Ергей чугунов вечный кат вольная фантазия на Вечную тему действующие лица



страница1/4
Дата08.05.2016
Размер0.78 Mb.
  1   2   3   4


©ергей ЧУГУНОВ
ВЕЧНЫЙ КАТ
Вольная фантазия

на Вечную тему

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Алексей КАТИН, он же Хёд, Каин, Дантес, Сутех, Талмон Свирепый
Константин ОБРУЧНИКОВ, он же Бальдр, Авель, Пушкин, Усир, Нафанаил Пустынник
САВВА, он же Один, Сысько, слепой нищий, секундант, египетский крестьянин, погранец, Иешу Назарей
ИСААК, он же Петюшка, Локки, поводырь, мужичек с топором, египетский крестьянин, дед, Иш-Кериоф
МАРИЯ, она же вёльва Фригг, невольница Сутеха, Первая Иудейка
МАГДАЛЕНА, она же, Старуха, Вторая Иудейка
АЛЛА, девушка с парашютом, она же Исит

Юноша, Лонгин, боги, ангел, танцоры, деревья, воины, гости на пиру, слуги, пассажиры поезда.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ


Явление первое
Перед закрытым занавесом, шаркая огромными облезлыми кроссовками, бредет одинокий прохожий с пакетом в руках. Он является обладателем весьма необычной и чрезвычайно отталкивающей наружности. На вид ему можно дать лет двадцать, двадцать пять. Однако, глубокие морщины, избороздившие его узкий лоб; тронутые сединой, густые кучерявые волосы; грустные, вечно прищуренные и вечно слезящиеся карие глаза, глаза старой, заезженной клячи, ведомой на живодерню, очень сильно старят прохожего. И только ладно скроенная атлетическая фигура, обшарпанная кожаная куртка да потертые джинсы тонко намекают на истинный возраст этого довольно чудаковатого человека.

Зовут его Алексей Катин.

Пройдя через всю сцену, он скрывается за кулисами. Открывается занавес. На сцене огромный белый задник, который служит экраном. На нем будут проецироваться многие картины. Ближе к авансцене два возвышения. Слева на возвышении садовый столик и две скамейки, на которых по обыкновению играют старики в домино или шахматы. Рядом с ним дерево, на котором с одной стороны нарисована зелень. На другой стороне осенние листья, его можно повернуть и сменить время года.

Справа на возвышении качели под деревом, и дерево-трансформер, с одной стороны ель, с другой пальма.

Катин появляется из левой кулисы идет к столику, садится за стол, ставит пакет на стол и достает из него бутылку пива. В это время из правой кулисы появляется маленький, черноволосый бомж-оборванец Петюшка, видя Катина, он подсаживается за стол.

На заднем экране вид ночного города.
КАТИН: Ну, как?
ПЕТЮШКА: (неуверенно опускаясь на скамью) Чего как?
КАТИН: Да так... (закуривает сигарету) Так о чем ты мне хочешь поведать, Петюшка?

ПЕТЮШКА: А хрен его знат...


КАТИН: (вынимая бутылку пива и протягивая ее Петюшке) Петюшка, объясни мне, неразумному, для чего ты живешь?
ПЕТЮШКА: Потому что меня мать родила...
КАТИН: Нет, ты мне ответь на вопрос: «для чего?», а не «почему?»...
ПЕТЮШКА: Слушай, Катин, дай лучше мне закурить, чего твой разговор сегодня на допрос смахивает, может ты еще меня казнить собрался, фамилия у тебя подходящая для етого делу… А вообще мне малопонятен твой прямо-таки болезненный интерес к нашему нищему братству. Живи — как могёшь, и не лезь — куда не след!

КАТИН: Это твой жизненный принцип или трёп пьяного языка? Вообще, ты, опустившийся ниже уровня городской канализации, ты, переводящий добро на дерьмо, чего ты живешь? Таких, как ты, нужно уничтожать, выжигать как бородавку, вскочившую на здоровом теле нашего общества.


ПЕТЮШКА: Во-первых, ты не первой, кто предлагал такие ка-аардинальные меры. А, во-вторых, кто тебе провещал, что наше обчество здорово? Пусть я — бородавка, пусть я не приношу никакой пользы, но ведь и вреда от меня никакого нет. А вот, такие люди, как ты и иже подобные — не потребны, ежели не сказать более, вредоносны. Если и надо кого-нибудь уничтожать — так это вас! Вы, как энцефалитные клещи, присосались к нездоровому телу нашего обчества и сосете нашу последнюю кровь. Разжились тут, «висками» балуетесь, икру трескаете да на «мерсах» разъезжаете... Сволочье, ворье — да и только.

КАТИН: Ты бы последил за базаром. У меня и машины нет, а все деньги, каковые я имею, я заработал... (показывает свои мозолистые ладони) …вот этими руками. Да и потом, кто тебе мешает разбогатеть?


ПЕТЮШКА: Совесть. Пускай у меня неприличная одежда, непристойные мысли, матерный разговор, но душа-то у меня чиста, как стеклышко. Ежели ее ослободить от скверны, коя прилипла ко мне, как ракушки к кораблю, долгое время пробывшему в плаванье, то она заблистает, как брильянт на солнце, в своей чистоте и детской невинности.

КАТИН: Чья бы корова мычала... Да и потом ты же — материалист, ты же отрицаешь существование души.


ПЕТЮШКА: Души в христианском понимании. Душа — это нечто непостижимое для нашего ума. (раскуривает сигарету) Человек — разумное животное, но с ограниченными способностями и рассудком; и раскусить такую тайну мироздания, как душа, ему не дано никогда в жизни. Но наличествует прочая форма существования материи, способная осмыслить человеческое, порой лишенное смысла, существование. Думается, и у нас на Земле есть подобные существа, но их не так уж много, ибо код к заветному сейфу не просто подобрать, для этого нужны о-го-го какие способности и изворотливость, не нам чета...
КАТИН: Неужели есть?
ПЕТЮШКА: Ну, ты гонишь! А гении — кто они, по-твоему?.. Откудова они заимствуют свои сверхзнания? Подозреваю, что именно они открыли возможность подключения к сверхразуму, этакому вселенскому серверу, и качают оттудова информацию.

КАТИН: Да ты, Петюшка, филосОф!


ПЕТЮШКА: (не слушая Катина) Но наличествует еще более тонкая форма материи — (но я не уверен, что самая высокая) это БОГИ! Всемогущи, всеведущи, вездесущи... Наличествует, по моей мысли, по крайней мере, два таких существа... Одно сеет разумное, доброе, вечное. Другое все это посеянное изничтожает...

КАТИН: Единство и борьба противоположностей...


ПЕТЮШКА: Откуда ты это знаешь, ты же ни только не любишь думать, но и читать, особенно умные книги.
КАТИН: Наверное, я подключился к сверхразуму и черпаю оттудова сверхзнания.
ПЕТЮШКА: Не смеши мои ботинки… Они также дырявы, как твоя голова… А твоя голова будто дуршлаг, мысли чрез дырки вытекают. А говно остается…
КАТИН: Не зли меня, Петюшка, лучше звезди дальше о своей диалектике?
ПЕТЮШКА: Хорошо, моей теории сотни примеров: Каин и Авель, Сет и Осирис, Яго и Мавр, лед и пламень... Даже электрон рождается в паре с позитроном. Вот в пример, если ты палач по природе, то наверняка есть человек, который предназначен тебе на заклание. И, хошь не хошь, а придется его колесовать. Так как у кажно плюса есть свой минус…
КАТИН: Так что, по твоему учению, в каждом поколении есть свой Христос и Антихрист...
ПЕТЮШКА: Да, но не всегда они прытко выказывают себя. Вот ты, мо быть, Антихрист, а мо Христос, хотя, чай, как я баял ране, Вечный Кат, кой все время мучает и изводит безобидных людей навроде меня… А можег ты — Вечный Ученик, коего все поучают, а выучить не могут...
КАТИН: Почему?
ПЕТЮШКА: Да при всей своей выспренности, велеречивости и многозначительности, ты, при всей своей сучьей сути, обыкновенное непорочное создание, кое, при внешней расхлябанности и, извини, тупости, в душе — суть агнец божий, которого откормили, чтобы сожрать на рождество. Хотя ты и сам могешь замочить любого...
КАТИН: С чего это ты взял?
ПЕТЮШКА: Я много чего знаю... Я, знамо дело, не гений, но мене, как залатанному юродивому, тоже сверхзнание дано...
КАТИН: (гасит сигарету о край столешницы) «Ты, Моцарт, не достоин сам себя...»
ПЕТЮШКА: Довольно, сыт я... твоими глупыми расспросами и цитатами. Лучше попотчуй меня пивком или презентуй «бабки»...
КАТИН: Некогда мне… (встает и хлопает Петюшку по плечу) Может ты и прав…
Сунув старику бумажную купюру, Катин собирается уйти в правую кулису. Когда Он уже берется рукой за занавес, за спиной раздается вскрик и шум упавшего со стула тела. Оглянувшись, Катин видит, как на грязном полу в луже пива корчится в страшных муках Петюшка и, схватившись за живот, тщетно глотает широко раскрытым ртом прокуренный воздух.
КАТИН: (уходя со сцены) Вот и еще один праведник покинул мир земной...

Явление второе
Появляется высокий рыжебородый мужчина в окружении двух мускулистых, полуобнаженных охранников, он идет к качелям, он надевает державный плащ и корону, он теперь верховный правитель Один. Он садится на качели, и властным жестом приказывает унести тело со сцены. Телохранители выполняют приказ, в это время на сцену выходит Бальдр.

На заднем экране виды богато украшенного дворца.
БАЛЬДР: (преклоняя колено) О, великий Один, мне стали сниться зловещие сны, мне кажется, они предвещают мою близкую смерть.
ОДИН: Присядь, рядом, мой любимый сын, и поделись со мною своими страхами. Что сниться тебе, когда Соль, объезжающая небо на колеснице, запряженной двумя конями, покидает небосвод, освобождая его своему брату — месяцу Мани?
БАЛЬДР: Отец, стоит мне сомкнуть очи, как мне видится, странный сон.
На заднем экране виды старого мрачного города.

Мимическая группа изображает рассказываемый Бальдром сон.
Мне снится, что я иду по мрачной, темной улочке, какого-то небольшого поселка. Уже поздний вечер, а может даже ночь. Всюду снуют голодные крысы и скалят свои острые зубки. Они просто путаются у меня под ногами.

Вчера, когда я шел по улице, из-под обветшавшей крыши вырвалась свора одичавших летучих мышей, они пролетели, прошуршали в темноте в нескольких сантиметрах от моей головы.

В глухой подворотне завыл облезлый пес.

«Странно, не в одном из окон не горит свет! — подумалось мне, — не может быть, что во всей этой округе, нет ни единой живой души, они, что ли, все вымерли?»

Вдруг в одном из домиков с безобразным скрипом открылась, висящая на одной петле, разбитая параличом времени, древняя, ворчливая дверь. Из вонючего сумрака дома вышла какая-та беззубая дряхлая старушенция, с большой бородавкой над левым глазом и красным гранатовым ожерельем на морщинистой как у черепахи шее. Говорила старуха, ухая, как сова.

— Ух, как я устала. Ух, как мне все надоело. Ух, ух, угу…

Вынув из-за шерстяного, вязаного платка букетик мелких белых завядших цветочков омелы, старуха протянула их мне и снова проскрипела свои дремучим и протяжным голосом:

— Наконец-то ты возвратился ко мне, Бальдр, сынок…

— Я вам не сын! — возмутился я. — Мой отец — Один. Если ты сделаешь мне что-нибудь дурное, он покарает тебя…

Но старуха не слушала мои слова.

— Ты завсегда был моим сынком, попросту изредка я пущала тя погулять в небеса, малость пожить, покудова я не заточила тебя обратно в нашу студеную пещеру Хеля.

— Злая ведьма, — вскричал я, — ты тронулась рассудком.

— Не бойся меня, сынок, я — твоя грешная мать, покаранная Богом за свою гордыню и фанаберию. Пойдем со мной, сынок, — старуха страшно захохотала, — нам вместе с тобой будет уютно в нашей пещерке. Не пужайся понапрасну, я чаю, что лет через, этак, триста я дозволю тебе еще пожить лет тридцать, от силы сорок, тебе и этого предовольно. А теперича пора…

Потом из мрака вышел молодой человек, чем-то похожий на подслеповатого Хёда. Он был одет в легкие, вымазанные желтой глиной латы воина. В руках он держал короткий, обоюдоострый меч с рукоятью инкрустированной темно-красными гранатами.

— Хёд, что ты тут делаешь? — поинтересовался я.

— Извини, великородный Бальдр, но времени на пустые разговоры и всяческие знакомства у нас попросту нет. Я пришел за тобой, чтобы отправить тебя в царство мертвых — Хель.



Отсеченная острым мечом моя голова медленно низверглась с плеч, покатилась по мокрой, коричневой глине, похожей на вонючее дерьмо, и остановилась посреди огромной грязной лужи. Последним моим виденьем были маленькие серебристые рыбки, снующие в мутной воде, и громкий крик совы: «Гу-гу!»
ОДИН: Сей сон весьма странен, и не понятен. Я призываю на помощь вёльму-провидицу.
Из-за кулисы появляется светло-волосая вёльва Фригг в длинном плаще на почти голое тело.
ФРИГГ: Правитель, мне понятны твои опасения. Но судьбы складываютя так, Бальдр – твой сын, должен умереть от руки слепого бога Хёда. Но этому можно помочь, я возьму клятву со всех вещей и существ — с огня и воды, железа и других металлов, камней, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц, яда змей, — что они не принесут вреда тебе, мой мальчик.
Вёльва начинает колдовской танец, мимическая группа в костюмах деревьев водят хоровод вокруг нее.
ФРИГГ: (закончив обряд) Живи спокойно, мой Бальдр. Ничто тебе не грозит…
Вёльва и деревья убегают.
БАЛЬДР: О, великий Один, объясни мне глупому и желторотому птенцу твоего великого гнезда, почему мне может грозить опасность, если боги по своей сущности бессмертны? Почему меня могут убить, и почему какая-то вёльвы может отвести от меня беду, а всемогущий бог Один нет?!
ОДИН: Боги — бессмертны, да это так, но ведь и люди обладают бессмертием. Только люди бессмертны — пока их помнят, а боги — пока в них верят и поклоняются им. Что такое Хель? Это не совсем Царство Мертвых, это Царство Забвения. Те, кто попадает туда — обречены на забвение, а, значит, смерть. В тебя будут верить, пока ты будешь на виду. А стоит тебе перестать пребывать перед взором людей, они сразу же забудут тебя, а, значит, ты умрешь. Бессмертного Бога убить легче, чем смертного человека…
БАЛЬДР: Как это?
ОДИН: Чтобы убить человека, мало уничтожить его телесную сущность. Нужно уничтожить все друзей и врагов, которые будут вспоминать его, нужно вымарать во всех скрижалях и свитках истории его имя. И тогда его бессмертная душа исчезнет, как утренний туман знойным летом. А чтобы убить бога, достаточно объявить всенародно, что он — умер. И всё! Люди перестанут о нем вспоминать — кому нужен смертный бог?! Боги притягивают к себе людей тем, что они живут вечно. Этот миф нужно поддерживать в них, иначе они перестанут в нас верить, а, значит, наступит эпоха безбожия и вседозволенности. Боги нужны человеку, как хлыст погонщика мулу. Если человека не погонять, если он перестанет бояться богов, и вообще чего-либо — это приведет к многочисленным преступлениям и беззакониям…
БАЛЬДР: Так мы бессмертны или нет…
ОДИН: А ты как думаешь?
Один снимает плащ и корону, надевает их на Бальдра и уходит.


Явление третье
На заднем экране цветущая поляна в горах.

На сцену выбегают боги. В одной стороне сцены устроивают состязания в стрельбе из лука по живой мишени, то есть бессмертному Бальдру. Стрелы отскакивают от его тела.

Локки, маленький черный человечек с длинными паучьими руками, медленно приближается к молодому подслеповатому Хёду, стоящему в стороне, и начинает ему нашептывать на ухо крамольные слова.
ЛОККИ: Хёд, ты лишен светлого дара, ты не можешь видеть красоты мира. Я недавно был у вёльвы Фригг. Она мне открыла, что твоей беде можно помочь. Но для этого ты должен убить Бальдра.
ХЁД: Но это не возможно.
ЛОККИ: (усмехаясь) Странно, тебя нисколько не устрашает то, что ты должен убить Бальдра, однако, ты сомневаешься в самой возможности этого преступления. Не бойся Хёд, боги довольно много правили на земле, настало время, когда они должны погибнуть, предоставив людям возможность самим решать свою судьбу. С гибелью Бальдра наступит Эпоха Гибели Богов, все боги погибнут, кроме Одного. Он станет главным на небесах, и все люди на Земле будут поклоняться только Ему — Единому Богу. Правда, на разных языках, его имя будет звучать по-разному, да и покланяться они будут ему по-разному. Вот только сама идея Единого Бога — будет главенствующей, и моральные нормы тоже…
ХЁД: И этим Богом станешь ты?!
ЛОККИ: Ты умен не по годам, Хёд. Я хотел бы стать этим Богом. Но я в этом не совсем уверен. Боюсь, что меня ожидают: тлен и забвение. Скорее всего, людям нужен другой Бог, малоумный и всепрощающий. Людям приятно, когда их Бог не видит и не ведает, что творят его дети.

Тогда можно грешить — без страха быть наказанным…

Тогда можно красть — без страха быть схваченным за руку…

Тогда можно будет убивать — без страха быть умерщвленным!

Только с таким слабохарактерным Богом можно будет творить многие злодеяния и беззакония, осознавая, что недальновидный Бог бездумно любит всех, даже негодяев, и всегда готов прощать своих неразумных чад.

Я — Бог-закон, а человечеству нужен Бог-любовь. Может быть, ты сможешь стать им.

Во-первых, ты незряч!

Во-вторых, мягкотел!

В-третьих, ты готов ради своих своекорыстных целей убить своего собрата.

Людям это понравится.

Бог, обладающий множеством пороков и недостатков — устроит большинство людей, не особливо пекущихся о выполнении божьих заповедей.

Если хочешь стать единственным Богом, то ты должен понять, что убивать нужно не мерзавцев и безбожников, а праведников и людей, почитающих тебя.

Бей хороших — дабы плохие и ничтожные люди лицезрели и осознавали, что Божья кара может настигнуть любого. Пусть глупые будут думать, что Бог забирает праведников к себе на небо, раньше, чем грешников.

Бей умных — дабы дураки совсем запутались в своих мыслях, и никогда боле не стремились к Истине. Ибо она должна быть доступна только Богу.

Бей любящих тебя — дабы проклинающие тебя, заблуждались, думая, что их мудрый Бог наказывает только любимых детей, потому как до остальных ему нет никакого дела.

Уничтожая цвет человечества — ты укрепишь веру в Себя Любимого и окончательно убедишь людей в том, что им, дабы заслужить любовь Бога, дабы стать бессмертным или святым — нужно умереть, желательно, молодым и, предпочтительнее, в муках…

Люди должны жить в вере и в страхе! Только эти два качества делают человека — человеком. Только они поддерживают в людях необходимость существования некого божественного существа, которое всевидящим оком взирает на них с небес и карает разуверившихся в его силе.

Поэтому я приказываю тебе: иди и убей юношу Бальдра!


ХЁД: Но Бальдр — неуязвим. Все вещи и существа дали клятву не причинять зла Бальдру. И потом он — бог, а боги бессмертны.
ЛОККИ: Это ложь, измышленная для глупых людей. Кроме того, Фригг призналась мне, что из всех вещей и существ Омела клятвы не давала, про нее просто забыли. Возьми стрелу, вырезанную из ветки омелы, а я подведу тебя к Бальдру. Кстати, тебе не нужно придумывать, как убить Бальдра. Сейчас боги забавляются тем, что стреляют из лука в неуязвимого сына Одина. Кстати, эту игру предложил им я…
Локи и Хёд приближаются к группе развлекающихся богов.
ЛОККИ: Ну-ка, дайте незрячему Хёду стрельнуть в Бальдра.
ОДИН ИЗ БОГОВ: Куда ему, он и в быка попасть не сможет, а не то что в худого Бальдра.
ЛОККИ: Будьте снисходительны, боги. Хёд ведь тоже хочет позабавиться.
Поет тетива, остроконечная стрела пронзает незащищенную грудь Бальдра и впивается в его слабое юношеское сердце… Бальдр отправляется в Хель. Эпоха Гибели богов начинается. Все окутывается густым туманом….

Экран заливает алая кровь. Все уходят, на сцене остается лежать убитый Бальдр.

Явление четвертое
На сцене появляется рыжебородый человекпо фамилии Сысько. Он одет в костюм троечку, в руках трость. Он подходит к лежащему на сцене Бальдру-Константину, помогает встать и ведет его к столику. По дороге с Константина спадает царственный плащ, и он становится обыкновенным студентом. На экране вид рюмочной или захудалого кафе с пьяными рожами за соседними столиками.
СЫСЬКО: Что ж вы так напились, молодой человек?
ОБРУЧНИКОВ: Да не пил я, просто оступился, упал и потерял сознание. Болен я, понимаете.
СЫСЬКО: Понимаю, я все понимаю. Вы сильно устали, вам следует немного отдохнуть и расслабиться. У меня за городом есть небольшой домик, нельзя назвать его дачей, но садом-огородом называть язык не поворачивается. Знаешь, я не любитель ковыряться в земле. Сажать картошку, выращивать в теплице помидоры, я как-то не люблю, это же добровольное рабство. На моей фазенде ничего не растет, кроме аккуратно постриженной травки. В центре я выкопал огромный водоем, как в американских видиках, с бетонным дном и вышкой для ныряния, рядом с бассейном небольшая банька. Банька сделана добротно, по-русски, не люблю я эти сауны, эти потогонялки. Толи дело пропарится в русской парилке с березовым веничком. А-а-аах… в бассейне охладишься — и годы с плеч долой. Знаешь, когда из бассейна опять в парилку влезешь, такой слоенный пирог получается, внутри жар, кожа холодная, а вокруг около восьмидесяти, я даже градусник в парилку повесил, для контроля. Друзья, которые у меня бывают, говорят: «У тебя Юрий Михайлович»… (протягивает руку Константину) Юрий Михайлович…
ОБРУЧНИКОВ: (пожимая руку) Очень приятно, Костя.
СЫСЬКО: Мне тоже приятно… (слащаво улыбается) Друзья говорят: «У тебя, Юрка, не банька — а предбанник в рай». Когда мы с тобой поближе познакомимся, ты по-настоящему поймешь, что такое доподлинная приятность. А езжу я на дачку на тачке. У меня старенькая «Волга», знаешь, такие были, «ГАЗ-21» — зверь, а не машина. Врубишь музЫку на всю катушку, несешься по автостраде и предвкушаешь блаженство, да в моей баньке не только членам правительства можно мыться, но и лицам королевских кровей. Эх, Костик, знаешь, а я бы с тобой прокатился бы с ветерком на мою дачку, ты бы познал, что такое настоящая мужская… компания, с горячей банькой да холодным пивком опосля парилки. Это же верх блаженства… Откинешься на спинку кресла и кумекаешь, ежели смерть когда-нибудь коснется меня своим холодным крылом, то хорошо бы в этот момент, когда ты полностью расслаблен, душа еле держится в распаренном теле — дунь и сама отлетит.
Наклоняется к Константину.
Знаешь, какие у меня на даче угощения, эти говянные пельмени — не та, пища, которую должен вкушать такой человек, как ты.
ОБРУЧНИКОВ: (испуганно) А какой? (в сторону) Я, конечно, слышал о педерастах, но мне даже в голову даже не приходило, что одному из «гомиков» глянется моя костлявая задница…
СЫСЬКО: (взяв руку Кости в свои ладони) Ну, знаешь, ты конечно не красавец, но есть в тебе какая-то искра божья, талант, он прямо так и выпирает, его не скроешь. Только настоящий мужчина, может по-настоящему оценить красоту другого мужчины. Что могут эти жалкие сучки, погрязшие в разврате?..
ОБРУЧНИКОВ: (освобождая руки) Это вы про кого?
СЫСЬКО: (пододвигаясь ближе) Про женщин, про это похотливое племя, которые толком ничего не понимают в мужской любви, им нужно только их тело и деньги. А мужчина любит другого мужчину, прежде всего за душу, а физическая близость…
Обручников кашляет, его лицо заливается румянцем.
…физическая близость, это не самое главное в мужских отношениях, прежде всего духовное единение, а уж потом плоть… Ты, знаешь, после баньки тело человека сбрасывает с себя грязь грехов, кровь очищается, прямо видно, как она пульсирует в сонной артерии, так бы прокусил бы и пил, и пил бы…

ОБРУЧНИКОВ: (в сторону) Может быть, это вовсе не «голубой», может быть, он законспирировавшийся вампир, который под видом гомосексуалиста, заманивает жертвы на дачу, а там выпивает кровь… То-то он говорит про предбанник в рай, конечно же, он – вампир, у меня где-то в кармане есть зубок чеснока, надо сунуть ему под нос, я слышал, они этого боятся, как черт ладана.


Лезет в карман за чесноком, вынимает его и незаметно кладет на стол. Сысько, узрев сие действо, усмехается и, кивнув, как бы в знак благодарности, сует его в рот и разжевывает.
…Знаете, мне пора…
СЫСЬКО: Погоди, я тебя так просто не отпущу (хватает за рукав). Знаешь, Константин, есть люди, которые рождены защищать, а есть, которых надо защищать. У тебя на лбу написано, что тебе нужОн сильный покровитель. Если ты не найдешь такого человека, долго на этом свете не проживешь… Ты подумай на досуге, я готов стать для тебя таким человеком.
Сысько вынимает из кармана голубоватую визитку и дает Константину. Взяв визитку, Константин пытается уйти, но Юрий Михайлович нежно трогает его за ладонь и, взяв ее в свои руки, начинает ласково поглаживать.
Зря ты не хочешь слушать меня, Константин, когда-нибудь ты узнаешь о своем истинном предназначение и ужаснешься, как ужасна твоя планида, как высока плата за твои прегрешения.
ОБРУЧНИКОВ: Да я еще не успел обстоятельно нагрешить.
СЫСЬКО: В этом воплощение да…
ОБРУЧНИКОВ: А что, разве было другое воплощение?
СЫСЬКО: Конечно, такие, как ты, живут на Земле вечно и вечно умирают в самый не подходящий момент.
ОБРУЧНИКОВ: Что-то я не пойму о чем это вы?
СЫСЬКО: А все о том, что тебе нужен сильный покровитель, который бы защитил тебя от насильственной… (запинается) …от ударов судьбы…
ОБРУЧНИКОВ: Я обдумаю ваше предложение…
СЫСЬКО: Буду ждать вашего звонка.
Сысько уходит со сцены.

Явление пятое
На заднем экране вид тропического леса. Слышится грубый мужской голос: «Бра-аат, браа-ат, поди сюда!». Белокурый пастух Авель с посохом идет на зов. На качелях сидит черноволосый молодой человек Каин. Его крупные грубые черты лица изуродованы многочисленными, преждевременными морщинами, делающими безобразным его, и без этого, некрасивое, узколобое лицо, заросшее на щеках густой многодневной щетиной. Мордоворот сидит и жует огромное красное яблоко, откусывая маленькие кусочки кривыми, пожелтевшими зубами.
АВЕЛЬ: Чего звал?
КАИН: Яблочка не хочешь (резво соскочив с валуна, приближается к брату). Я сегодня беседовал с Богом. И вот что он мне говорил…
АВЕЛЬ: (качая головой) Брат мой, во-первых, вряд ли Он захочет с тобой беседовать, во-вторых, о чем можно с тобой говорить?
КАИН: Слушай, надоели мне твои под… ковырки. Если бы ты не был моим братом, в чем очень сомневаюсь, я бы давно тебя убил.
АВЕЛЬ: Ты сомневаешься, что я — твой брат. Ты полагаешь, что твоя и моя мать могла изменить нашему отцу? С кем?! В округе на ближайшие четыре, пять световых лет ни одной мужской душонки.
КАИН: Но есть животные, например, обезьяны. Ты, когда нет под рукой сговорчивой сестрицы, чай, и овечкой не брезгуешь.
АВЕЛЬ: Что за непристойное пустословие!
КАИН: Хватит из себя праведника корчить… Ненавижу, так бы тебя, противного, и убил.
АВЕЛЬ: Тебе еще представиться такая возможность…
КАИН: Что за недвусмысленные дурацкие намеки, брат?
АВЕЛЬ: А никто и не намекает, все и так знают, что ты для того и родился, чтобы убить меня.
КАИН: С этакой каиновой печатью на челе…
АВЕЛЬ: Да, ты очень близок к истине, тем более, сам только что говорит, что жаждешь пролить мою невинную кровушку.
КАИН: Это же я так, без злобы…
АВЕЛЬ: Я тоже… так что же тебе поведал Бог, чего звал ты меня, зачем оторвал от будничной работы?
КАИН: Пасти овец? И это ты называешь работой? А попробуй-ка, братишка, землицу обрабатывать. Когда ее, земелюшку, от камней-валунов да корней-коряг очистишь, вспашешь да семена посеешь, а потом долгие дни будешь оберегать слабые, беззащитные ростки от палящего солнца, диких животных и твоих бестолковых баранов — вот тогда ты поймешь, что такое настоящий труд!
АВЕЛЬ: Любой труд почетен!
КАИН: Да, но Наш Бог благоволит только пастухам и нищим оборванцам, просящим подаяние на каждом перекрестке...
АВЕЛЬ: (ухмыляясь) Где ты видел нищих?
В это время из-за поворота появляются два жалких оборванца. Первый из них, высокий неоперившийся юнец с хорошо развитой мускулатурой и редкой рыжеватой бородкой на квадратном лице слеп. Он цепко держится правой рукой за хрупкое плечо маленького хромоногого босяка, длинными паучьими руками, державшегося за увесистый деревянный посох. Хромой попрошайка, то и дело зыркает исподлобья маленькими, озлобленными глазками и кашляет. Его сухой, продолжительный кашель больше похож на самодовольный и презрительный смех. Нищие расторопно следуют мимо братьев, оставив младшего из них в идиотическом недоумении, к немалой радости старшего.
АВЕЛЬ: Откуда они здесь, ведь на Земле только три мужчины: ты, я и наш великодушный отец, если не брать в расчет младенца Сифа?
КАИН: В будущем их будет предостаточно, чай, оттуда-то и случайно забрели эти два христарадника в наше дремучее прошлое. Ты лицезрел, брат, как торопко они покинули поляну, уразумев, что туточки им ловить нечего… Голоштанная богомерзкая мразь, тьфу… Все эти ничтожества, воистину говорю я тебе, братишка, произойдут от дурного семени этого ублюдка Сифа…
АВЕЛЬ: Сиф — не дурной, он еще маленький. Как ты можешь так непристойно говорить о нашем брате?!
КАИН: Маленький, а уже дурной. Хорошее потомство оставит он! Мужеподобные существа, кои родятся от него, будут большими и тупыми, как этот прошедший здесь пустоглазый бугай. А ты что не спешишь произвести потомство?
АВЕЛЬ: (отведя глаза в сторону) Не могу я, брат, сожительствовать с сестрой! У меня рука не поднимается…
КАИН: Причем чем здесь рука? Для сотворения потомства нужна сила не рук, а… впрочем, одному из твоих предков, бараньему пастырю, однажды руки заменят женщину. А другой голубоглазый царь, будет полюбовничать не только с женщинами, но и с мужчиной…
АВЕЛЬ: Какой ты похабник и бахвал, что-то измыслил про какого-то голубого царя… Ты, что ли, способен предвидеть грядущее?
КАИН: Во-первых, не голубого, а голубоглазого, хотя ты недалек от истины. Во-вторых, я способен не только предвидеть грядущее, но бывать там. Ты тоже можешь, но пока об этом, по своей молодости и глупости, не ведаешь… Тысячи, миллионы людей, рожденные позже нас, не способны разобраться даже в настоящем. И только мы, избранные люди, полубоги, нет! сверхчеловеки, кои намного выше и мудрее Богов, ибо, многократно рождаясь в разных обличиях, странах, и прошедшие через многотысячные рождения и смерти, постигли все несовершенство физического конца, и безукоризненность духовного начала. Я уже прошел через многие лишения и многократную гибель не только тела, но и некой части бессмертной во многих аспектах человеческой ДУШИ. Но, при каждом вочеловечении, напрочь забывал о прожитом. Пока мой сверхчеловеческий разум мой не смог закрепить, где-то на уровне подсознания, весь мой душевный и физиологический опыт предыдущих перевоплощений… Бог поставил маленький блокиратор, чтобы мы не помнили наши прежние воплощения…
АВЕЛЬ: Не понимаю, о чем ты говоришь, какой блокиратор? Ты будто лишился ума…
КАИН: Ты близок к истине, как и к своему концу…
Старший брат прекращает разговор. Пройдясь вдоль берега ручья, он кидает в ручей плоские камушки.
КАИН: (про себя) Зачем Бог избрал меня в качестве вечного Палача, Великого Экзекутора? Неужели только проведя умерщвление, можно доказать всему неправедному миру, что в спешке угробленный праведник, достоин большего уважения и поклонения, чем то, что горемыка имел при жалкой земной жизни?..
Авель, немного постояв и, подходит к брату и садится рядом.
АВЕЛЬ: Слушай, брат, терпеть ни могу твою привычку не заканчивать начатое… Что же тебе поведал Яхве?
КАИН: (громко смеясь и брызгая вонючей слюной прямо в лицо брату) Он говорил мне, что тебе пора в будущее…
АВЕЛЬ: Зачем? Мне и здесь неплохо…
КАИН: Там тебя ждет очередное заклание, только на этот раз в роли агнца будешь ты…
Выхватив остро отточенный кривой нож, черноволосый ударяет широким лезвием по горлу своего брата, вытерает кровь о кожаный сапог и неторопливо идет в горы.
КАИН: Такова воля Бога. Зло и добро существуют в противовес друг другу, мы никогда бы не узнали, что есть день, если бы не было ночи. Только пройдя через смерть, мы можем оценить все величие жизни. Только, протянув ноги, можно тешить себя надеждой на воскрешение!
Черноволосый мужчина скрывается в кустах.

Спустя некоторое время, из-за холма, возле которого еще недавно восседал на валуне братоубийца, выходят две молодые девушки. Мария — красивая девушка с ангельским личиком в свободном белом платье говорит, склонившись к своей спутнице и указывая на бездыханное тело бедного юноши с перерезанным горлом
МАРИЯ: ОН сделал свое дело…
Магдалена — девушка с вьющимися локонами шелковистых темно-каштановых волос, грациозной походкой идет к убитому. Магдалена с деловым видом опытного патологоанатома осмотрев убиенного и потрогав пульс на запястье, хладнокровно говорит.
МАГДАЛЕНА: Профессиональная работа, Экзекутор знает свое ремесло на ять.
МАРИЯ: Надо сообщить, что дело сделано…
МАГДАЛЕНА: Они уже были здесь, и, думаю, скоро сами сюда наведаются!
МАРИЯ: Ну, а я что говорю, эти вороны сами скоро сюда прилетят…
МАГДАЛЕНА: Если у Сифа не будет детей, то весь будущий человеческий род начнется от братоубийцы…
МАРИЯ: Веселенькое начало истории человечества…
МАГДАЛЕНА: Но я слышала, что от Сифа родятся твердолобые мужики, а от Экзекутора пойдут мудрые женщины.
МАРИЯ: Теперь понятно, почему у женщин иной раз чешутся руки, держащие столовый нож, когда они со своими пустоголовыми мужиками собачатся.
МАГДАЛЕНА: Слушай, надо бы схоронить убиенного…
МАРИЯ: (разводя руками) Ничего не выйдет… Пока его отец жив, земля будет его выталкивать, как вода выталкивает дерьмо, упавшее в нее…
МАГДАЛЕНА: Так что ему еще сотни лет тут валяться и смердеть, ведь его родитель загнется в девятьсот тридцать лет…
МАРИЯ: Девятьсот тридцать лет! Ну, ты и загнула.
МАГДАЛЕНА: Так в Писании сказано.
МАРИЯ: Так ведь, они счет ведут по лунным месяцам, что не месяц, то год. Так что твои девятьсот тридцать… (прищурив левый глаз, морщит гладкий красивый лоб, производя в уме какие-то хитромудрые вычисления) …девятьсот тридцать умножаем на двадцать девять с половиной лунных дней и делим на триста шестьдесят пять, итого это будет: семьдесят восемь привычных лет с дробью.
МАГДАЛЕНА: Слушай, достала уже со своими вычислениями, пошли отсюда. Пусть сами разбираются: когда им умирать? кого рожать? и сколько валяться в грязи и смердеть?..
МАРИЯ: А что нам с Йешу теперь делать — мы же опять не смогли воспрепятствовать…
МАГДАЛЕНА: Не волнуйся, это не последний случай…
Явление шестое
На экране появляется вид набережной какого-то курортного города. На сцену выходит высокая светловолосая девушка — Мария, она подходит к Обручникову и трогает его за плечо. Тот пугается.
МАРИЯ: Ви ест мистер Обручников?
ОБРУЧНИКОВ: Да, в некотором роде…
МАРИЯ: Я — ест представител английской телекомпании «British Broadcasting Corporation», I want… я бы желаль… кхотела преобрест у,,, you, mister Обручник, all rights… права на прокат yours… вашего тэлефилма «Уснувшие в Армагеддоне» в Штатах.
ОБРУЧНИКОВ: Вы не шутите?
МАРИЯ: Of course, шутю! Костя, неужели ты не узнал меня, несравненную исполнительницу главной роли в твоем шедевральном фильме.
ОБРУЧНИКОВ: (узнает девушку) Маша?! Какими судьбами?

МАРИЯ: Да вот, слышала, что ты закончил монтаж фильма, и потому я просто сгораю от любопытства…


ОБРУЧНИКОВ: Хорошо, ты будешь первой, кто увидит мой фильм. И как ты додумалась, так разыграть меня?
МАРИЯ: А, по-твоему, красивые блондинки имеют ограниченные умственные способности?
ОБРУЧНИКОВ: Нет, я так не думаю…
МАРИЯ: Знаешь, может быть когда-то я была красивой пустышкой, но прошли годы. А они у одних берут свое, другим свое отдают. То есть, чем больше человек живет на земле, тем чаще он умнеет…
ОБРУЧНИКОВ: А что, ты уже долго живешь?
МАРИЯ: А то ты не знаешь?
ОБРУЧНИКОВ: Нет… А что я должен знать?
МАРИЯ: Придет время…
ОБРУЧНИКОВ: Ты не первая об этом мне говоришь… Какое время придет, и что я должен буду узнать?
МАРИЯ: Я этого еще сама не понимаю. Знаешь, иногда мы в жизни совершаем такие ошибки, я бы сказала, роковые ошибки, за которые приходится расплачиваться до конца жизни, а иногда и жизни не хватает, приходится нарождаться вновь и вновь, пока вина не получит абсолютной сатисфакции…
ОБРУЧНИКОВ: Значит, я в предыдущей жизни совершил просчет, за который должен понести наказание в этой…
МАРИЯ: Ты удивительно догадлив, только я и мои друзья до сих пор не могут постичь какое, и как помочь тебе это наказание избежать.
ОБРУЧНИКОВ: Зачем вам это надо?
МАРИЯ: Это наш крест и нам его нести, пока наша вина не сойдет на нет… А сегодня я уполномочена открыть тебе всю правду. Но только есть одно но… Все, что я тебе сейчас скажу, ты забудешь, сразу же, как только я закончу говорить…
ОБРУЧНИКОВ: Зачем тогда это говорить? И потом, это невозможно?
МАРИЯ: Для меня нет ничего невозможного…
ОБРУЧНИКОВ: Кто же ты такая?
МАРИЯ: Это неважно. Но я — не человек… Ты можешь смеяться, можешь мне не доверять. Но у меня нет никаких своекорыстных планов обманывать тебя. Для пущей убедительности, я бы могла открыться тебе, назваться, но ты все равно ничего не поймешь, а если и поймешь, все равно скоро забудешь абсолютно все…
ОБРУЧНИКОВ: Ты не ответила, зачем тогда затевать весь этот сыр-бор, зачем о чем-то со мной говорить, если я сразу же забуду все слова, кои ты мне доверишь?
МАРИЯ: Мне нужно согласовать с тобой одно важное решение.
ОБРУЧНИКОВ: То есть соблюсти все формальности…
МАРИЯ: (дотрагивается рукой до плеча Кости) Ты правильно все понял... (серьезно) Так вот, Константин, тебе предстоит тяжкий и обстоятельный выбор: или ты будешь жить, как прежде, писать в стол, снимать на полку, без всякой надежды на то, что это когда-то найдет своего зрителя или читателя; или ты умрешь в рассвете сил через полтора года. Но твоя смерть станет для всех полной неожиданностью, и все то, что ты создал и еще успеешь создать за оставшееся время, станет достоянием всего человечества. Твое имя будет у всех на устах. Согласен ли ты умереть в двадцать четыре с небольшим года, дабы обрести бессмертие?
ОБРУЧНИКОВ: А по-другому нельзя, чтобы можно было стать великим в ближайшее время, а умереть лет через …дцать?
МАРИЯ: Нет, сам понимаешь за все надо платить.
ОБРУЧНИКОВ: Не слишком высока ли плата?
МАРИЯ: Мы не на базаре, чтобы торговаться такими вещами. В конце концов, я не настаиваю, ты можешь продолжать жить как прежде, но ни одно твое произведение никогда не увидит свет, как бы отчаянно ты этого не вожделел…
ОБРУЧНИКОВ: То есть, как я соображаю, ты мне предлагаешь в обмен на жизнь — всемирную известность и славу. Но, сыграв в ящик, ведь я никогда уже не узнаю — сдержала ли ты свое обещание или нет?!
МАРИЯ: Никогда.
ОБРУЧНИКОВ: А ответь мне, бес, что ждет мою бессмертную душу после смерти: Геенна Огненная или Райский сад?
МАРИЯ: Этого я тебе не могу сказать, как не в праве открыться, кто я есть на самом деле. Но я не бес…
ОБРУЧНИКОВ: Кто тогда? Ангел?!
МАРИЯ: Бес, ангел, все эти понятия выдуманы людьми, и они не совсем соответствуют истине.
ОБРУЧНИКОВ: Хорошо, дева Мария, я согласен. Только одна маленькая просьба, а нельзя ли мне оставить в памяти всего одно малюсенькое воспоминание о нашей беседе.
МАРИЯ: Какое, собственно?
ОБРУЧНИКОВ: Что я умру летом позаследующего…
МАРИЯ: Зачем тебе это? Ведь прелесть жизни человека заключается в том, что он не знает, когда конкретно умрет, завтра или через 120 лет… Живет такой человечишка, радуется горькой жизни или печалится частым неудачам, строит громадные планы на туманное будущее или подводит промежуточные итоги, а его (хрясь!) тюкает инфаркт или разбивает паралич — и все… Нет человека — нет никаких, тебе, проблем; нет никаких, тебе, радостей…
ОБРУЧНИКОВ: Ты очень убедительна. Я всецело с тобой согласен! Но мне обязательно надо знать, что я обречен. Ведь только располагая этой горестной информацией, я успею свершить как можно больше дел, за оставшиеся мне в этой жизни считанные часы…
МАРИЯ: Хорошо, что-нибудь придумаем. Например, во сне тебе присниться, что скоро ты умрешь, а потом какая-нибудь цыганка подтвердит твои опасения…
ОБРУЧНИКОВ: Ладно, пусть, хотя бы так. Только скажи мне, все равно это я скоро забуду, кто убьет меня?
МАРИЯ: Хотя мне нельзя об этом тебе говорить, но тебя убьет, как много раз до этого он профессионально делал, твой друг, твой брат, твой отец, твой сын или просто сердобольный римский воин, у него много ипостасей…
ОБРУЧНИКОВ: Не говори загадками, кто это?
МАРИЯ: В этом воплощении его зовут: Алексей Катин.
ОБРУЧНИКОВ: Лёха?
Обручников теряет сознание и падает головой на стол. Мария проводит рукой по его волосам
МАРИЯ: А теперь… ты все забудешь…
Мария уходит со сцены, в это время с другой стороны к скамейке спешит Алексей Катин.


Явление седьмое

Константин отрывает глаза и почему-то потирает затылок, будто он болит после удара чем-то тяжелым. Видит рядом с собой друга.
КАТИН: Что-то ты неважно выглядишь, что ли вчера перебрал чуток? Рассказывай, приятель, как у тебя дела? Али теперь, когда вы сняли известный фильм, вы считаете ниже своего достоинства разговаривать с простым смертным? Ну, пророк Илия, что новенького поведаешь ты нам грешникам, скоро ли грядет Страшный Суд?
ОБРУЧНИКОВ: Брось нести ахинею, тут все намного серьезней, чем ты подозреваешь.
КАТИН: Хорошо, рассказывай все, а мы уж как-нибудь разберемся...
ОБРУЧНИКОВ: Понимаешь, в жизни любого человека бывают случаи, когда обстоятельства становятся выше нас. Человек не способен, при всех своих талантах и возможностях, обратить некоторые, подчас роковые изменения в своей судьбе, в частности это касаемо жизни и смерти, впрочем, и любви тоже.

Слушай, мне кажется, что я способен кого-либо убить, ради себя, тебя…


КАТИН: Это ты брось. Ты ведь человек, а не скотина, которая безропотно идет на убой…
ОБРУЧНИКОВ: Не лезь ко мне в душу и без тебя гадко...
КАТИН: Хорошо...
ОБРУЧНИКОВ: Что-то хреново мне дружище, будто скоро я должен буду умереть, слушай, закурить не дашь?
КАТИН: Дам…
Катин протягивает открытую пачку, Обручников, вместо того, чтобы взять одну сигарету, выхватывает всю пачку
ОБРУЧНИКОВ: Мне тут весь день сидеть…
КАТИН: А вообще, объясни мне, чего ты тут делаешь?
ОБРУЧНИКОВ: Ты, брат, не поверишь, как в том анекдоте, трамвая жду... точнее сказать, поезда…
КАТИН: Поезда... в лесу? Да здесь даже рельсов нет.
ОБРУЧНИКОВ: Рельсов нет, а остановка в наличии.
КАТИН: А как, собственно, ты здесь оказался? Ты же в городе оставался на практике...
ОБРУЧНИКОВ: Так точно. Сижу я на скамеечке, курю сигаретку, а тут ко мне подсаживается рыжеволосая девушка и молвит вкрадчиво: «А давненько ли ты видит своего товарища Катина?»

«Не так чтоб давно... но порядочно... сегодня какое?.. 31 июля, так, значит уже 33 дня и 32 ночи.» — ответствую я, а она мне так с подковыркой: «Я могу посодействовать...»

Я говорю ей: «Скоро он и сам в город вернется, чего мне забегать вперед поезда, да и больно-то мне надо его видеть...»
КАТИН: Вона ты как...
ОБРУЧНИКОВ: Да, что ты, обиделся что ли? Шучу я...
КАТИН: А что она?..
ОБРУЧНИКОВ: А она говорит: «Приходи в полночь в парк на остановку «Гастроном» и жди поезда...»

Говорит мне, что передать и будто растворилась.

Я глаза протер, думаю: «Какая фигня приснилась, должно полагать, переработал сегодня...»

Идет я, шутки ради в парк, сел, да и закемарил, как ямщик на облучке, а очнулся, по сторонам оглядывается, батюшки светы, а остановка-то вместе со мной в дремучем лесу оказывается.

Вот так я и сижу, как идиот, да поезда поджидаю, будто бы и взаправду он придет. Идти куда-нибудь ночью совсем не хочется, сижу, дремлю, мыслю: «К утру, блин, либо рельсы проложат, либо проснусь, либо ты придешь... Оказалось, к сожалению, третье...
КАТИН: Ты что ли мне не рад?
ОБРУЧНИКОВ: Рад, известное дело, но лучше бы я проснулся... Слушай, Лёха, какой ты странный человек? За два последних года с тобой столько приключилось, на десять жизней хватит, а тут еще и со мной чудеса твориться начали. Пора с тобой кончать...
КАТИН: Не ты первый желаешь моей погибели...
ОБРУЧНИКОВ: Да нет, я не желаю тебе смерти, я просто хочу, чтобы все твои приключения благополучно закончились, а ты стал таким же, как был до всего этого... нормальным...
КАТИН: А сейчас я не нормальный что ли?
ОБРУЧНИКОВ: А что ли ты этого не замечаешь? У меня такое ощущение, что пришел сюдя, чтобы меня убить…
КАТИН: Может быть…
Молодые люди замолкают.
ОБРУЧНИКОВ: (нарушая тишину) Может быть еще покурим.
КАТИН: А не много будет?
ОБРУЧНИКОВ: А ты предлагаешь какое-то другое занятие… Может быть, через час другой придет смертный час. Так что не жилься, а дай, жмот, хоть накуриться перед смертью, раз не получается надышаться...
КАТИН: Да я не для того послан, чтобы тебя живота лишать...
ОБРУЧНИКОВ: А кто тебя знает.
КАТИН: Мне тоже почему-то кажется, что кому-то из нас сегодня не поздоровиться…
ОБРУЧНИКОВ: Что болтаешь-то?
КАТИН: Да нет, мил друг, это не болтовня, к сожалению…
ОБРУЧНИКОВ: Блин, не поверишь же... Эта рыжая говорила мне, когда подъедет поезд, чтобы я садился в шестой вагон... А там...
Костя смеется.
КАТИН: Что там? Слушай, тут такие дела творятся, а ему смешно...

ОБРУЧНИКОВ: Да не так, чтобы очень смешно, это у меня, наверное, на нервной почве, нервишки никуда...


КАТИН: А думаешь у меня как стальные канаты, короче или ты мне договариваешь, безо всяких ухмылок и смешков или я тебя... за себя не ручаюсь. А потом, про какой ты мне поезд гонишь, ежели остановка трамвайная?

ОБРУЧНИКОВ: Слушай, а ты прав… Только с каких пор ты стал все схватывать на лету? А и потом не все равно трамвай ли, поезд ли — факт что ни тот, ни другой здесь появиться не может, в силу отсутствия рельсов…


КАТИН: Ну, рельсы это для них не проблема…

ОБРУЧНИКОВ: Для кого?


Не успевает Алексей ответить на заданный вопрос, как треск и сверху на сцену падает девушка на парашюте.

Явление восьмое
Константин и Алексей подбегают к девушке и пытаются освободить ее от парашюта.
ОБРУЧНИКОВ: (цитируя классика) «Откуда ты, прекрасное дитя?»
АЛЛА: (говорит нараспев высоким, звонким голоском, указав пальцем тонким и длинным пальцем куда-то наверх) Оттуда…
ОБРУЧНИКОВ: Я так и думал, я давно подозревал, что однажды за мной прилетят пришельцы из иных миров, чтобы вступить в контакт с земной цивилизацией, избрав меня как наимудрейшего для этой почетной цели…
АЛЛА: (передразнивая Костю) Сколько пустых и глупых слов, наимудрейший. Просто меня ветром занесло в этот глухой лес. Скажи спасибо, что голову тебе не пробила…
ОБРУЧНИКОВ: Спасибо, надеюсь, ты не поранилась… (протягивая девушке руку) Костя, а этого паршивца (кивает на Катина) зовут Алексей, он как бы мой друг.
АЛЛА: Алка…
КАТИН: (бубня под нос) Алка – Алкестида…
ОБРУЧНИКОВ: Чего обзываешь, такую красивую девушку.
КАТИН: (бубня под нос) Дурак ты Обручников, легенды и мифы читать надо.
ОБРУЧНИКОВ: А ты объясни, зачем сразу дураком называть.
КАТИН: Жил когда-то в греческой Фессалии царь города Фер по имени Адмет. Ничего особенного он из себя не представлял, если бы не одно но. Богини судьбы, дочери ночи Мойры, повинующиеся одному только Зевсу, обрекли этого царька на раннюю смерть.
Мимическая группа изображает рассказываемое Катиным. На заднем экране виды Греции.
Вот как это все было. Когда сын Зевса и Лето олимпийский бог Аполлон за убийство циклопов был наказан отцом и осужден пробыть целый год в услужении у простого смертного, то выбор пал на Адмета. Именно у него Аполлон пас овец, а Адмет, не ведая, что это олимпийский бог, относился к своему батраку подобающим образом, даже, если можно так выразиться, с почтением. За это Аполлон помог ему жениться на Алкесте или Алкестиде, ну, в общем, Алке…
ОБРУЧНИКОВ: И конечно на роль Апполона ты выбрал себя.
КАТИН: Но не с твоей же внешностью быть Аполлоном.
АЛЛА: Не ссорьтесь, я не за кого из вас замуж не собираюсь, ни за Адмета, не за Аполлона.
КАТИН: Да никто и не собирается на тебе жениться. Я просто вам легенду рассказываю. Так вот. Но Отец Алкестиды тоже, как потом выяснилось царь, иначе и могло быть, согласился отдать дочь Адмету, если тот приедет на свадьбу в колеснице, запряженной львом и вепрем… Сейчас отец требует, чтобы жених прикатил на мерседетом шестисосе или накрайняк на лимузине, но тогда в Древней Греции были другие нравы. Ну, так вот, Аполлон помог Адмету выполнить эту дурацкую прихоть царя Пелия, и бракосочетание состоялось. Но беда, обрадованный Адмет запамятовал принести жертву богине Артемиде, а та, мало того, что была обидчивой женщиной, она была еще и злопамятной богиней, именно она и подговорила богинь судьбы Мойр укоротить нить жизнь забывчивого царя на несколько сантиметров-лет…
АЛЛА: Вот так и надо поступать с вами мужиками, чтобы не забывали о нас…
ОБРУЧНИКОВ: Тогда бы и мужиков на земле не осталось…
АЛЛА: А много ли вас надо, одного петуха на десяток курочек за глаза хватает…
КАТИН: Что — верно, то — верно… А не обидно было бы делить мужика с другими…
ОБРУЧНИКОВ: Ты не отвлекайся, взялся за гуж, так рассказывай… муж…
КАТИН: Так вот, все тот же Аполлон как-то столковался с Мойрами, что те отсрочат царскую смерть, если найдется человек согласившийся сойти в Аид вместо Адмета. Прознав об этом, Адмет, не мешкая ни минуты, пускается на напрасные поиски такого человека. Но никто, ни любящие престарелые родители, ни нищие оборванцы, никто не хочет поменяться с ним судьбой. И тогда накануне гибели супруга царя Алкестида соглашается заменить его в царстве мертвых, посчитав, что ее муж и царь, оставшись в живых, сможет лучше обеспечить достойное будущее ее детям…
АЛЛА: А откуда у нее дети, если она — это я, а замуж я пока не собираюсь…
КАТИН: Речь не о тебе, а о настоящей Алкестиде… А дети, естественно от этого… (кивает на Обручникова) От Адмета. Ведь о будущей смерти он узнал не сразу после свадьбы, чай, за это время супруги успели настругать пару-тройку детишек.
ОБРУЧНИКОВ: И чем все это дело закончилось?
КАТИН: По ранней версии, Геракл, навестивший дом Адмета, отбил Алкестиду у ангела смерти, а по более поздней версии мифа, богиня царства мертвых Персефона, супруга Аида, умиленная силой супружеской любви Алкестиды, вернула ее мужу, при этом сделала ее более прекрасной и привлекательной, чем та была до смерти…
ОБРУЧНИКОВ: А ты бы, Алка, смогла бы сойти в Аид вместо, скажем, меня?
АЛЛА: А тебе что ли предречена ранняя смерть…
ОБРУЧНИКОВ: (вздыхая) Кто знает… Но я просто так спрашиваю, мне интересно знать твое мнение…
АЛЛА: Во-первых, Костя, я еще не твоя жена, во-вторых, у нас нет детей. И, в-третьих, ты только не обижайся, но наверно я бы не смогла, даже если бы любила тебя. Любовь — любовью, а хочется и самой пожить, тем более еще неизвестно, что ждет за порогом смерти, да и сейчас нет Гераклов, способных победить смерть…
КАТИН: Ты не согласилась бы даже ради собственных детей?
АЛЛА: А что дети? Сейчас, ребятки, наступили иные времена, и матери в наш век легче поднять детей и поставить их на ноги, чем это было в Древней Греции…
ОБРУЧНИКОВ: Возможно, ты права, но какая красивая легенда о самопожертвовании во имя любви…
АЛЛА: А, по-моему, глупая… Какая-то она скучная и несовременная…
КАТИН: Но почему?
Девушка собирает парашют и собирается уходить.
ОБРУЧНИКОВ: А ты что ли уже уходишь?
АЛЛА: А что, ты мне предлагаешь остаться жить в этом лесу?
КАТИН: Сейчас приедет поезд, и мы поедем в город на паровозе…
Слышится какой-то гул, и скрежет. На заднем экране возникает картина прибывающего поезда.
АЛЛА: Нет, вы ребята, точно сумасшедшие, откуда в этой глуши поезд, тут даже и рельсов нет.
ОБРУЧНИКОВ: Будут…
АЛЛА: Ну что, поехали…
Троица делает вид, что садится в поезд. Поезд уезжает.

Явление девятое
На экране появляется вид зимнего леса. На сцену выходит молодой человек. Это Дантес, радом с ним высокий рыжебородый секундант. Январский принизывающий насквозь ветер, пытается наглым образом залезть под длинную шубу, в кою Жорж все время кутается. Соперник по непонятным причинам задерживается и, чтобы чем-то занять себя, молодой человек пускается в пространные философские размышления. Можно на французском с синхронным переводом.
ДАНТЕС: Россия очень жестокая страна, она совершенно не приспособлена для жизни, особенно для жизни в ней иностранцев, выходцев из благопристойных государств. Здешние нравы, устои общества дикие, как в экзотической Азии. Географическое положение этого дикарского края таково, что он лежит на стыке двух культурных пластов Азии и Европы. Но если азиатское варварство и дикарство здесь присутствует в преогромных количествах, то до цивилизованной европейской цивилизации им, в смысле россиянам так же далеко, как до Китая пешком, несмотря на семимильные шаги, предпринимаемые правителями государства, начиная с россиянина Петра Великого и кончая немкой Екатериной Второй. В Англии уже пустили железную дорогу, а здесь до сих пор не отменено рабское, крепостное право!
(обращаясь к секунданту)
Однако к вечеру становится еще холоднее. Православное Крещение, славящееся своими трескучими морозами, уже давно прошло, а теплее не стало...
СЕКУДАНТ: А вы попрыгайте, авось помогнет…
Жорж, безуспешно пытаясь согреться, прыгает округ хилой березки. Но прыганье, притопывание и прихлопывание нисколько не помогает. Тут из кустов выходит хромоногий мужичек в коротком тулупе, у которого за пояс заткнут топор.
ДАНТЕС: Чего это ты барин здесь ошиваешься, чай, замыслил барский лес порубить? (взявшись за топорище) Я тя живо отважу по вечерам в лесу шастать…
СЕКУДАНТ: Тише ты, чего разгорячился, однако…
Завидев высокого, крепко сложенного мужчину, в руках коего были два заряженный дуэльных пистолета фирмы «Лепажа», мужичек спешно ретируется и скрывается в густых кустах. Жорж, пожав плечами, продолжает свои пространные размышления
ДАНТЕС: В какое дурацкое положение я попал. Меня, может быть, сегодня, впервые за все мои перевоплощения, убьют, а я прыгаю, как молодой козлик, тщась разогреть скованные холодом одеревеневшие члены...

Хотя, наверное, мне не суждено нынче погибнуть…

Кто я такой?

Жалкий, неимущий двадцатипятилетний французишка, волей судеб оказавшийся в Санкт-Петербурге — цивилизованной европейской столице варварского азиатского государства; великолепной и восхитительной по красоте дворцов и храмов и вопиющей и неприглядной по нравам и порядкам, здесь царящим.

В этом противоречивом городе, совершенно лишенным внимания и покровительства Небесного Вседержителя, равнодушно взирающего с небес на все безобразия и бесчинства, творимые здешними людьми. Не для того я приехал сюда за несколько тысяч лье, чтобы меня хладнокровно подстрелили, будто глупого вальдшнепа впорхнувшего из надежного укрытия прямо под роковой ружейный выстрел.

Я, на свою беду, родился в просвещенной благовоспитанной Франции; и когда из глубин подсознания до меня поднялось, дошло осознание моего истинного, весьма устрашающего «Я», а было это лет семнадцать, восемнадцать назад — признаюсь себе, я несказанно обрадовался и в той же мере опечалился.

В те достославные времена непревзойденный Наполеон I (Бонапарт) уже который год томился в итальянской ссылке на острове святой Елены. И я уже грешным делом начал подумывать, что сызнова был вызван из небытия для того, чтобы спровадить на тот свет Великого императора, ежели тот осмелится на очередную авантюрную, как в 1815 году, попытку реванша.

Я, питал надежду, что мне выпало право без колебаний убить опального императора, чтобы озабоченному человечеству не пришлось в очередной раз организовывать очередную битву при Ватерлоо; чтобы снова не пролилась кровь тысячи солдат.

Но я, к сожалению, сильно ошибся.

Вскорости, Великий Император скоропостижно скончался, оставив сей грешный мир и меня в ярком недоумении и душевном расстройстве.

Я так и жил без всяких явственных перспектив, пока каверзная судьба не забросает меня в эту варварскую во всех отношениях страну.

Вскоре, я познакомился здесь со многими талантливыми людьми и был поражен глубокой духовностью этих людей, безнадежно лишенных элементарных бытовых условий собственного существования.



А вот сегодня я должен убить одного из них. Дурацкая, все-таки, у меня должность, иной раз, я должен убивать симпатичных мне людей и даже близких родственников и друзей...
Удручающие раздумья молодого дуэлянта безыскусно прерваны. С подъехавших саней спрыгивает смуглый кучерявый человечек с большими нелепыми бакенбардами.
ПУШКИН: Eh bien, le monsieur, vous avez l'intention de battre avec moi?
СЕКУДАНТ: (переводит на русский) Драться, говорит, барин, будете…
ДАНТЕС: (на ломаном русском) С вас, месье, драться один удовольствие, а надраться совсемь другой…
ПУШКИН: Не до шуток, милостивый государь, к барьеру!
Занавес.

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница