Эйфория коллективизма на «ударной стройке». Генезис и поколенческие версии (пятидесятые-восьмидесятые годы). Фрагменты реконструкции. Вместо эпиграфа. «Рядом с палаткой стоял репродуктор. Утром в 6 часов он начинал: «Говорит Москва…»



страница4/5
Дата22.04.2016
Размер0.71 Mb.
1   2   3   4   5
Идеализм против идеократии В Братске, на первой же стройке без ГУЛАГа вместе с формированием коллектива обозначилось столкновение культивируемых коллективных ценностей с системой идеократии. В социальном идеализме, вообще, и в советском идеализме, в частности, содержится антисистемный потенциал – он в «работе над собой». На «великой стройке» самоутверждение, чувство солидарности, ощущение «передовой», «переднего края» легитимируют право на самостоятельность суждений по отношению к власти. Здесь распространена и поведенческая модель «беспартийного коммуниста» и позиция, которую можно назвать лояльностью. И то и другое предполагает дистанцирование от социальной системы. «Беспартийный коммунист» предъявляет системе в качестве критериев те ценности, которые официально провозглашаются и воспитываются. Позиция лояльности – законопослушание и часто даже социальная активность, но неприятие идеологической власти и предписаний, мотивированных конъюнктурой.

Не менее распространена была внешне противоположная жизненная позиция и линия поведения, которую обычно обозначали как «беспартийный коммунист». Если шестидесятники – это самоидентификация, прежде всего, художественной интеллигенции, а лояльность – позиция, право на которую была чуть ли не сословным статусом для научно-инженерной элиты, то «беспартийный коммунист» - идеальный тип, распространенный в самых различных неэлитарных средах. Конкретный человек, соответствующий данному типу, мог быть и членом партии, но словосочетание определяющее – оно подчеркивает, что человек, который искренне и принципиально пытается следовать в жизни нравственным и социальным идеалам, оказывается чужеродным правил игры и поведенческих моделей, ассоциирующихся с партией, данные идеалы декларирующей.

У нас нелёгкий характер, –

Мы ложь не прощаем людям,

Мы верим делам негромким,

А звонких не терпим фраз.

У нас счастливые судьбы, –

Мы знаем любовь и нежность.

В борьбе мы себя сжигаем

Во имя такой любви!

В тех строфах из песни Пахмутовой и Добронравова «Наша судьба», которые вынесены в эпиграф к статье, ясно слышится, как в идеологическую риторику битвы, жертвенного героизма и поступательного движения вмешивается интонация личностного вызова. Единственные названные противники – ложь и фразеология, то есть свойства идеологической риторики, которая теряет связь с содержанием, безразличны к жизненным смыслам произносимых слов. В эпиграф этот текст вынесен потому, что он предельно отчетливо выражает претензию советского идеализма к формально советскому миру, не устающему Феномен «беспартийных коммунистов» упоминается в характеристике поколения людей, рожденных в конце двадцатых-начала тридцатых, не только потому, что к этому поколению принадлежат авторы песни (впрочем, много близких по смыслу и пафосу строчек можно найти и у партийного Роберта Рождественского и беспартийного Евгения Евтушенко), но потому что позиция «беспартийных коммунистов» распространилась именно в данном поколении, Но на этом поколении не исчерпала себя.

Вот отчетливое выражение позиции «беспартийного коммуниста» из интервью Натальи Трубниковой, имевшей партийный билет и выполнявшей партийную работу, но четко отделяющую себя от партийного аппарата и партработников:



«Я допустим с трепетом относилась, отношусь всегда с понятием политической коммунистической партии, горком партии ...Но мне пришлось столкнуться с двумя горкомами партии, один на Урале, а другой в Усть-Илиме. Ну вот в Усть-Илиме меньше, но поскольку работала директором школы приходилось сталкиваться. Ни о том ни о другом, особенно.. У меня остались очень неблагоприятные впечатления. Т.е я бы, мне было неприятно работать с людьми оттуда, мне неприятно было там общаться. Но видимо это конкретная работа, конкретные люди, я всегда думала, ну надо же как мне не везет - в моей жизни вот такие - мне всегда приходится с ними воевать. Сейчас я начинаю ну вот так глядеть, что все-таки видимо это была система. Ну наряду вместе с таким, почему то вот такие глупые, злые, себе берущие - вот именно они почему-то попадали в горком партии .Да мне предлагали остаться в горкоме комсомола, да я увидела глупость моего первого секретаря горкома комсомола, когда я работала в ...Я с ним воевала не на смерть а на жизнь и в конце концов я подала заявление я ничего сделать не смогла. Я подала заявление, что я ухожу из Горкома комсомола, меня пригласили и сказали: он уйдет, оставайтесь...Я принципиально ушла, я не хотела вот так оставаться. Понимаете, но я так не думала тогда, я думала, что это мне так не везло, это мне такие люди встречаются».

Внуки Октября В формировании и судьбе поколения тех, кто родился в конце сороковых и в пятидесятых годах, географический фактор играет еще более значимую роль, чем для поколения, строившего Братскую ГЭС и воспевавшего её в поэмах и песнях. Для тех, кто был во время войны подростком, испытания и атмосфера войны, независимо от места жизни, определяли идеалы, ценности, установки через судьбу семьи, общую социальную атмосферу. Для тех, чья первичная социализация приходится на время «оттепели», очень многое в насыщенности, многообразии социальной атмосферы, в сроках существования и смены настроений, знаков, символов определялось местом жизни, а не только политической историей и сословием родителей.

«И мне казалось, вот давайте будем коллективные творческие дела делать. Коммунарская методика. Ну я не хочу сказать ,что у нас все получалось. Но я вот в этом прожила, потому что я кончила школу в Челябинской области. Директором школы… я его очень хорошо знаю, но вот он сейчас собкор Академии наук ,он уехал из Челябинска, он зарождал это коммунарское движение, потом осколки уже пошли на всю Челябинскую область. Иванов ну собственно говоря это взрастил он в Артеке работал, он труды написал - это практик, учитель-практик. Он поехал в "Орленок" со своими ребятами, он и эти ребята и возродили такое движение. Ну а мне оно досталось как? … …Вот я столкнулась на сборе комсомольских организаций, я была в своей школе и меня отправили на областной такой сбор. И проводили то его, я тогда не знала и не понимала, я думала, что это везде так. И проводили его по коммунарской методике и вот там я ее (методику) и узнала. В Москве я вот этого не видела, а все по книжкам. Ну и начались споры: что лучше?» (Наталья Т.)

Мир шестидесятых рассмотрен П.Вайлем и А.Геннисом в их книге (Вайль П., Геннис А., ) как мир взрослых людей: шестидесятников, молодежи, покоряющей целину, Сибирь и науку. Лев Аннинский в статье, включенной как послесловие в одно из изданий книги, передает этот мир формулами «концентрация энергии», «мания восхождения», «опьянение мировой культурой, опьянение мировой революцией», «опьянение соперничеством с главной державой Запада» (Аннинский Л., сс.333,334). Для подростков шестидесятых это был мир, каким он должен быть – энергичным, восходящим, наполненный романтикой борьбы и освобождением народов, иначе говоря, естественным следствием революции и разгрома фашизма. Поколение, выросшее в обстановке десталинизации, романтизации «очищаемых» идеалов, воспринимало пафос революционного обновления мира, транслировавшийся литературой, киноискусством, институтами воспитания и воспитанием неформальным.



«Господи, когда я родилась и была еще маленькой у нас стояла икона, висела в переднем углу, бабушкина икона, которую (передали ей, когда) её выдавали замуж…Икона ну списана с Казанской Божьей матери, маленький ребенок у нее на руке лежит и она в таком овале. Икона очень долго висела и вот бабушка Таня - ей подарили на день рождения по ее просьбе, вот её сын дядя Аркадий подарил портрет Ленина кисти Жукова, карандашный рисунок... вот такой портрет,....восхитительный...Он был чуточку тонирован этот портрет, карандаш, ну может быть не карандаш, ну чуточку-чуточку тонирован - ну восхитительный портрет светлый-светлый. И картину Перова ..."Охотники на привале"-вот две эти вещи ей на день рождения подарили. Она думала-думала куда Ленина посадить, ну вы мне хоть что говорите, она была уже в возрасте, Бабушка сняла икону и положила ее на полку и сказала, что боженька если ты и есть - ты меня простишь. Я ведь я тебя не выбрасываю, а в этот угол повесила Ленина. И потом она говорила: как мы хорошо живем. Вот я сейчас не работаю, а мне вот пенсию приносят. Смешно сказать, пенсия была тридцать четыре рубля. И она всегда была довольна советской властью и она всегда считала, что живут хорошо. Я вообще не застала никаких репрессий нигде, никаких вот ну как вам сказать, вот зажимов,...стукачи и прочее -я этого не застала, я этого не видела, может быть это было на Урале-Урал все-таки далеко от центра. У нас там я не видела этого, хоть и мои допустим ветвь Трубниковы -это были из раскулаченных, но я от них не слышала тоже ничего такого против советской власти допустим. И вот мои родители, т.е моя мать вспоминая свою молодость она говорит, что жили очень хорошо. Но она никогда не ругает советскую власть, никогда не ругает коммунистическую партию абсолютно никогда. Вот эта мысль почему-то ...как-то доходит. В нашей семье...» (Наталья Т.)

Разоблачение «культа личности» для этого поколения не было событием – даже таким, к которым они «опоздали», то есть оценка Сталина и репрессий не была внутренней проблемой, переосмыслением, а было знанием, подтверждавшим естественный ход прогресса. Идеалистов этого поколения можно назвать «внуками Октября», поскольку общественная атмосфера способствовала трансляции и обновлению идеалов революции, а Ленин был символом будущего. В «очищении идеалов» было кроме нравственной реакции еще и удержание советской идентичности, невозможность отказаться от мессианской роли Советского Союза. Все признаки мирового лидерства страны – в космосе, в искусстве, в спорте – были составными некого советского ренессанса, эпохи, в которой повезло родиться. В исключительную эпоху, в исключительной стране. Не случайно полет Гагарина и освоение космоса становятся главным символическим капиталом эпохи на будущие десятилетия, включая постсоветские: признак эпохальности – осуществление «вековой мечты человечества», а реализация мечты оказалась возможной благодаря научному первенству советской страны. Гагарин и другие первые космонавты стали еще и символом личного взлета обычного, но целеустремленного человека, а целеустремленная личность также была героем эпохи. Один из моих респондентов с исторической дистанции и позиций младшего по возрасту назвал тех, кому в период перестройки было от 30 до 40, поколением «бескорыстного желания изменить мир».



«Наверное, то плохое, что я получила, то с чем трудно жить сейчас, т.е от времен "оттепели" я получила такие вот основы коммунарского движения, т.е они в душу-то попали, видимо, выросли там ,а окружающая действительность им не соответствовала. Т.е это нужен был какой-то риск, который как бы… или не сталкиваться с окружающей действительностью, а если и сталкиваться, то может это как-то объяснить вот эту вот привычку все брать на себя: Сделай так, что бы другим было хорошо» (Наталья Т.)

Представители этого поколения, прежде всего, и рекрутировались на ударные стройки 70-х годов, включая самую масштабную и «громкую» - Байкало-Амурскую магистраль. Люди, осуществлявшие "стройки коммунизма", не обязательно верили в коммунизм как общественный строй, но, как правило, верили в свои силы и в способность жить иначе, чем живет страна "реального социализма". Пафос самовоспитания снижается –такие резкие формулы как «переделать себя», «настоящий человек», «человек будущего» плохо совместимы с процессами индивидуализации, с автономизацией личной жизни, но испытывать себя трудностями, искать «трудное счастье» - это и право на личный выбор, утверждение достоинства самостоятельного человека, и символический капитал общественной пользы, переднего края преобразования мира. Так же, как и в пятидесятые годы в Братск, в новые молодые города ехали те, кому трудно было по каким-то причинам вписаться в общество там, где отношения и нормы устоялись:



«Я уехала но тоже со скандалом с Урала. Там был директор школы - он мне не показался ни по отношению к учителям, ни по отношению к школе. Что это за директор: в девять приходит, в четыре уходит. Дает распоряжение в середине урока. А мне было двадцать пять лет, но я ему все это принародно и высказала. Ну я не каялась в этом, хотя мне пришлось потом очень тяжело, очень тяжело.

Мы сюда с моей приятельницей написали письмо. Заварив кашу на Урале......мы, в общем, решили и написали письма куда нас позовут, 30 писем отправили. Отправляли по принципу где есть "коричневое" (на карте). .Я очень не люблю ровную местность. .. В Верхоянск отправляли ну вот в такие места из коричневых - вот к нам пришло письмо из Усть-Илимска: ждем, приезжайте». (Наталья Т.)

Город как коллективная идентичность. Усть-Илимск - город на Ангаре, примерно 250 км на север от Братска и 750 км от Иркутска. Как у города у Усть-Илимска было два рождения. Первое - в конце 60х-начале 70х годов - связано со строительством ГЭС20.. Одновременно с ГЭС (точнее - с некоторым запаздыванием) строился город. Сейчас эту часть города называют Старым городом или Левым берегом. «Новый город», правобережный, возник в первой половине восьмидесятых годов: была реализована схема формирования крупных энергоемких производств рядом с мощными производителями энергии. Значительная часть строителей электростанции и города смогли, благодаря этому, «осесть» в городе, на новой стройке или на крупном производстве. Но основной рост населения – это приезд новых людей, необходимых для стройки, для производства и для возникавшей городской жизни. В конце 70-х годов на месте ударных комсомольских строек была объявлена интернациональная молодежная стройка - Усть-Илимский лесопромышленный комплекс, а с начала 80-х стал строиться новый город.

«Двойное рождение» Усть-Илимска - прекрасное доказательство того, что смыслеобразующая роль «великих строек» для человеческой жизни не сводится к идейному флеру: к восьмидесятым годам действенность лозунговых ценностей была скорее выборочной, чем массовой. Ощущение особости на ударных стройках и в молодых городах, как правило, поддерживалось спецснабжением торговой сети и всегда спецфинансированием строительства. Поэтому почти во всех молодых городах в интервью звучит «перестройка пришла слишком рано, не успели..» - где-то не успели построить набережную (Усть-Илимск), где-то центр города (Краснокаменск), а где-то, как в поселках и новых городах БАМа, не успели получить достойное вознаграждение за годы лишений и ударной работы. Но энтузиазм, коллективизм, желание «нового мира» - важная часть формирования городской идентичности в Усть-Илимске и это еще меньше, чем в случае Братска можно объяснить здесь идеологией.

Можно сравнить два поколения, два слоя социальной жизни: «коллективисты»-энтузиасты 60-х и «индивидуалисты» 80-х. Нет оппозиции друг другу - и там и здесь речь идет о какой-то выработке соотношения индивидуализма и общинности. Мера индивидуального и коллективистского ищется заново (от давления ритуального коллективизма до сохранения ситуации «белой вороны», но на миру). В 60-х не было речи о приватной жизни, но у каждого своя история и свой авторитет /не как носителя знаков режима и идеологии/ - даже у начальников.

Основная часть исследования в Усть-Илимске проходила в 1994-1996 годах на основе метода истории семей. Предметом исследования были формирование и межпоколенческая трансляция городской идентичности. Город предстал через биографические интервью прежде всего как формирующийся человеческий мир, не согласившийся оставаться моноградом, где жизнь была бы подчинена градообразующему предприятию и прошлым историческим смыслам «великой стройки»21.

Поколение «бескорыстного желания изменить мир» - ключевое в формировании городской идентичности. В нем заметную роль играют как те, кто вырос в Усть-Илимске 60-х-70-х, так и те, кто приехал в 80-е годы, уезжая из мест с устоявшимися «правилами игры».

Виктор Тюпа в статье, открывающей коллективную работу «Социокультурный феномен шестидесятых» и концептуализирующей этот феномен, акцентирует метаморфозы «Я-сознания»: «Социокультурный феномен шестидесятничества начинается с того, что у все более значительного числа советских граждан обнаруживается, по выражению Окуджавы, «некоторая отстраненность» от ролевого присутствия в мире, позволяющая «оставаться самим собой». (Тюпа В.И., с.19) Далее Виктор Тюпа пишет, что «в 1960-х годах такая отстраненность и восстановление изгнанного из советской ментальности чувства собственного достоинства еще не переросли в эгоцентризм «неофициального» Я-сознания» и поэтому шестидесятые годы Тюпа характеризует через драматизм двоедушия («официального» и «неофициального»), отличая от последующего циничного разделения этих сфер и игры «по правилам».

Последующее разделение официального как общепринятого лицемерия неофициального как сферы естественных человеческих интересов – «диктатура двоемыслия» (Ю.Левада) – и было теми социальными обстоятельства вторичной социализации, которые противоречили идеалам и нормам, усвоенным поколением родившихся в 50-е годы и выросшим в шестидесятые. Географическая мобильность, в том числе, отъезд на ударные стройки или в молодые города, была типичной моделью разрешения этого противоречия. Циничное принятие правил игры – здесь не стало нормой, скорее, общественно осуждалось, как и двоемыслие.

Идеалы ехавших на ударные стройки в 70-х-80-х не имели никакого отношения ни к коммунизму, ни к преобразованию «дикого края». Идеологический идеал всегда отложен на будущее и придает настоящему статус временности, неподлинности. Идеал человеческих отношений реализуется в настоящем. Сферой реализации идеала человеческих отношений в условиях «молодого города» была приватно-публичная жизнь (см. Воронков В., сс.193-194). На больших молодежных стройках, а затем в построенных молодых городах приватно-публичная жизнь была развита не меньше, чем в больших городах, о которых, в основном, и пишет Виктор Воронков. Здесь она была по сути синонимом досуга и культурной жизни. В большой степени присутствовала - неформальные и полуформальные объединения «по интересам», внепроизводственное общение производственных коллективов (бригад, школьных учителей и т.д.).

Определяющая черта этих неформальных и полуформальных коллективов – не демобилизация с фронта исторических задач, а воспроизводство социальности на микроуровне. Складывание сферы общения, непременное и постоянное появление новых людей, отказ от прежней, оставленной где-то жизни и надежды устроить по другому свою новую жизнь – ситуация хрупкого равновесия человеческих отношений, возможная только в движении и в открытости изменениям, обновлению. Это ситуация осуществляемости идеала, его непосредственного участия (без медиаторов-пропагандистов, но с бескорыстными и активными лидерами) в человеческой жизни, реализации практического смысла была в Усть-Илимске вполне публичной и общепонятной.

Идеальный характер отношений между людьми - главная тема всех биографических интервью, возникавшая в нарративе без каких-либо прямых вопросов.

В публичной приватной жизни разрушались идейные основы режима, но не столько оспариванием, сколько преодолением расщепления смыслов слова «настоящее» - идеократия откладывает осуществление «настоящего» на будущее, идеал человеческих отношений осуществим в настоящем, он не противостоит повседневной жизни, а вплетен в нее, когда социальность создается заново людьми, приехавшими на новое место, потому что не могли жить при диктатуре двоемыслия. Идеал, который не откладывался на будущее, упразднял смыслы идеалов, которые из будущего оправдывали вечную «временность» неустроенной жертвенной жизни и жесткость «вынужденных» средств движения к будущему. Идеал человеческих отношений, реализуемый в приватной публичной жизни, обесценил как медиаторов идеологий, так и сами идеологии.

Идеалисты, родившиеся в 50-х («внуки Октября»), стали поколением благодаря своей роли в перестройке22. Гласность была подхвачена как атака на идеократию, социальный деизм и диктатуру двоемыслия.

В Усть-Илимске, когда пришла «перестройка» и был отобран исторический смысл жизни, отданной «стройке коммунизма», это крайне редко воспринималось как жизненное крушение, как угроза для памяти - собственно усть-илимская жизнь, память об этой жизни и обнаружение смыслов в настоящем стали альтернативой новым идеологиям точно так же, как были альтернативны старым. Ярче всего эта альтернативность просвечивает в феномене усть-илимских школ, ринувшихся в конце 80-х годов в обновление образования и не остановившихся в своем движении до сегодняшнего дня. Уже в 90-х стало нормой то, что в школах других городов рассматривается до сих пор как эксперименты и смелые инновации. Очень похожие процессы разворачивались и в других «молодых городах» - Междуреченске, Нижневартовске, Ангарске. Лидерами реформирования образования были представители поколения «бескорыстного желания изменить мир», которым в период перестройки было от 30 до 40 лет.

В заключение.

Игорь Смирнов настаивает, что советскую систему разрушили не диссиденты, а «все те, кто обратил свои силы на организацию досуга и на активность, не считавшуюся государством трудовой» (Смирнов И, с.354) или, говоря иначе, с теми, кто демобилизовал себя с фронта решения исторических задач в неформальные коллективы.и дает широкий перечень от альпинистов до алкоголиков. Благодаря этим коллективам произошло плавное «преобразование тоталитаризма в спланированную праздность» (Смирнов И, с.359). Неформальные коллективы воспроизводили социальность на микроуровне и стали альтернативой системного социума, давая возможность самореализации личности и, в то же время, растворяя личности в себе «так же, как огосударствленное общество, устремляющее всех своих граждан к достижению генерализованной цели, если не сильнее, чем оно» (с.359)

Если говорить о том, что трудовое и, в целом, социальное поведение этих групп выявляло и закрепляло бесперспективность организации экономики на микроуровне, что предрешало и судьбу всей экономической системы, то с этим трудно не согласиться. Но если рассматривать советский строй в его системной целостности, необходимо проследить как разрушилась идеократия, в том числе и там (если говорить о географии), где проблем с трудовой активностью и трудовой этикой не было. А разрушалась она не только двоемыслием и циничным отношением к «правилам игры», возникавшим в оправдание двоемыслия, но и неприятием двоемыслия, несогласием с его диктатурой.

Советская власть видела свою историческую миссию в формировании "нового человека". Понятие антропономии и антропономической революции  принадлежит французскому социологу Даниэлю Берто /Bertaux/.  Понятие антропономической  революции означает радикальные изменения в воспроизводстве основ человеческой жизни, вызванные модернизацией и действиями агентов модернизации, зависящими в том числе и как она осознается своими агентами. Власть большевиков, приняв в качестве нормы преобразовательный потенциал маргинального человека, стремящегося стать своим в меняющемся обществе, воспринимающего историю как возможность самореализации и самоутверждения, возвела в методологию социального управления всеобщую маргинализацию общества и эксплуатацию социальных идеалов человека, стремящегося стать новым, «настоящим». Механизмы утверждения и становления режима - эксплуатация чувства всеобщего долга.

Оставим для философских трактатов вопрос о том, возможна ли в принципе антропонимическая революция. Двадцатый век и прежде всего советская история дает достаточно материала, чтобы утверждать, что она не может быть совершена историческими средствами, предполагающими подчинение человека социальным задачам. Советская история - урок поражения подобного намерения. Режим провозгласивший историческую задачу  - решение проблемы равенства, пытался взять под контроль основы воспроизводства человеческой жизни. Это обернулось  угрозой разрушения самих основ социальных отношений как таковых.

Во-первых, потребность маргинального человека в “своей” группе - основа принятия коллективистских ценностей как правил игры, как средства достижения и как маскировки (в том числе, от себя) осуждаемых публично целей индивидуальных. Поскольку ценности эти не унаследованы, а когда-то приняты персонально, то человек сохраняет способность дистанцироваться от них. Поэтому страна маргиналов быстро проживает идейные эпохи и обычным, даже, естественным выходом из идейной эпохи, оказывается не взаимодействие идей и мировоззрений, не согласование идей с реалиями страны, а контрастный переход в иную идейную эпоху. И когда ценности частной жизни были легитимизированы, официальные идеологические ценности достаточно быстро оказались осмеяны и отброшены.

1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница