробелым,
Вряд ли захочется,
                               если на вас
Смотрит в упор
                            парабеллум.
Вытянул Вилли
                      гримасой лицо,
Белый
              от липкого страха.
– Боже мой! Вы это,
              герр Кузнецов?
Вы – инженер
               с Уралмаша?
– Бауэр Вилли?
            Противно смотреть –
Тряпка
           в полковничьем чине!
Встаньте с коленей
               и встретите смерть,
Как подобает
                   мужчине.
И, подавляя предательский страх,
Словно
          в смертельном недуге,
Вилли поднялся
          на ватных ногах,
Спрятал
          дрожащие руки.
– Должен признать,
          что у русской войны
Странные
          очень законы.
Разве бы так
           мы встречаться должны?
Мы ведь
           немного знакомы.
Не зачеркнёте
           вы эту строку
Жизни
           другими любыми.
Помнится, я вас
           учил языку.
Разве вы это
               забыли?
Может быть,
               прошлое наше ценя,
Вы парабеллум
                убрали б?
Вы же не брали
                на мушку меня
В бытность мою
                 на Урале.
Как вас судьба
          изменила хитро
С той,
          незабывшейся, встречи!
Там, на Урале, –
          конструктор в бюро,
Здесь –
          партизанский разведчик.
Знаете,
          встретить такого врага
Даже немножечко лестно.
Вам, ведь,
          не менее жизнь дорога,
Мне это
          точно известно.
Только за что
           рисковать так легко?
Ну-ка,
           подумайте сами!
О, вы могли бы
           взлететь высоко!
Если бы
           были вы с нами!
Верность России
           вам надо сменить
Верностью нашему флагу!
Знайте,
           арийцы умеют ценить
Ясность ума
           и отвагу.
Как вам идёт
           офицерский мундир!
Лучших фигур я не видел.
С нами
          вы весь завоюете мир,
А с коммунистами –
                                       гибель.
Знаете,
          сколько
                        арийская рать
Армий отборных скосила?
Разве разумно,
                         скажите,
                                   вставать
Против
              незыблемой силы.
Кроме того,
           ведь ступени эпох
Так уж спирально устроены, –
Снова появятся
                  Даргель и Кох
На поворотах истории.
Вновь возвращаться
                  к истокам своим
Время имеет коварство.
Миру, поверьте мне,
                  нужен фашизм
Так,
    как больному лекарство.
Нас одолеете –
              будет расти,
Словно
         морковка из грядок,
В Азии,
          в Африке –
                     всюду в чести –
Новый фашистский порядок.
Наци
       вселенной
                       изменят лицо.
Всюду – в Москве,
                               на Урале –
Скоро забудутся,
                       герр Кузнецов,
Ваших свобод идеалы.
–Бауэр!
     Я вас прерву на момент –
Станция близится вскоре –
Пуля сейчас
                основной аргумент
В нашем нечаянном споре.
Если бы даже
                остались вы жить,
И не с нацистами даже,
Вам бы вовеки
                с души не отмыть
Их философии сажу.
Вышел рабочий
           сжигать и крушить,
Лозунгам фюрера веря,
Даже поэтому только
                                    фашист
Много
            опаснее
                          зверя.
Всё человечье
               развеяно в прах!
Всем,
        кто противится, –
                                      в ухо!
И называется
           мерзостный страх
Культом
           немецкого
                                духа.
Всех несогласных
              пинком убеждать
Вызвались сытые рыла,
Пешки,
              привыкшие не рассуждать,
Если
      командует
                           сила.
Арии –
        люди
                элитных пород!
Зря эту линию гнёте
Вами обманут
               немецкий народ.
Преданы
            Шиллер
                          и Гёте.
Память об этом
               мне право даёт
Мстить вам
               и ныне,
                         и вечно…
Сухо ударил о капсюль боёк.
Бауэр понял –
                        осечка.
…Бил
        в чёрное небо
                  прожекторов свет.
Сирены
            отчаянно выли.
Был к фюреру вызван
                            в его кабинет
Вернувшийся Бауэр Вилли.
Ни тени вопроса
                 в холодных глазах,
Но, словно над
                       чёрною бездной,
К вошедшему Вилли
                придвинулся страх,
Который
                таит
                         неизвестность.
И Вилли в испуге отпрянул назад,
И веко задёргалось странно,
И фюрер
              аметил
                   испуганный взгляд,
И жестом отправил охрану.
Ладони сцепил,
                и в подземной тиши
Суставы
              защёлкали
                                  сухо.
–Так, что же,
          загадочность русской души
Сильнее
              немецкого духа?
Уверенность ваша
           рассеялась в дым,
Что выше
           арийская раса?
И Вилли
            в молчанье
                  стоял перед ним,
Быть может,
                     не менее часа.
Ответить бы надо,
                     избегнуть грозы,
Спастись измышлением срочным,
Но Бауэр Вилли
                          свой резвый язык
Оставил на фронте восточном.
В сожженной России,
                                 где даже снега
Врагу
         не хотят
                    покориться,
Всё больше
              он чувствовал
                             немцем себя,
Всё меньше и меньше –
                                      арийцем.
Всё чаще и чаще
                   средь чёрных лесов
Врывался в тревожную память –
Не Зиберт,
                   а просто ещё Кузнецов,
Весёлый,
                отчаянный парень.
– Что ж, Бауэр Вилли,
                             на свете никто
Не сможет
               тягаться с забвеньем.
Молчанье продлите вы
                              пулей в висок,
Как то
          подобает
                       военным.
И правда
      не сможет уже никогда
Коснуться
             немецкого слуха,
И будет уверен
             немецкий солдат
В победе
             немецкого духа.
И будет
             арийцам
                  на тысячи лет
Фашизм
            и вождём
                        и кумиром.
Для избранной расы
                       сомнения нет
В её превосходстве над миром
И если б кто
          сам размышлять захотел,
Не трудно его
          покарать нам.
Я вас посылал на восток
                                           не за тем,
Чтоб вы
          убедились
                        в обратном.
Без веры
           солдат
                     уже будет не тот.
Он думать не может,
                                   не должен.
А значит,
          что только
  1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница