Газета Сибирский энергетик, тираж 11000 экз., «Наногеохимия» Виктора Исаева, Алёна Махнёва



Дата26.10.2016
Размер109 Kb.
06.08.2010, Газета Сибирский энергетик, тираж 11000 экз., «Наногеохимия» Виктора Исаева, Алёна Махнёва
Героя сегодняшнего номера доктора геолого-минералогических наук, профессора кафедры геологии нефти и газа Иркутского государственного университета Виктора Исаева удалось застать в городе летом по счастливой случайности. Виктор Петрович только вернулся из одной экспедиции и уже готовится к другой. По его мнению, несмотря на изученность Восточной Сибири, геологов ожидает ещё много открытий в Байкальском регионе. С корреспондентом "Сибирского энергетика" профессор встретился в кабинете, где прежде располагалась университетская научно-учебная лаборатория нефтегазопоисковой химии, чтобы поговорить о возможном влиянии нефтедобычи на экологию и проблемах геологического изучения недр Байкальского региона.

- Виктор Петрович, с чего начиналась нефтяная отрасль в Приангарье?

- В Иркутской области поиски нефти и газа ведутся более полувека. Основные запасы были открыты в "золотую эпоху" геологии - 60-80-е годы. В отличие от Западной Сибири, где можно было открывать одно месторождение за другим - классические разрезы, геология, как в учебниках, - в Восточной Сибири всё гораздо сложнее. Сибирская платформа - от Енисея до Лены и от Ледовитого океана до Восточных Саян - это огромная территория. Это древняя платформа со сложным геологическим строением, и ожидать большого количества месторождений и значительных запасов не приходилось. Возраст нефтяных месторождений здесь приближается к миллиарду лет, такой древней нефти нет вообще нигде в мире. Всё равно искали: было правило - создавать задел по каждому полезному ископаемому на 25-30 лет вперёд.



- Как раз в 1974 году вы основали лабораторию нефтегазопоисковой химии в Иркутском государственном университете. Чем она занималась?

- На Сибирской платформе много территорий, которые мы исследовали, но и сейчас есть над чем работать. В основном на участках, где еще не было бурения, искали углеводороды: газ в свободном состоянии, растворённый в воде или сорбированный породами. Затем проводили химические анализы в лабораторных условиях. Сейчас хроматографы работают с чувствительностью 10(-10) %, но и раньше чувствительность приборов была минимум 10(-6), поэтому свою поисковую геохимию я иногда называю наногеохимией. Месторождения залегают на большой глубине, но нефть и газ способны к миграции, особенно газ. Один из главных законов геохимии, утверждал Вернадский, в том, что все химические элементы планеты стремятся находиться в рассеянном состоянии. Земля "дышит" газами повсеместно, но везде - разными и с разной степенью интенсивности. По ареолам рассеяния можно предположить, где может быть скопление углеводородов. Для этого и нужна такая высокая чувствительность метода.

Лаборатория работала более тридцати лет, до революции 90-х. Я называю эту смуту именно тихой, ползучей революцией. Разрушено государство, старый строй, а новое государство плохо функционирует, нет никакой политической, духовной основы. Мы до сих пор не знаем, что построили - просто сложили что-то из обломков и в этом шалашике живём.Это было губительно для всей геологии. В 90-е годы закрылись почти все экспедиции, тресты, управления, упал спрос на геологов, на геологический факультет были недоборы студентов. Наука сильно пострадала, молодёжь не шла, поэтому сейчас самый трудоспособный возраст - от 30 до 50 лет - в геологии и в науке вообще потерян.

- Удалось ли преодолеть эти сложности?

- Геологическая отрасль восстанавливалась постепенно. Но и сейчас она не достигла прежних объёмов работ и не достигнет, наверное, потому что государство переложило геологическое обеспечение поиска месторождений на плечи частных недропользователей. Это неправильная позиция. На геологическое изучение новых территорий выделяются крохи, на которые ничего серьёзного не сделаешь. Это я знаю по собственному опыту. Последние годы я занимаюсь Байкальским регионом в целом - Байкалом, Прибайкальем и Забайкальем. Есть территории, которые в нефтегазоносном отношении практически не изучены. Например, Баргузинская котловина между Баргузинским и Икатским хребтами - яркий пример. Я работаю там с 2002 года и убедился, что она нефтегазоносна.

В Байкале везде выходит метан. Только в дельте Селенги ежегодно 20 млн. кубометров газа выходит в атмосферу. Это природное негативное влияние на окружающую среду: метан и продукты его окисления разрушают озоновый слой. Есть в Байкале и выходы нефти, откуда - пока одни догадки и предположения.

- В чём причина отсутствия интереса к этим территориям?

- Пока они интересны только геологам. Важно, чтобы этой проблемой заинтересовались руководители регионов и государства. То же самое касается и Иркутской области. Сколько месторождений открыто в советские времена? Прошло более двадцати лет, ни одно промышленным способом не разрабатывается.

Знаменитая Ковыкта с запасами 1,8 трлн. кубометров газа лежит почти 30 лет под землёй. С одной стороны, месторождение неудобно - размеры огромные, а плотность запасов низкая. Пробурено 49 скважин, из них только половина с газом. Поэтому, видимо, разработка месторождения постоянно откладывается. Но есть другие месторождения, поближе к югу. Например, Братское - только недавно его подключили к городу и братской промышленности.

- А как же Верхнечонское месторождение?

- Месторождению, которое находится на самом северо-востоке области, повезло - помогло строительство трубопровода ВСТО. Но чтобы насытить нефтепровод, нужно активно искать новые месторождения, увеличивать запасы. Верхнечонское месторождение очень сложное, там много нужно бурить, чтобы создать серьёзный дебит.



- Нефтедобыча сейчас активно развивается в Приангарье. Как влияет деятельность недропользователей на окружающую среду?

- Одна из болезней нашей нефтегазовой промышленности уходит своими корнями ещё в советские времена. В СССР существовали отдельные министерства - газовое и нефтяное. Когда начали добывать нефть и строить нефтепроводы, газовое министерство оказалось как будто ни при чём. Но всегда с нефтью идёт попутный газ, который сжигали в факелах. Только в последние годы недропользователи начинают переходить к правильным технологиям - закачке газа в пласт. И экология не будет нарушена, и экономия будет достигнута, и самое главное - будет поддерживаться пластовое давление.

Традиционно в пласт закачивают воду, но заводнение - не лучший способ, потому что вода проникает к тем скважинам, где идёт добыча, начинаем качать так называемую "жидкость", в которой больше воды, чем нефти.

У нас наибольший вред несёт не нефтегазовая, а горнорудная промышленность, которая добывает известняк для производства цемента, железную руду, золото. В Бодайбинском районе с вертолёта видно: все реки перелопатили. То же на севере Бурятии: полгоры срыто, тайги никакой, развороченная земля, и бульдозеры ходят. Растительность начисто снята на многие квадратные километры, всё живое ушло. А нефтяники бурят на одном месте. Конечно, там, где скважина, какую-то часть леса вырубают, часть фунта снимают. Но это можно восстанавливать - на старых нефтепромыслах в западных странах выращивают сады. В китайском городе Дацин, где месторождение открывали ещё советские геологи, по расчётам, запасов должно было хватить на 35 лет, а китайцы бережно качают уже больше сорока. В то же время в Западной Сибири из-за алчности олигархов коэффициент нефтеотдачи вместо положенного 0,4 (то есть нужно взять 40% нефти) доходит до 0,2, а то и меньше, - и месторождение бросают. В Приангарье ещё нет добычи таких масштабов.



- Может ли нефтедобыча быть экологически безопасной?

- Если говорить об аварийных ситуациях, то газовая промышленность оказывает наименьший вред природе. Другое дело - нефть. Если она разливается в какой-то акватории, ее пленка препятствует растворению воздуха в воде, кроме того, окисляясь, она создаёт более прочные битумные плёнки и прибавляет углекислый газ и в атмосферу, и в воду. Вода теряет свой кислород, взамен которого приходит углекислый газ, что пагубно для всех обитателей водоёма. Поэтому нефтяную промышленность на Байкале нельзя развивать категорически.

Хорошо, что только малые реки впадают в Байкал с территории региона. В принципе, нефтяная промышленность может быть безвредной для экосистем, в которые она включена, только необходимо предусмотреть все возможные варианты природоохраны. Но авария в Мексиканском заливе показала, что нефтяники не были готовы к такой ситуации. И об этом тоже нужно думать, если хотим защитить природу.

- Ведётся ли экологический мониторинг нефтедобычи в регионе?

- По закону положено, и некоторые экологические мероприятия предусматривают, когда пишут проект на проведение геолого-разведочных, поисковых или эксплуатационных работ. Но чаще экологическая экспертиза делается формально. Простой пример: каждый год в июне у нас идёт защита дипломов. Почти во всех работах есть глава, посвященная охране окружающей среды. Все эти главы формализованы, там пишут только о том, как должно быть. Это характеризует реальную ситуацию, потому что студенты получают материалы для дипломных работ на предприятиях.



- По-вашему, что нужно, чтобы охрана природы перестала быть формальностью?

- Нужно государево око. Существует Росприроднадзор, но куда он смотрит, не знаю.



- Насколько изменились техника и технологии на нефтепромыслах за последние годы?

- Революционных изменений в нефтегазовой промышленности не было. Конечно, наука не стоит на месте, и производство идёт за ней. В основном недропользователи довольствуются отечественным оборудованием, но некоторые продвинутые компании, как например ВЧНГ, закупают западную технику.



- Проводится ли научная работа на кафедре геологии нефти и газа?

- Надо сказать, что такая кафедра - единственная не только в нашем городе, но и в регионе. Подобные есть только в Томске и дальше на западе. Сложность в том, что наша научная работа развивается либо за счёт научных фантов, либо за счёт хоздоговоров с предприятиями и организациями, никакого государственного бюджетного финансирования не существует. В прошлом году мы выиграли грант федерального министерства образования на 4,5 млн. рублей, за счёт которого я нынче и ездил с большим отрядом в Баргузинскую впадину. Второй отряд у нас сейчас находится на Верхней Ангаре, которая впадает в Байкал с севера.

Чтобы переходить от научного изучения к поисковым, а тем более к разведочным работам, грантов недостаточно. Для геолого-разведочных работ, конечно, нужны федеральные деньги, ни один регион их не поднимет.

- Достаточен ли сейчас спрос частных компаний на геологов, геохимиков?

- Как правило, поскольку все недропользователи в основном москвичи и не геологи, они обращаются именно к местным специалистам. У нас много ветеранов, способных выполнять эту работу. Но люди уходят, этот ресурс заканчивается, а молодёжь ещё не созрела до нужного уровня. Молодёжь стремится к заработку, большинство наших выпускников уезжает в Западную Сибирь на нефтепромыслы. Кто-то - в Красноярский край, где геолого-разведочный процесс в самом разгаре. У Иркутской области тоже перспективы неплохие: базу углеводородных ресурсов региона можно увеличить вдвое-втрое, если государство приложит усилия в этом направлении. Для этого нужно политическое решение, воля. В этом наша беда - инертность мышления существует даже в государственных масштабах.

Местного спроса на выпускников почти нет, хотя в прежние годы мы всех обеспечивали работой. А в Западной Сибири окончившие наш университет ценятся больше, чем выпускники московских вузов. Наши бывшие студенты возглавляют крупные предприятия, работали в Министерстве геологии и в Министерстве природных ресурсов. Наши силы и время потрачены не впустую.

- Интерес к специальности появился?

- Да, он восстановился в начале 2000-х годов. Молодые люди и их родители реагируют на слова "нефть" и "газ". Они на слуху и ассоциируются с высоким заработком, престижем. А наши специальности называются: "геология нефти и газа", "геология и геохимия нефти и газа", "геология и геохимия горючих ископаемых". Кроме того, нефть и газ - это теперь и политика.



- А что стало решающим в выборе профессии для вас?

- У нас было другое время - романтическое: с рюкзаком за туманами в тайгу, как в песне. Я решил стать геологом в пятом классе. Начал собирать коллекцию, ходил в геологический кружок в горно-металлургическом институте (ныне - ИрГТУ). Несколько книжек прочитал про геологов, как они заблудились и голодали, медведей встречали. Так понравилось, в том числе и как они голодали, что для меня не стоял вопрос, куда идти. Собирался в горно-металлургический, а один товарищ, который был более продвинутым в этом отношении, сказал: "Если тебе нужен карьер, экскаватор, шахта, то иди туда. А если тебе нужна река, палатка, костёр - то в университет". Конечно, нужна была палатка и костёр. И геохимиком я стал, наверное, не случайно - ещё в школе увлекался химией, дома была химическая лаборатория, где я делал взрывчатые вещества.



- Медведя встречали когда-нибудь?

- Конечно. Но мы мирно расходились. У геолога всегда достаточно таких сюжетов, которые можно рассказать в назидание молодым, потому что это опасная профессия. Не из-за зверья, нет. Много опасностей связанных с людьми, с техникой, со стихией. Однажды я перевернулся на плоту. Благо занимался спортивной гимнастикой раньше, смог подтянуться и влезть обратно, иначе мог погибнуть.



- Родители на ваш выбор как-то повлияли?

- Никак. Мои родители обыкновенные служащие, у мамы семь классов образования, у папы три класса церковно-приходской школы плюс партийная школа. Они хотели, чтобы их сыновья получили высшее образование, но усилий к этому не прилагали. Захотел бы я музыкой заниматься - пожалуйста, занимайся, но инструмент мы пока тебе купить не можем. То есть суровое воспитание было.



- А на чём играли?

- Сначала на балалайке, потом на баяне, а потом на чём только не играл. Уже когда работал, играл в оркестре в "Востсибнефтегеологии". Однажды, ещё в молодости, я написал вальс. Отцу сыграл на баяне. Он говорит: "Где-то я это слышал". Больше я не писал ничего. Сейчас уже почти не играю - не та скорость, не те движения пальцев. Хотя синтезатор стоит, даже внукам разрешаю шлёпать по клавишам. В доме одно время было пианино, гитара, всегда был баян, сейчас даже два - взрослый и детский. Но дети не стали играть.



- Какую музыку любите больше всего?

- Всякую, в основном классику. Оперу, конечно: когда знаменитые теноры Лучано Паваротти, Пласидо Доминго и Хосе Каррерас пели втроём, слушал с душевным трепетом. Одно время увлекался опереттой. Нравились Георг Оттс, Магомаев, Серов.



- У вас трое сыновей, кто-то из них продолжает ваше дело?

- Самый младший сын, ему сейчас 28 лет, не хотел быть геологом, затем всё-таки им стал. Сначала он закончил "регионоведение", а потом "геологию нефти и газа" заочно. Сейчас работает в этой отрасли, ездит на скважины, по месяцу пропадает на вахте, вроде бы ему понравилось это дело.



- Каким, по-вашему, должен быть настоящий геолог?

- Прежде всего, это должен быть мужчина, не женское это дело. Говорят, что можно открыть месторождение в кабинете. Я против этого. Конечно, можно и в кабинете, если есть исходные материалы, которые даёт только геолог-полевик.

Поскольку геология - это в первую очередь наука, любой геолог-производственник тоже является учёным. Нельзя работать, не ломая постоянно голову над новыми загадками. Много встречается непознанного. А это интересно - когда нужно добраться своим умом до истины. И, как правило, не на все вопросы находятся ответы. Причём чем больше работаешь, тем больше вопросов возникает.

- Что для вас значит профессия?

- Это вся жизнь. Для мужчины важна работа, а для женщины - семья. Мужчина должен обеспечивать семью всем необходимым, а для этого нужно работать. Если зарабатывание денег связано с интересом к этой работе - это счастье.



- Вы - счастливый человек?

- Да. У меня есть семья, работа по душе - никак не могу остановиться. Недавно обзавёлся эхолотом, жду не дождусь теперь весны, чтобы открыть новый грязевой вулкан на Байкале, который я теоретически уже давно открыл по батиметрической карте.

Из досье "СЭ"

Исаев Виктор Петрович - доктор геолого-минералогических наук, профессор кафедры геологии нефти и газа Иркутского государственного университета. Действительный член Международной академии наук высшей школы. Родился в 1936 году в Иркутске. Окончил геологический факультет Иркутского госуниверситета в 1959 году по специальности "геологическая съёмка и поиски месторождений полезных ископаемых".

В 1968 году защитил кандидатскую диссертацию на тему "Геологические закономерности изменения нефтей Иркутского нефтегазоносного бассейна" (ИГУ), в 1987-м - докторскую на тему "Геохимия природных газов Сибирской платформы" (Москва, ВНИИгеоинформсистем). Работал младшим геологом в Бурятском геологическом управлении (1959-60 годы), в тресте "ВостСибнефтегеология" (1960-64 годы), Восточно-Сибирском НИИ геологии, геофизики и минерального сырья (1964-69 годы), Иркутском государственном университете на геологическом факультете: кафедра геологии нефти, доцент (1969-87), декан геологического факультета (1970-74), проректор по учебной работе (1986-89), заведующий кафедрой геологии нефти и газа (1986-2002), профессор кафедры геологии нефти и газа (по настоящее время). Имеет награды: медаль ордена "За заслуги перед Отечеством" II степени, Почётные грамоты Министерства геологии СССР, Госкомобразования СССР, знак "Почётный работник высшего образования РФ", благодарность губернатора Иркутской области, благодарность министра природных ресурсов и экологии Иркутской области.

Автор 170 научных статей и восьми монографий. Основатель лаборатории нефтегазопоисковой геохимии. В числе научных достижений - проведение методических работ и геохимических съёмок в Красноярском крае, Иркутской области, Саха-Якутии, Амурской области, Монголии (Восточное Гоби), Бурятии (дельта р. Селенги, Баргузинская и Тункинская впадины).








База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница