Евгений курдаков избранное (1968 – 2002) Псы Актеона



страница1/5
Дата17.11.2016
Размер1.32 Mb.
  1   2   3   4   5
ЕВГЕНИЙ КУРДАКОВ

ИЗБРАННОЕ
(1968 – 2002)

Псы Актеона
Миф этот, в общем-то, не прост, хоть и наивен с виду...

Отстав от собственных собак, охотник Актеон

В случайном гроте увидал нагую Артемиду,

И за оплошность ею был в оленя превращён.

Ещё не зная, кем он стал по прихоти богини,

Виденьем знойным ослеплён, беспечный Актеон,

Не чуя ног, помчался вдаль по солнечной долине, –

И миф на этом мог бы быть спокойно завершён.


Но миф коварно-кропотлив... Устав от напряженья,

От странной тяжести своей, несчастный Актеон

Остановился над ручьём, вгляделся в отраженье,

И – ужаснулся он тому, что вдруг увидел он:

Ветвистый рог, пятнистый бок, огромный глаз в тумане...

И закричал он, но сумел издать лишь хриплый стон.

И даль ответила ему предсмертным криком лани, –

И снова миф на этом мог быть честно завершён...


Но нет... Уже катился вслед, заметно настигая,

Забытой своры звонкий лай и злобный рёв вдогон.

И понял бедный Актеон, кидаясь прочь от стаи,

Что жертва – он, лесной олень, что здесь он обречён.

И понеслась вдоль мирных рощ кровавая погоня,

Собаки выученно шли на срезку и в обгон.

Он знал их всех по именам, он их кормил с ладони, –

И вот – ни крикнуть, ни позвать не в состоянье он.


Здесь миф жестоко заспешил в предчувствии развязки...

Олень споткнулся и тотчас был сворой окружён, –

И взятый выжлецем под пах и стиснутый под связки,

На землю рухнул Актеон, и не поднялся он...

Над пёстрой тушею платан шумел листвой лениво,

Витал над миртами цикад неистребимый звон,

Собаки слизывали кровь и ждали терпеливо,

Когда хозяин их придет... Но что-то медлил он...


И миф иссяк уже вполне, без вывода, урока, –

И смысл загадочный его остался затемнён...

О чём ты, миф, ведь не о том, что не уйти от рока?

И не о том ведь, что никто не будет пощажён?

Строка пустеет на ходу и дремлет утомлённо,

Глаза закроешь и летит, летит кровавый гон...

Стихи мои, слепые псы, собаки Актеона,

Я вас с руки кормил, а вы всё мчитесь мне вдогон.



СЛОВНО БЕЛЫЙ РАССВЕТ
(1978 – 1988)

Апрель
На миг остановишься в споре и вздоре,

И вдруг сквозь рутину, сквозь гул неживой,

Внезапно окликнут весенние взгорья

И дали мои, позабытые мной.


Они там давно раскричались грачами,

Там пойма от птичьего гвалта тесна,

Там, всё накопляясь сырыми ночами

По птице, по стеблю, – крепчает весна!


Там косо по плёсам разбросаны льдины,

Там в вётлах дрозды зарябили с утра,

Там тихо туманы стекают в низины,

Туда мне бежать безоглядно пора!


От гула, от бреда, от прошлых метелей

Скорей в отдаленья по серой стерне,

Куда журавли принесли коростелей,

И стало кому прокричать обо мне!


...Стрельнет зимородок зеленым и красным,

И словно б навылет простреленный им,

Паду и воскресну пред вербным, пред ясным,

Прощающим миром, забытым моим.

* * *
Отойдет луговая вода

Вспыхнут розовым марьи-коренья,

И кукушки короткое пенье

Обозначит кому-то года...


Я усну под зеленым кустом,

Пусть черёмухи ветер горчащий

Принесет из белеющей чащи

Старый сон о желанье простом.


Чтоб на миг показалось опять:

Вот моя вековая обитель,

Где никто никого не обидел,

Где не нужно напрасно страдать, –


Где весеннему ветру вослед

Май являет извечную милость,

Где еще ничего не случилось,

Чтоб бояться обещанных лет...


Отойдет луговая вода,

Тронет зелень лесные опушки,

И тоскующий голос кукушки

Мне назад отсчитает года..


Корчевье
По чёрному полю, по гребням и кочкам,

Прозектор пожарищ, корчевий, кострищ,

Корней соглядатай, кустарь-одиночка,

Брожу, узнавая черты корневищ.


Земля здесь свободна от всяких излишеств,

От трав и деревьев, от птиц и зверей.

Корчевье – харчевня бульдозерных пиршеств,

Безмолвное вече исчервленных пней.


Распаханы насмерть и насмерть забыты

Прелюды синиц и цветов пастораль.

Здесь будут жиреть и картошка, и жито,

И жить станет сытно, и будет не жаль.


Как сумрачно в мире, подвергнутом чистке,

Осталось сгрести его в кучу и сжечь!

Лишь вздрогнет кипрей и отсветит лучисто

Калужницы в лужице жуткая желчь.


И сам будто вздрогнешь: не хлебом единым,

Который едим мы, мир счастлив и жив.

А мы – не от мира ли этой калины,

Убитых берез и раздавленных ив?


Профессии странной смешной обладатель,

Ваятель по корню, искатель чудес,

Влачи в мастерскую, пока не растратил,

Все то, что отдал тебе вспаханный лес, –


Чтоб завтра ожившие птицы и звери

С большими зрачками раскрашенных глаз

На ваши серванты, бюро, секретеры

Воссели и горько смотрели б на вас.


Песенка мастера
Бью баклуши, бью баклуши, бью баклуши,

Бью с размаху топором по чурбаку,

Всю-то липу, всю-то белую порушу,

И баклуши развалю по верстаку.


Будет пахнуть летлм, мёдом и мочалой,

Русским духом, душным летом и травой...

Бить баклуши – развесёлое начало

Главной мастерской работы резьбовой!


И к груди прижав холодные баклуши,

Обегаю их со всех сторон,

Чтоб игрушек замурованные души

Вылетали б из-под заболони вон!...


Вырезаю, вырубаю, бью баклуши,

Сколько глаз уж одарил и сколько душ!

А свою-то, а свою-то, мастер, душу

Уберёг ли по завалами баклуш?


Бью баклуши, бью баклуши, бью баклуши, –

Только гул от топора по мастерской!..

Вырубаю замурованные души,

Уходите и не стойте над душой!


* * *
Переберу любимыми словами

Еще одной весны случайный свет,

Что вспыхнул мимолётными цветами,

Что, вздрогнул, – и его уж больше нет.


Которого уже не наверстает

Ни этот стих, ни будущие сны,

Ведь не весна навеки исчезает,

А сам навек уходишь из весны.


Уходишь по разбитой в прах дороге

Меж сонных колокольцев сон-травы,

И все леса божественно убоги,

И небу не хватает синевы.


И сердцу слов любимых не хватает

Запечатлеть, как ветрен луг пустой,

Как жаворонок, падая, стихает,

Как одинок осокорь над водой.


Как чёрен грач на этой дымной пашне,

Как холодна лозы речная медь,

Как всё – ненастояще, всё – вчерашне,

Как ничего нельзя запечатлеть, –


Как ничего уже не наверстает

Ни этот стих, ни будущие сны, –

Ведь не весна навеки исчезает,

А сам навек уходишь из весны.


* * *
Из кедровой доски несказанной текстуры,

Из взволнованной свили слоёв смоляных

Мне забрезжат однажды скупые фигуры

Дорогих и ушедших, любимых моих.


И тогда в эту тяжкую пласть древесины,

В эту белую заболонь с тёмным ядром

Мне врезаться и резать, и жить рядом с ними,

Истязая, терзая себя день за днём.


Из-под синих резцов, из-под жал закалённых

Чьё лицо дорогое возникнет сперва?

Это мама моя, там вдали, среди клёнов,

Вся в сентябрьской листве, вся светла, как листва.


Всё волною резной оплетётся в два круга,

Чтоб в сумятице линий увидеть не вдруг

Две неясных фигуры, – подруги и друга

С горькой пластикой губ и опущенных рук.


Всё излишнее стружкой слетит в подверстачье,

Словно беглых случайностей сколотый лёд, –

Только старого мастера профиль прозрачный

Из листвы для меня невзначай промелькнёт.


Как из сердца теперь, и в янтарный и в бурый,

В прорезной листопад вовлечённые вдруг,

Из кедровой доски несказанной фактуры

Смотрят мама и мастер, подруга и друг.

* * *
А.С. Розанову
Этой сказки уж видно не будет,

Успокойся в каморке своей.

Пусть кого-то другого разбудит

Этот звон золочёных ключей.


Успокойся без горечи в сердце,

И под пледом на зябких плечах

Позабудь о неведомой дверце,

В нарисованный глядя очаг.


Чтоб сверчка обязательный лепет

Всё журчал бы, стихая во сне...

Ах, не вы ль там стучитесь, Джузеппе,

Не полено ли тащите мне?


* * *
Сороки, вороны, сварожичьи свары,

С того ли их склоки, что в каждом логу

Бессменно парят снеговые угары

И пахнет угарно, как сеном в стогу.


Весь воздух скворцами иссвистан, и розов

Клубится над пенной водой краснотал,

И жёлтые брызги лимонниц в берёзах

Мерцающим крапом кропят наповал.


И ветер знобяще холоден и терпок,

И в ранневесеннем чаду и дыму

Усталые ели вздыхают и терпят, –

И всё я чего-то никак не пойму.


И всё не пойму, для чего, отчего там

Над каждым подснежником, как в полусне

Поёт и свистит по заученным нотам

Пернатое племя себе и весне?


Движеньем и жаром какого горнила

Всё это должно было сбыться и стать?..

Сорока, ворона ли кашу варила,

И всё это, кажется, не расхлебать.


* * *
В эти дни зацвели тополя,

Там, в скворчином журчанье и свисте,

Распустились бордовые кисти,

Золотистой пыльцою пыля.


Тополь женский и тополь мужской

Вновь повенчаны ветром апреля,

И опять эти дни полетели

Безоглядной своей чередой.


И опять я шепчу, как во сне:

Просто жить, разве этого мало,

Разве мало, пусть даже устало,

Всякий раз удивляться весне?


Всякий раз воскрешённой душой

Безотчётно, как тополь и птица,

Растворяться, надеяться, длиться

В этой ветреной дали живой?


...Облака золотистой пыльцы

Тихо тают в туманах апреля,

И плетут бесконечные трели

В загустевших вершинах скворцы.


* * *
Сказка, жимолость, мерцанье,

Непролазных дебрей крепь,

Треск, смятенье, бормотанье,

Кто там, ветер или вепрь?


Пронесло звериным духом,

Пронесло ли, унесло?

Кто-то рядом ухнул глухо,

Словно выдохнул в дупло.


Кто-то зыркнул быстрым взглядом,

Кровяным стрельнув зрачком, –

Волчьих ягод, волчьих ягод

Брызнул наземь алый ком.


Где-то долго каплет время,

Сучья лязгают костьми...

Сучье вымя, волчье племя,

Покажись скорей из тьмы!


...Скрежетанья, козни, шашни,

Белена, дурман, алтей,

Дебри, жимолость, собашник,

Задыхаюсь, пожалей...


Соловьиный дождь
Туман сырой и мгла попеременно

Спускались с гор, где, вымокнув, блистал

Цветущий вереск, белоснежной пеной

Сползающий по гребням тёмных скал.


Парил и лес. Две влаги, два дыханья,

Кружась, переплетались в вышине,

Беззвучно нагнетая ожиданье

И что-то накопляя в тишине.


Застыли купы траурных пионов

Над тёмной присмиревшею водой...

И в этот миг, сорвавшийся со склонов,

Раздался соловья прозрачный бой.


Он грянул наугад, по восходящей,

И тут же смолк, отбойный дав раскат.

Но вслед тотчас из отдалённой чащи

Ему ответил радостный собрат!


И вся как бы ожившая округа,

Деревья рощ, кустарник ближних скал,

Очнулись от давящего испуга,

И каждый куст, очнувшись, засвистал.


И – дождь пошёл. С холодным нетерпеньем

Он хлынул враз. И звук любой струи

Был словно соловьиным порожденьем...

Шёл майский дождь! Свистали соловьи!


Леший
Среди замшелых пней с трутовиками,

Среди глухих и пасмурных тенёт,

Мелькнет вдруг кто-то и как в воду канет,

И в крепь свою, невидим позовет...


Ищи-свищи его в глуши корявой!

А он из тьмы, подвыв слегка вослед,

Накорчит рож и скорчится корягой,

Лишь охнет мох, да цвиркнет короед,


И – засвистит! И отклик диковатый

Прошелестит над путанной тропой!...

То леший мой дурной, куртак курбатый

Всё, словно эхо, бродит за спиной.


Щербатый щур, не чересчур ли, пращур,

В твою игру не раз уж вовлечен,

Я прочь спешу и, покидая чащу, –

Чур-чур, – плюю за левое плечо...


Так и в ином пути, как в этой роще,

Вдруг из-за спин блудливый лик мелькнет,

Накорчит рож, нашепчет, напророчит,

И в глушь блудить с собою позовет.


Но как знаток и выученик леса,

Его заветы древние храня,

Я прочь спешу от всех зазывов беса,

И бормочу тихонько – чур меня...


Старый пень
Памяти мастера Ядрышникова
Бездонно дупло, оглушённое мохом,

Там что-то осталось, там вечно не спят,

И чревовещая, ответствуют вздохом

На каждый едва различимый раскат.


И только послышится гром непогоды,

Как тут же ответит из плоти глухой

Пустая душа омертвелой колоды

Сквозь короб корявой коры над трухой.


Что значат те звуки под ржавой корою,

Кто там без конца надзирает и бдит?

То мёртвое предупреждает живое

И в вечной тревоге кряхтит и гудит.


* * *
Лишь задую в гармошку губную,

Только выведу несколько нот,

Сразу пёс мой подходит, тоскуя,

И скуля, продолжения ждёт.


И забравшись ко мне на колени,

Новый звук на лету подхватив,

Он заводит высокое пенье,

Самый древний на свете мотив.


Что случилось с дворнягой невзрачной,

Отчего этот горестный вой?

Это музыка в сердце собачьем

Отозвалась какой-то струной.


Ах, как верно мелодия льётся,

Как звериные чувства сильны!

Сам бы спел, да не очень поётся,

И кому мои песни нужны?


Ведь не так это просто, тоскуя,

Всё простить, что прошло и пройдёт...

Я в гармонику дую и дую,

А собака поёт и поёт.


Наша стая
Моим дочерям
Наша стая с утра, поднимаясь, свистит и щебечет,

Сочиняет стихи, распевает, рисует, поет,

И живет, как играет в смешную игру чёт-и-нечет,

И пока только чет, слава Богу, пока только чет.


Целый день трескотня, шум и гам, карусель, клоунада,

Свистопляска, базар, представленье, спектакль, маскарад,

Все шумят и кричат все, что надо и все, не надо,

Но цветами верстак расцветает и просится в сад.


Все навыверт, наружу, но, в общем работы не видно,

Не горбом, а добром добываются хлеб и вино,

В толкотне, тесноте, суете – никому не обидно,

И собаки, и дети, и птицы – навек заодно.


О слетайтесь к нам в стаю, шуты, чудаки и чудачки,

Все, кто в долгом полете от собственной стаи отстал,

В наше шумное празднество, птичье-цветочье-ребячье,

В наш бедлам, тарарам, маскарад, балаган, карнавал!


В нашу стаю всяк будет и принят, и всяк будет понят,

Всякий мокрые крылья осушит и крышу найдет,

Добрый сад наш укроет и птицы из клювов накормят,

И собака споет вам, о как вам собака споет!


...И – пока не исчезла навеки, в тумане истая,

И – пока не сомкнулась над нами бесцветная тишь, –

Ты кружись и свищи, распевай и взлетай, моя стая,

И лети, и не знай, для чего и куда ты летишь!


Холмы Чечек1
Холмы уже сухи, темны, открыты,

Лишь понизу, повиснув над ручьём,

Зернистый снег покоится забыто

В ракитнике холодном и пустом.


Над вербой, над курганными камнями

Почти неразличимы, чуть слышны,

Два жаворонка в солнечном тумане

Названивают тонко с вышины.


Их косо ветер сносит за кошары,

Туда, где с перевалов на поля

Стекают отощавшие отары,

Пыля и блея, блея и пыля.


Земля парит, придымливая дали,

И видно, как проходит забытьё

Холмов, что утомлённо вспоминали

Названье потаённое своё.


Чечек, чечек, – слетает птичье слово

С проветренной живой голубизны,

И старая земля в ответ готова

Воспрянуть под звучание весны.


...Зернится снег под тёмными кустами,

Буреет склон, и в небе дотемна

Два жаворонка сеют над холмами

Цветов и трав сухие имена.


Осина

Дрожащий тополь1– круглый лист, –

осина предосенняя,

Ты вечный шум, ты птичий свист,

тревога и спасение, –

Когда от полдней всё светлей,

вся сквозь тебя просеяна,

Отекает синь к душе моей

свободно и рассеянно.

И бесконечное, как дождь,

листвы, листвы биение, –

Уже не дрожь, уже не дрожь,

но душеобъяснение...

Всё жёстче очерки теней,

как дней и лет узорочье,

И ветер горечи твоей

моей не легче горечи.

Горчи, скрывая эту дрожь.

в листве чужую хворь тая,

Дрожащий тополь,

вечный дождь,

моя осина горькая.

* * *
Растворимся в воде и озоне,

Оглянись осторожно назад:

Чьи-то тени в мерцающем звоне

Беспрерывно над нами парят.

Ощути же, – с терпеньем и мукой,

Пробиваясь в глухие сердца,

Дуновеньем, свечением, звуком

Нас тревожат они без конца.


Всё настойчивей трепет касаний,

Всё теснее взволнованный круг

Налетающих напоминаний

Обо всех, растворённых вокруг.


Птицей взмыть ли, легко и печально,

Иль волной приласкаться к ногам, –

Чем же мне через годы случайно,

Неназойливо вспомниться вам?


Чем до самого сердца идущим

Тронуть вас за пределом дорог?

Чум, лишь мне беспредельно присущим

С вами снова побыть бы я смог?


...Над трепещущей зеленью мая

Чей пожар, чья заря там видна?

То горит, то горит, не сгорая,

Золотая моя купина.

* * *
Ангел крылья отряхнул:

Грянул дождь и серебристо

Засияли травы, листья,

Гром весёлый громыхнул...


Семицветный вспыхнул свет,

Это ангел, озоруя,

Яркой радугой рисуя

Очертил небесный след...


Позже стих промокший сад,

Не заметив в упоенье

Вдруг сверкнувший на мгновенье

В облаках лукавый взгляд.



Клубника
Волнуются травы, и манят, и дразнят...

Что в солнечной ягоде проку? – а всё ж

Клубничной неделей венчается праздник,

Шмелиное лето, Вселенский галдёж.


В волну зверобоя, ромашек и пижмы

Нырнуть без оглядки, склониться и плыть!

Пусть зной над тобой, пусть рубашку – хоть выжми,

Здесь некогда встать, оглядеться, остыть.


Клубничного плена волшебное действо,

Разливы щедрейших июльских щедрот!

Всё странно, как в сказке, всё просто, как в детстве:

Ссыпай это чудо и в вёдра и в рот!


И в бой перепёлок, и в скрип коростелей,

В поляны, кулиги, в луга и поля

Бросается город, взволнован, растерян,

И лето звенит, и прекрасна земля!


* * *
Звёзды брызнули в зенит,

Тая, отлетая...

В сон усталый мой летит

Бабочка ночная.


Золотой чешуекрыл

Взмахом тьмы крылатой

Танец ночи закружил

Незамысловатый.


Звёзды Рыбы и Стрельца

Затерялись в травах,

И касаются лица

Взмахи крыл шершавых.



Словно белый рассвет
Этот кряж тополёвый давно уже просится в дело,

Он гудит под корой крепко сбитый, матёрый, сухой,

Безмятежный объём, полноспелое плотное тело,

Сквозь которое мне прорубаться до встречи с собой.


Сквозь сучки и подсучья, сквозь скрученный луб заржавелый,

Сквозь подкамбий, который держать свою марку устал,

Сквозь кору чепухи, затвердевшей в бугристые желвы,

Сквозь слои годовые, сквозь годы на скол и на свал, –


Сквозь пути и пространства, квартиры, дома, квартирантство,

Где так тесно сплелись меж собой годовые слои,

Сквозь узлы и мешки, сквозь хозяйское чванство, тиранство,

Сквозь мытарства, дикарства, бунтарства, штукарства свои,


Сквозь пелёнки, клеёнки, сорочки, сквозь куклы для дочли,

Сквозь глухую трёхсменку, сквозь ломаный хлам напрокат,

Сквозь получки, рассрочки, текучки, долги, сверхурочки,

Чьи долги и уроки досель отдаются назад.


Сквозь прощанья, вокзалы, сквозь бедную ту полусвадьбу

С беляшами и тестем за нищенски щедрым столом,

Сквозь блужданья вдвоём, сквозь забытую богом усадьбу,

Сквозь дожди на Покров, сквозь дождями пронизанный дом.


Сквозь густой косослой, где резцом не распутать волокон,

Сквозь голландку, лежанку, где мама, где весь её мир,

Сквозь матрас, керогаз, сквозь тоску промерзающих окон,

Сквозь картошку в мундире и жёсткий отцовский мундир.


Сквозь запои отца, сквозь скандалы и горечь подачек,

Сквозь приёмных щенков, снегирей, и щеглов, и котят,

Сквозь дощатый закуток, где спит не разбуженный мальчик,

И ресницы дрожат, и во сне его птицы летят,


Сквозь тропу через сад, где для мальчика вечно возвышен

Восходил и горел, и сиял, словно белый рассвет,

Над разбитым крыльцом расцветающих, млеющих вишен

Лебединый, святой целомудренный утренний свет.

Ещё медлит рассвет, и парят над ресницами птицы,

Сад цветёт и плывёт в золочёную медь и камедь, –

Не дышать, не будить, – пусть ему в этих снах не приснится,

То, что станет над ним через миг нарастать и коснеть, –


Нарастать, наплывать в то, что после навек задубело,

Затвердело, замшело, скрутилось в густой косослой,

В этот кряжистый кряж, в полноспелое противотело,

Сквозь которое мне прорубаться до встречи с собой.

* * *
Кате
В золотом, далёком, солнечном краю

Нарисуй, художник, милую мою, –


Чтоб она в тельняшке с моего плеча

На велосипеде мчалась, хохоча!


И чтоб лето, лето – солнцем и листвой

Мчалось бы навстречу девушке с косой!


Чтобы всё смеялось: ветер, солнце, я,

Юность, лето, радость, девушка моя!..


В золотом, далёком, солнечном краю,

Нарисуй художник, молодость мою.



Пятый романс
Памяти Л.Д.Горской
Что бродило, томясь, и горчило, и горкло,

Что стучало внутри и просилось во свет, –

О подруге погибшей, о музыке горькой,

Только музыкой можно б, а музыки нет.


Только музыкой можно б поденно, понотно

Проиграть ее жизнь, что успел, что застиг,

Вот из снежной пыли она входит бесплотно,

Чтобы клавишей легких коснуться на миг.


Чтобы только на миг отогревшись под крышей,

Всех на свете навек и простить и понять,

Чайковским бы всех усмирить и утишить,

И пока б не прогнали, играть и играть.


И играть, как блуждать от ночлега к ночлегу,

Сквозь безлюдье толпы, меж постылых домов,

Так, без возраста, дома, по светлому снегу,

В своем темном пальто, с сумкой нот и стихов.


Вот уходит, уходит сквозь снежные игры,

В белых игрищах ветра туманится след,

Словно Пятый романс до беззвучья заигран,

Этот след ее снежный запет и отпет...


Только музыкой тихой об этом пристало б,

О душе одинокой, сгоревшей в снегах,

Распылённой на всех миллионом кристаллов

В холодеющий тлен, в полыхающий прах.



Близорукость
Он жил в цветовом беспрядке, в пленэре,

И город в руанских соборах Моне

Горел, рассыпаясь на окна и двери,

И звёзды туманились в каждом окне.


В коллоидном, вязком пространстве, в наплыве

Цветы распадались на зелень и медь,

И странные женщины медленно плыли,

И не было смелости их разглядеть.


Большие деревья, склонясь близоруко,

Тревожно читали бесплотную тьму, –

И только вот это мерцанье и звуки

От мира навек оставлялись ему.


И лишь утешенье, что в сорок, возможно,

Придёт дальнозоркость, в едино собрав

Рассыпанный мир этот неосторожно, –

По горсти, по вороху листьев и трав.


Что вся эта зыбкость, туман, бездетальность

Уступит порядку, кирпич к кирпичу,

И детская та золотая хрустальность

Померкнет, как ветром погасит свечу.


И в чётком пространстве штрихами простыми

Восстанет вещей обнажённая жесть,

И женщины станут по-плотски живыми,

И стоит ли, в общем, об этом жалеть.


Что, в общем, не стоит, что, в общем, нелепо

В надеждах ошаривать каждую пядь,

И зоркости возраста щуриться слепо,

Свою близорукость пытаясь понять.


Пытаясь напрасно в тумане, в пленэре

Воздвигнуть соборы в дрожащем огне,

Рассыпанный мир волшебства и мистерий

С хрустальными звёздами в каждом огне.


* * *
Отец, глухие распри отложив,

Скажи мне что-нибудь, пока ты жив.


О мама, приподняв земной покров,

Шепни хоть ты мне пару слов.


Мой юный друг, мой говорливый друг,

Чего же ты примолк смущённо вдруг?


А вы, наставник осторожный мой,

Поговорили б нехотя со мной...


Деревья леса, поле, лес скворцов,

Скажите что-нибудь в конце концов!..


И, показалось, дрогнул небосвод:

– Мы всё сказали. Твой теперь черёд...


  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница