Евгений Шварц



страница1/4
Дата13.11.2016
Размер0.52 Mb.
  1   2   3   4

Евгений Шварц

Клад


Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА



Грозный Иван Иванович — сторож в заповеднике.

Суворов — студент-геолог.

Мурзиков, Орлов, Птаха ----- школьники, юные разведчики народного хозяйства

Дорошенко — председательница колхоза,

Али-бек богатырь — пастух
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Пропасть. На одной стороне пропасти — густые кусты. На другой — деревья. Среди деревьев идет Иван Иванович Грозный.

Грозный (останавливается. Разглядывает деревья у края пропасти). Ну, здравствуй. Ну, что... Стоишь? Это вижу. Ветками шелестишь? Это слышу. Две недели у тебя не был — какие мне можешь новости рассказать? .. Так... Новости есть, но все известные. Понятно... чесался об тебя медведь. Который? А, вижу... И когти он тут по­чистил. Это Вислоух... Это я знал, что он будет в наших местах не нынче-завтра. Дальше?.. Ничего не скажешь, что дальше-то? Ничего... Ну, тогда посидим, покурим. (Садится, заглядывает в пропасть.) Здорово, Старое Русло, здравствуй. Давно я на дне не бывал, полгода. Новости у тебя какие? Неизвестно, не видать дна. Ручей шумит — это я слышу, туман ползет — это я вижу, а кто там ходил, кто бегал — не узнать. Глубоко. Вот... Пятьдесят лет я в лесу. Все мне понятно. Куда птица летит, куда зверь бежит, куда змея ползет. А разговора птичьего, звериного не понимаю. Это обидно, пятьдесят лет в лесу, однако не понимаю. Вон — кричит птица на той стороне, а что она кричит?.. Хочет она спросить меня? Или рассказать что хочет? Ничего не понятно. Ишь ты, старается. Может, мо­лодая какая, летает худо, от своих отбилась. Может, гля­дит на меня, тоскует, кричит по-своему: дед, где дорога?

Голос. Дед, где дорога?

Грозный. Это еще чего? Кто спрашивает?

Голос. Это я, Птаха.

Грозный (откашливается). Гм... Кха... Спокойно, Иван Иванович. Чего не бывает, того не бывает, а что бы­вает, то и есть. Что за птаха? .. Отвечай спокойно.

Голос. Я от своих отбилась, не знаю, как дорогу найти.

Грозный. Гм... Видите как... Спокойно, Иван Ива­нович Грозный... Чего не бывает, того...

Голос. Как мне к тебе пройти?

Грозный. Зачем?

Голос. Как это зачем? Я же тебе говорю — от своих отбилась. Третий день ничего не ем, кроме ягод.

Грозный. Ягод?

Голос. Ну да. Есть хочется. Во сне даже сегодня два раза видела, что молоко с хлебом ем. Очень есть хочется, молока.

Грозный. Молока?

Голос. Ну да.

Грозный. Птичьего?

Голос. Да что ты, дед, путаешь?

Грозный. Путаю?

Голос. Ну да, путаешь. Я с голода пропадаю, а он путает.

Грозный. В остатный раз тебе говорю — ты кто?

Голос. Птаха.

Грозный. Птаха? (Топает ногами.) Покажись тогда. Вылазь на свет, если ты птаха. Я еще, брат, не путаю, я еще кремень-старик. Я тебя враз из карабина уложу, коли не покажешься. Ну, вылазь. Стреляю!

Птаха (плачущим голосом). И так ноги исколоты, а он — покажись... Тут кусты.

Грозный. А ты подлети.

Птаха. Подпрыгнуть, что ли? Грозный. Ну, хоть подпрыгни... Птаха (подпрыгивает под кустами). Вот она я.

Грозный. Девочка...

Птаха (подпрыгивает). Да, да — девочка.,.

Грозный. А говоришь — птаха.

Птаха (подпрыгивает). Фамилия моя Птаха.

Грозный. Откуда ты взялась такая?

Птаха. Дед, можно мне не прыгать, у меня все ноги исколоты?

Грозный. Ну да, не прыгай. Кто же тебе велит!

Птаха. Стрелять не будешь?

Грозный. Ну вот, ну что ты... Зачем?

Птаха. Из карабина?

Грозный. Ну-ну-ну, чего в тебя стрелять?.. Что ты за зверь такой?

Птаха. Ну да, нет... Я вот она... Я лучше... (Про­дирается сквозь кусты.) Я лучше продерусь. Видишь — вот она я...

Грозный. Стой!..

Птаха. Ой, пропасть какая. Ведь это же настоящая

бездна.


Грозный. Это Старое Русло. Кто же ты такая, что Старого Русла не знаешь? Откуда?

Птаха. Мы, дед, из города. (Садится.) Вот глубина какая, даже все внизу синее. У меня даже все закачалось в глазах... Или это от голода? Дед, у тебя еда есть?

Грозный. Это можно... Я сейчас тебе переброшу. Это мигом.

Птаха. Ой, дед, нет, это не надо. Не бросай.

Грозный. Это почему же не надо?.. Брошу.

Птаха. Ой, пожалуйста, нет. Прошу. Дедушка...

Грозный. Не серди меня, Птаха. Опять начинаешь что-то такое... Почему не бросать? ..

Птаха. Так ведь мне есть хочется. Не бросай...

Грозный. Что она такое говорит?.. Почему же не бросать? Спокойно отвечай.

Птаха. А ты бросишь и не добросишь, и еда вдруг полетит прямо в пропасть.

Грозный. Как же это: я — и вдруг не доброшу? Я, друг ты мой, кремень-старик, казак. (Снимает сумку.) Лови скорей. (Бросает.)

Птаха. Поймала. Аи да дед. Прямо богатырь Али-бек. (Открывая сумку.) Вот хорошо. Пахнет как хорошо... Это чего пахнет-то? Ветчина пахнет...

Грозный. Солонина.

Птаха. Все равно. Я съем.

Грозный. Клюй, клюй.

Птаха (с набитым ртом). Мн-е... и... с...

Грозный. Непонятно говоришь.

Птаха. Мне есть очень приятно, говорю.

Грозный, Клюй, клюй.

Птаха. Дед, ты кто? Как тебя зовут?

Грозный. Грозный, Иван Иванович.

Птаха. А что делаешь тут?

Грозный. Служу.

Птаха. Где?

Грозный. В лесу...

Птаха. Кем?

Грозный. Зверей берегу.

Птаха. Как бережешь?

Грозный. Очень просто. Здесь, Птаха, заповедник. Зверя бить нельзя. Я обхожу, смотрю. А ты кто?

Птаха. А я, дед, разведчик.

Грозный. Какой?

Птаха. Разведчик народного хозяйства. Мне до всего дело, что на земле, что под землей. Ох ты.., чуть не по­давилась.

Грозный. Кто же тебя сюда пустил разведывать?

Птаха. А никто. Я сама заблудилась.

Грозный. А как?.. Ну?.. С начала говори...

Птаха. А приехало нас из города четверо. Я, Лешка Орлов, Петька Мурзиков и Шура Суворов. Самый стар­ший. Вузовец. Геолог.

Грозный. Кто?

Птаха. Ну, геолог. Которые ищут, что в земле лежит. Приехал он на практику. Пошел в горы на разведку, ре­бят в помощь взял, а я сама привязалась.

Грозный. Сама?

Птаха. Ну да, сама. Вперед забежала, и, здравствуй­те, вот она я. Меня, дед, не прогонишь, я настойчивая.

Грозный. Так вместе и ходили?

Птаха. Две недели вместе ходили. А потом я в ту­мане, как дура, отстала.

Грозный. Как же это? В тумане за руки надо было идти.

Птаха. Мы и шли за руки. А только я волновалась. А я когда волнуюсь, у меня ноги чешутся. Терпела-тер­пела и остановилась на минутку почесаться.

Грозный. И руку бросила?

Птаха. На минутку. Потом кричу — вы где? .. А они справа — мы тут. Вправо бегу, а они слева — ау. Я назад, а они сбоку — здесь мы. Да все тише и тише и с разных сторон — и пропали. Очень я тогда расстроилась. Подул ветер, туман прогнал, а я туда-сюда бегала, а их нет. Что ты скажешь?

Грозный. Это, Птаха, в горном тумане всегда так бывает. В тумане на миг нельзя отстать, получается такое туманное эхо, что никак не разобрать, откуда тебе голос подают...

Звук, похожий на барабан.

Птаха. Ой, это наши идут. Нет, не наши: у них барабана нету.

Грозный. Спокойно.

Птаха. Что это там, дед? А?

Грозный. Слышишь ты, Птаха! Спокойна ты будь, Что бы ни увидела — не пугайся.

Птаха. А ты меня не пугай.

Грозный. Я не пугаю. Я говорю, напротив, спокой­на будь. Выгляни из кустов — что видишь?

Птаха. Ничего страшного, дед. Там человек.

Грозный. Какой?

Птаха. В шубе почему-то... Мехом наружу почему-то. .. Сейчас... У меня ноги чешутся.

Грозный. Спокойно! А что он делает — тот человек?

Птаха. Он у дерева стоит. Дергает там чего-то и гре­мит. Щепка большая от дерева отстала, он дергает, а она об ствол гремит.

Грозный. С дуплом дерево.

Птаха. Ой, дед! Человек на четвереньки стал. Ой, дед! Этот человек — медведь.

Грозный. Спокойно!

Птаха. Тебе-то там спокойно, а у меня тут медведь. Дед, он стал на дыбы, сюда заглядывает.

Грозный. Спокойно. Он далеко. Ему к тебе напря­мик не пройти.

Птаха. Он лег, дед. На солнышке.

Грозный. Ну и пусть лежит.

Птаха. Да, пусть... Тебе хорошо... Ой, он кувыр­кается.

Грозный. Сытый медведь... играет.

Птаха. Да что ты мне все объясняешь. Ты сюда иди. Помоги.

Грозный. Спокойно, Птаха, не пугайся, я тебе сейчас что-то скажу.

Птаха. Ой... Ну, говори.

Грозный. Нельзя мне к тебе прийти.

Птаха. Почему?

Грозный. От меня до тебя — две недели пути.

Птаха. Как две недели?

Грозный. Да, брат Птаха, — вот он Кавказ, вот они горы... Выходит, что ты со мной — и одна. Только гово­рить мы с тобой и можем. Хорошо, на узком месте встре­тились. А то и разговору не вышло бы. Только руками и помахали бы. Две недели до тебя пути!

Птаха. Да ведь... от меня тут за две недели ничего не останется... Безобразие какое. Почему две недели?

Грозный. Взгляни вниз... Стены. Не подняться, не спуститься. Давно-давно тут Черная речка текла-» потом обвал завалил русло, она в сторону взяла. Слышь — ру­чеек один остался на дне. Видишь, как далеко... как тут пройти...

Птаха. А если в обход?

Грозный. В обход? о. А в обход и будет две недели. Влево пойдешь — там скалы — Гозыри называются. Со­всем проходу нет. Вправо пойдешь — Чертов зуб. Обой­дешь его, ступай мимо Черкесской свадьбы, через Айбгикский перевал на Курдюковы луга. Тут только и будет переход. Это девять дней, да дней пять по твоей стороне. Бот тебе и две недели.

Птаха. Что ты так спокойно разговариваешь? Мед­веди тут.

Грозный. А из беспокойства, друг ты мой, никогда толку не будет. Одну я тебя не оставлю. Это раз. А у меня карабин... Медведю до тебя тоже часов пять ходу. Это два. Есть время подумать. Спокойно! Будь ты настоящая птаха — перелетела бы, и все. А ты Птаха только по фа­милии.

Птаха. Говори, что делать.

Грозный. Думать.

Птаха. Да чего тут думать, я не знаю. Перелететь нельзя. Мост сделать нельзя.

Грозный. Молчи. Посиди тут одна, я вернусь сейчас.

Птаха. Куда?

Грозный. Спокойно. Сиди. Некогда объяснять. Вер­нусь, все поймешь. Сиди.

Птаха. Дед, а сумка?

Грозный. Молчи. Жди. (Уходит.)

Птаха. Ушел. А все, как нарочно, шумит. Деревья загудели. Чего это топочет за оврагом? . . Спокойно, Пта­ха. Спокойно! Кто в траве шелестит? . . Птаха дура. Что ты, маленькая, что ли? Зачем в горы шла? Освоить горы... Что в земле, что под землей — до всего тебе дело есть. Может, станет на этом месте завод. Может, здесь железо есть... (Прислушивается, кричит.) Здесь я. Что?.. Кто меня позвал? Никто не звал. Просто чего-то замяукало. Скалы высокие, воздух между ними гулкий, только и всего. Интересно это! Это интересно! А кто пугается, с того толку никакого никогда не выйдет. Где записная книжка? Сейчас все запишу. (Кричит.) Дед! Куда ты пропал? .. Ку­сты трещат, идет кто-то! Де-ед!
Занавес
КАРТИНА ВТОРАЯ
Груды огромных камней. Положив ноги на камни, лежат Суворов, Орлов, Мурзиков, На костре чайник. На салфетке сало, хлеб,

кружки.

Суворов. Да-с. Был такой богатырь Али-бек. Ну что же. Так, значит, и запишем... Третий день поисков Птахи ни к чему не привел... И чтобы на сегодня об этом больше ни слова. Думать можно — болтать не сметь. Вот. ;а... Был такой богатырь. Али-бек.

Мурзиков. Кабы она не дура была, я бы не беспо­коился. Дура она, жалко мне ее.

Орлов. Об этом на сегодня больше ни слова. Сказано тебе. (Утирается платком.) Ох... я, Шура, глотну воды.

Суворов. Зачем опустил ноги?

Орлов. Я, Шура, глотну воды. (Тянет кусочек сала.)

Суворов. Пока не закипит — ни одного глотка. По­ложи сало.

Орлов. Я кусочек.

Суворов. Положи.

Орлов (вытирается платком). Очень устал потому

что...


Мурзиков. Вот дура! Сидит небось где-нибудь в про­пасти. Голодает да чешется.

Орлов. Шура, скажи ему, чтобы он больше про нее

не говорил. Сказано, кажется, было.



Суворов. Довольно, ребята. Молчите, ждите, думай­те, отдыхайте... Да-с, был такой богатырь Али-бек.

Мурзиков. Шура!

Суворов. Чего тебе?

Мурзиков. Скажи мне, пожалуйста, что ты всегда это говоришь?.. К чему? .. Был такой богатырь Али-бек. Какой?

Суворов. Да-с. Был такой богатырь Али-бек.

Мурзиков. Черкеса вчера встретили — ты у него спрашиваешь: не слыхал ли он об Али-беке. О Птахе,

а потом об Али-беке.



Орлов. Шура... Кажется, кипит.

Суворов. Нет.

Мурзиков. Колхозник едет — ты у него: что за

Али-бек?


Суворов. Придет время — узнаешь.

Мурзиков. А зачем тебе нужен богатырь Али-бек?

Суворов. Мне он ни к чему.

Мурзиков. А зачем спрашиваешь?

Суворов. Он-то мне ни к чему. Мне клад его нужен…

Орлов. Клад?

Суворов. Факт. Кипит чайник. Разливай.

Орлов. Какой клад?

Суворов. Нападу на след — узнаешь.

Орлов. Где ты узнал про него?

Суворов. Про кого?

Орлов. Про клад, про Али-бека?

Суворов. В Ленинграде, на Васильевском острове.

Мурзиков. А ищешь его здесь?

Суворов. А ищу здесь, на Кавказе.

Орлов. Почему?

Суворов. Потому что он здесь жил, Али-бек. Орлов. Когда?

Суворов. Лет двести назад.

Мурзиков. Что же у него за клад? Деньги?

Суворов. Нет.

Орлов. Бриллианты ?

Суворов. Нет.

Орлов. А что?

Суворов. Самоварное золото.

Мурзиков. Да ты не шути, Шура. Говори толком.,.

Суворов. Я не шучу. Пейте чай. Ешьте.

Мурзиков. Птаха, дура такая...

Орлов. Шура, ну чего он все ноет? Опять про нее...

Мурзиков. Я не про нее, а про ее кружку. Две не­дели таскала кружку на поясе. А как потеряться — сунула мне кружку в мешок. Она, говорит, о пояс брякает. На­доедает. А теперь небось трескает воду из своих дурацких ладошек. Гадина. А кружка ее здесь. Вон нацарапала на кружке: «Птаха». Криво-косо. Тьфу.

Орлов. Шура, скажи ему.

Суворов. Ладно.

Орлов. Ты о чем все думаешь?

Суворов. Жил такой богатырь Али-бек...

Орлов. Все об одном?

Суворов. Ладно, пожалуйста.

Входит Дорошенко.

Дорошенко. А-а ? Это городские.

Ребята вскакивают.

Мурзиков. Откуда ты вынырнула?

Дорошенко. По тропке подошла.

Орлов. А почему же мы не слышали?

Дорошенко. А потому, что я не хотела.

Орлов. Как же так?

Дорошенко. Очень просто. С детства отец меня на охоту брал — сыновей не было, так он дочку. Приучилась ходить так, что зверь не услышит, не то что городской человек.

Орлов. А ты кто?

Дорошенко (спокойно, с достоинством протягивает руку Суворову, потом ребятам). Я? Анна Дорошенко. А вы чьи?

Суворов. Свои собственные.

Дорошенко. Фамилия вам?

Суворов. Я —Суворов. А это — Мурзиков. А это — Орлов.

Дорошенко. Прогуливаете себя? Или комиссия?

Суворов. Да скорее, гражданка Дорошенко, комис­сия.

Дорошенко. Чего проверяете?

Суворов. Горы.

Дорошенко. Все ли на месте, не унес ли кто?

Суворов. Вот-вот.

Дорошенко. А теперь, товарищ Суворов, пошути­ли — и лясы убрали. Я бывшей станицы Верхней, теперь колхоза, — я там председатель. По делу пришли — помо­гу, в чем моя возможность. Так идете — идите, не вредите. Вот мои документы.

Суворов. Мы верим. Мне в городе, в исполкоме, о вас говорил Сергей Яценко.

Дорошенко. Знаю. Человек твердый.

Суворов. И он о вас так говорил. Письмо к вам имеется от него. Мурзиков, дай-ка мешок. (Роется в меш­ке.) Вот оно... Товарищу Дорошенко.

Дорошенко. Так, хорошо встретились. (Садится к костру. Расстегивает кобуру револьвера, который висит у нее на поясе. Достает очки.)

Орлов (тихо). Смотри — очки с револьвером носит.

Дорошенко. А я, малец, вижу не дюже хорошо. Слышу хорошо, а вижу не дюже. Как из револьвера стре­лять — сейчас очки надеваю. Потому и ношу вместе, (Чи­тает.) Так-так, понятно. Теперь понятно, кто вы. Чем могу — готова помочь.

Суворов. Чаю?

Дорошенко. Спасибо вам... Ну что, вы много на­шли, насобирали?

Суворов. И нашли — и потеряли тоже.

Дорошенко. Кого? ., Чего? ..

Суворов. Спутница наша в тумане отстала.

Дорошенко. Худо. Большая?

Суворов. Двенадцать лет.

Дорошенко. Городская?

Суворов. Городская.

Дорошенко. Худо. Вернусь — весь колхоз на поиски подниму. Только отсюда до колхоза восемь дней ходу. Ах, это нехорошо. Как мне ее жалко. Небрежность! Разгильдяйство это! Мужик и есть мужик. Разве с ним дите отпустить можно? Шагает, верблюд, а девчонка в тумане, как в угаре, туда-сюда тычется. Халатность это ваша... Эх!.. Искали?

Суворов. Три дня ищем.

Дорошенко. Ох, плохо. А мать небось дома спит и сны не видит. Верблюды.

Мурзиков. А ты, тетка, не гавкай. Мы сами себя днем и ночью, наверное, может быть, кроем. Ты совет дай, а гавкать — это легко.

Орлов (вытирает лоб платком). Мы из сил выби­лись. .. Вот что.

Дорошенко (улыбается). Что-то по тебе не видно, чтобы ты из сил выбился. Ишь какой гладкий.

Орлов. Это у меня кость такая широкая. А сам я не толстый.

Дорошенко. Так-так. Вы меня, парни, простите, я по-прямому говорю — ведь правда, худо вышло. Теперь, конечно, надо думать, как эту ошибку наоборот выпра­вить. Ругаться поздно.

Суворов. Конечно.

Дорошенко. Будем искать. Плохо, что до колхоза восемь дней ходу.

Суворов. А как это вы так далеко от колхоза ушли?

Дорошенко. У меня там все дела налажены, а я вро­де в отпуску. Только не отдыхаю. Ищу. И у меня свои по­тери, борюсь с ними. Дела заместителю сдала, а сама, как скаженная, через горы, через балки, через камни, хуже дикой кошки или бешеной волчицы. Ищу. Потом скажу, чего ищу. Потеря моя большая, но как-то это некстати после человека об овцах говорить. А сама, выходит, и ска­зала. Да. Всякому свое. Пять овец, племенных, загранич­ных, на золото купленных, из колхоза пропали. Это он.

Суворов. Кто он?

Дорошенко. Не хочу сейчас говорить. Расстроюсь. Ну, вставай. Попили чаю.

Суворов. Да, да. Так, так. Жил такой богатырь Али-бек.

Дорошенко. Не так говоришь: атаман Алибеков, а не богатырь.

Суворов. Что?

Дорошенко. Атаман.

Суворов. Ты слыхала?

Дорошенко. Что?

Суворов. Про Али-бека.

Дорошенко. Слыхала. Только он не Али-бек, а Али­беков.

Суворов. Это все равно. Слыхала?

Дорошенко. Как не слыхать. У нас в станичном правлении бывшем, теперь в нашей конторе, до сих пор его кувшин стоит. Старинный.

Суворов. Кувшин его?

Дорошенко. Говорят — его.

Орлов. Золотой?

Дорошенко. Самоварного золота,

Мурзиков. Медный?

Дорошенко. Я ж говорю, медный. Да чего вы вспо­лошились?

Суворов (мечется). Говори, прошу тебя. Говори все, что знаешь. Стой, Суворов, успокойся. Не лазь за револь­вером, тетка, я сейчас в себя приду.

Дорошенко. Я за очками. Посмотреть, что ты.

Суворов. Потом все поймешь. А сейчас говори все, что знаешь. Это огромное дело, тетка. Всесоюзное.

Дорошенко. Ага... Так... Ну, попробую тебе доло­жить все, что знаю. Знаю-то немного... Одну песню.

Суворов. Спой.

Дорошенко. Пела, пока молода была, не председа­тельствовала. А теперь мне тридцать два года. Я так

скажу. Идет?



Суворов. Как хочешь.

Дорошенко. Договорились... Ну, тогда слушай коли не шутишь...

Атаман Алибеков — молодой молодец.

Он в плечах широк, а в поясе с вершок,

Он в гору идет, как пляшет,

Он под гору идет, как хочет.

Славный казак Алибеков-атаман

Черкесов, казаков на бой вызывал:

«Сделали мне дети одежу,

Крепку одежу, хорошу,

В сердце бей али бей по плечам,

Бей, дозволяет Алибеков-атаман».

Первый ударил — кинжал потерял,

Турецкий кинжал пополам поломал.

Второй ударил — шашку сгубил.

Шашка об одежду тупится.

Пика гнется, раскалывается.

Пуля зазвенит — назад летит.

Ай» Алибекоэ» Алибеков-атаман!

Казаков, черкесов он похваливает,

Каждого подходит одаривает;

«Вот тебе блюдо за турецкий кинжал,

Вот тебе кувшин за шашку твою,

Вот тебе щит за пику твою,

Вот тебе чарку -за пулю твою!

Ударь ты по чарке — гул пойдет,

Звенит она, гудит, разговаривает».

Новые подарки как солнце горят.

А сам, атаман, бел-невесел сидишь?

Чем недоволен, Алибеков-атаман?

«Тем недоволен, что ходил по горе,

Ходил по горе, по глубокой норе,

Добывал я подарки, выковывал,

Сам себе могилу выкапывал.

Подарки звенят, а я приутих...

Катится блюдо, а я прилег.

Щит, он от холода защитник худой.

Чарка звенит, хоронить меня велит.

Буду прощаться, в гору собираться,

Чтобы, где я жил, там и кости сложил».

Все!

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница