Эйфория коллективизма на «ударной стройке». Генезис и поколенческие версии (пятидесятые-восьмидесятые годы). Фрагменты реконструкции. Вместо эпиграфа. «Рядом с палаткой стоял репродуктор. Утром в 6 часов он начинал: «Говорит Москва…»



страница3/5
Дата22.04.2016
Размер0.71 Mb.
1   2   3   4   5
Историческая мобилизация. Для понимания того, что представляли собой стройки коммунизма как человеческий мир, особенно значимо, что советский человек – это готовность к мобилизации. «Величайшая в мире» - знак соревнования систем, начавшейся гонки в достижениях с Америкой, данной формулой определялся главный исторический смысл стройки в Братске с конца 50-х годов. И не менее важный исторический смысл – преобразование нетронутых прогрессом просторов. Сибирь была поприщем для социального признания и самоутверждения молодого человека. Историческая миссия становилась частью коллективной идентичности, особенно значимой для тех, кто приехал на стройку из больших городов - участники строительства чувствовали себя представителями современности в таежном крае, глухомани. Перед ними стояла задача не экономическая, а историческая. Основной аргумент необходимости строительства Братской ГЭС – выполнение планов освоения Сибири, а отнюдь не неотложная потребность в электроэнергии. Ударная стройка в Братске была формой исторической мобилизации, которая оказалась достаточно ёмкой для тех, чья социальная и трудовая активность окрашены романтизмом, для тех, кто проходит социальную реабилитацию и для тех, кто стремится на основе собственных усилий создать условия для самостоятельной жизни.

Также как для предвоенной молодежи, «опоздавшей» к Гражданской войне существовал мобилизующий вопрос «Если завтра война», для послевоенных подростков, «опоздавших» на войну Отечественную, один из главных вопросов «А как поступил(а) бы в войну» – героизм оставался главным и безусловным доказательством человеческой доброкачественности.

Между интервью, которые цитируются ниже, два дня. Клара Т. говорит об одном и том же времени. Но сказанное ей могло прозвучать и с диапазоном в несколько минут – для неё здесь нет противоречия. Эпизод из воспоминаний о деревне:



«В сорок девятом году, конец августа - сидим, ужинаем. Говорю: «Мама, я сбегу из колхоза» «Беги, не бойся – не бойся, Клара, тюрьмы - там кормят».

Фрагмент из воспоминаниях об атмосфере на стройке:



«Время такое было. Не народ, а чудо!

- Может потому, что Вы из деревни вырвались, из крепостного права?

- Мы признавали это крепостное право, потому что война недавно кончилась. Из деревни дезертиров было полно, скрывались в лесах. Банд сколько было. А сколько предателей было. И это всё знали. И отношение западных украинцев, и что сделали татары крымские».

И чуть позже об отношениях на стройке:



«Задавался невольно вопрос: может предать или нет, в разведку с ним пойдешь или нет. А сколько комиссаров стреляли в спину и командиров. Всё это знали».

«Связка истории и человека, - пишет Мамардашвили, - определяет современность», а наличное советское в цитируемой статье он рассматривает как несовременное. Но из контекста следует, что для Мамардашвили связка истории и человека – отрефлектированное участие в истории, когда история является для человека полем драмы. Такое четкое антропологическое расслоение естественно в социально-философском анализе. Однако в конкретном социально-историческом исследовании не только рациональное, но и иррациональное предстает как «связка с историей». История интериоризирована настолько глубоко в личность человека, выросшего в советский период, что если лишь для немногих она (история) – поле драмы, то для очень многих её смыслы существенны при мотивации поступков, решений, выборов, при этом будучи слабо отрефлектированными или вообще не подлежащими критическому восприятию. Именно неразвитость самостоятельной исторической рефлексии дает повод к тому, чтобы сводить «советское» в сознании людей к результатам тотальной идейно-воспитательной обработки. Но ощущение исторических сдвигов, претерпевание истории и связывание с историей надежд, как и стремление к социальным идеалам – все это много глубже, чем то, что могут формировать пропаганда и воспитание.

Право на «советское» (определять, что является им, а что нет) узурпировала власть, это и называется идеократией – основные инструменты социального управления были апелляцией к историческому человеку. Даже политический террор в большой степени обеспечивался обращением к массам от имени истории, а такой ресурс как энтузиазм всегда оформляется и/или провоцируется историческим значением выполняемых задач.

Управленцы – в том числе и вполне добросовестные - обращались к энтузиазму подчиненных как к средству, позволяющему компенсировать пороки хозяйственной организации. Леонид Шинкарев цитирует начальника одного из участков строительства Иркутской ГЭС, который именно на этой стройке – не первой в его жизни – понял, что «на стройке успех обеспечивают не только техника и средства, а в основном, энтузиазм людей!» (Шинкарев Л., с.250). Подобный, характерный для 30х-60-х годов стиль советского управления опирался на аскетизм и стоицизм как культурную норму человека, понимающего приоритет не просто общего перед частным, а исторических задач перед индивидуальным. И эта культурная норма могла объединять командиров производства и «рядовых бойцов», а могла быть предметом управленческой манипуляции – далеко не всегда это было различимо.

Учительница Наталья Трубникова в биографическом интервью рассказывает, как в конце семидесятых годов приехала работать в Усть-Илимск, но благодаря заведующей районо, оказалась в отдаленном селе: «И она меня убедила не остаться в городе. Т.е она сказала одну фразу, на меня она произвела… «ну конечно там тепленькое местечко». Ну что-то она в таком духе сказала - про тепленькое местечко это-то точно, почти дословно. Так я приехала в Ерши» (интервью Наталья Т., 1994.).

Собственно, на подобной апелляции построен весь типологический репертуар ответственности как комсомольца, члена партии, так и любого рабочего или интеллигента. Здесь не только сословная честь, но и ответственность страны перед историей как фон (выявляемый или скрытый) любого события, поступка, высказывания. Идеальное предъявлялось в модальности долженствования. Регулярно актуализировался факт несоответствия идеалу - «первородный грех» человеческого несовершенства. На этом строилась вся система социального управления – от механизмов репрессий до призывов к сознательности: человек мог быть призван к ответу за то, что он не соответствует критериям, которым в полной мере соответствовать невозможно12.

Указание на грех несоответствия эталону - обычная методология социального управления и не только в христианской культуре, где понятие первородного греха – основополагающая категория. Но в советской реальности возможности соответствующих практик расширяются благодаря идейному контексту, апелляции к обязанностям исторического человека и ответственности перед историей. Аргументация инстанций - «сложный исторический момент», враждебное окружение, пример новому поколению и т.п. - восходила к историческим смыслам, к исторической миссии страны.

Исторический человек – это готовность к мобилизации. Молодой советский человек мог принять, говоря сегодняшним языком, экстремальные условия не просто как испытания, а как возможность жизненной самореализации. Главным событием нескольких советских поколений была война – предстоящая или пережитая – и главным вопросом «готов ли к подвигу». Трудовая биография могла складываться по мобилизационному сценарию.

Вернемся к только что процитированному интервью - проработав три года в с.Ершово, Наталья получает приглашение на хороших условиях в городскую школу, но опять оказывается в деревенской. На этот раз никто не упрекал, секретарь райкома только предложил ей и её подруге посмотреть и решить на месте: «..ну ты съезди и посмотри... Это было ужасно,мы даже с автобуса не вышли. Дождь прошел и в Кеуле стояла такая грязь,что автобус еле-еле дотянул до остановки. Но там грязь действительно и люди там ходили так: вот кого в город отправляли, идут в сапогах, на автобус залазят сапоги отдают провожатым, одевают такую обувь городскую что ли… Школа страшная-страшная хуже Ершовской в приспособленном здании каком-то, ободранная… Ну мы с ней поехали обсуждали-обсуждали и решили ну что будет то и будет. И я вместо города оказалась в Кеуле.



МР:Опять на три года?

НТ: Нет, там не было такого, что я на три года поехала. И вот так просто решила, вот попробую ,но я надеялась, что получится и шесть лет проработала там» (Наталья Т., 1994).

Другой инструмент социального управления, построенный на доминировании исторических смыслов и апеллирующий к историческому человеку - система привилегий на информацию, на право знать исторические смыслы и говорить от их имени.



«Не помню, какой год, главный инженер Гиндин Арон Маркович приехал на автобазу и сказал «Ребята, стоит задача такая – или Красноярскую будут строить или Братскую, кто вперед. Если мы успеем перекрыть Ангару, значит, наша пойдет вперед, а Красноярскую позже уже будут устанавливать – сразу нельзя. Будем работать по 12 часов. Короче говоря, машину не глушим. Я 12 часов отрабатываю – сменщик садится. Я поспал – опять поехал.

- То есть 12 часов каждый день?

- Да.

- А выходные?

- Какие выходные?

- Перед перекрытием не было?

- Не, какие…» (Василий В.,водитель)

В Братске 50-х и в Усть-Илимске 60-х исторические смыслы подчеркивались сильнее, чем в 80-е, но логика большого проекта оставалась в силе, а большой проект всегда историческое свершение, а человек участвующий в нем не может не чувствовать, что возможности, используемые им, умножены этим историческим значением. Более того, исторические смыслы, которыми наделен проект, едва ли не основной экзистенциальный ресурс.

Для послевоенного поколения историческая мобилизация была рамками самореализации и моделью самоутверждения. Трудно даже развести сами понятия самоутверждения и самореализации в сознании советского идеалиста: если поле твоей самореализации – история, то признаками реализованности является внешнее признание того, что ты не зря прожил жизнь, пусть даже это признание отложено – в то будущее, куда направляется история – или потенциально.

И самореализация тесно связана с самовоспитанием, с переделкой себя, с тем, чтобы соответствовать требованиям эпохи и смыслам истории – стать настоящим13.



« Я поехала на Красноярскую ГЭС, в Красноярск в 58 году, сразу после окончания института, я вам даже скажу опять-таки: у меня были такие романтические завихрения... Я прочитала, была у Анатолия Кузнецова "Продолжение легенды" - вот на этом произведении , наверное. ну а потом, приехала я в Красноярск пришла в Крайком комсомола опять вот мне здорово везло что ли , у меня денег почти не было и я объяснилась вышел первый секретарь хороший парень и я ему вот так и так . Он так посмотрел и говорит :"Школу закончила?" Ну что я худенькая была девчоночка , не хотелось мне говорить , что я институт закончила .Это же меня на стройку не возьмут , это меня уже по дороге научили . "Документы какие?" - Ну аттестат-то я взяла, показываю аттестат, и говорит :"А где еще пять лет была?" Я говорю:"В институте." – Исключили? Да нет ,говорю, у меня диплом. Он говорит :"Да знаешь как нам учителя нужны!" Да что , ты, ну бетонщицей разве пойдешь? Да парни это сделают. Да если ты действительно по душевному порыву .Короче так вот сказал, что мне даже стыдно стало. Ну думаю и в самом деле если им и вправду здесь учителя нужны , короче говоря ,он набирает номер телефона в КрайОНО и говорит ,"сейчас девушка к вам подойдет предложите ей все варианты какие есть. Девчонка хорошая" Вот так и сказал. ( Ирина К.)

Высокая степень зависимости от истории претерпевалась каждым человеком, жившим в советское время.  Дело не столько в коммунистической идеологии, сколько в антропологической власти истории над человеком, которая нашла свое наиболее радикальное воплощение в идеологии социалистических стран /не только в их идейной элите/. Высокие темпы социальных изменений, просвещение, распад традиционного общества и радикальное социальное переструктурирование, урбанизация, то есть социальная модернизация разворачиваются в иной исторической длительности, нежели ограниченные сроки собственно советской истории. И социальный идеализм рождается не вместе с революцией, он обретает советскую форму и плотно – до сращивания скрепляется с ней.

Советская цивилизация была сменой признаков «своего» и это смена давала возможности колоссальной мобилизации как на основе исторических смыслов, ставших экзистенциальными, так и с помощью социального управления (манипуляции – с оговоркой, что сами манипулирующие могли чувствовать себя не манипуляторами, а полпредами истории). Цель – новый мир, новый человек, новые отношения - не была выдумана в штабах революции, она естественно произносилась и принималась многими людьми, которые желали быть "новыми" и, более того, имели опыт обновления своего статуса, условий своего существования, опыт делания своей жизни и самих себя, соответствующие идеалы из жизни и литературы. Советские идеалисты – те, для кого эта зависимость воспринималась как счастливый шанс самореализации. еще и непременное личное участие в преобразовании. Кто-то воспринимал этот шанс как выпавший по праву рождения (Страна! Эпоха!), кто-то связывал этот счастливый шанс с собственным выбором в пользу великой стройки и нового города.

Центральное место в ценностном мире советских идеалистов занимают не неясный и далекий коммунизм, а внутренняя гордость за мессианскую роль страны, дающую и тебе шанс на личное участие в авангарде истории, увлеченность модернизацией жизни, то есть масштабным по всеохватности просвещением, гигантскими стройками, покорением пространства, покорением природы.



Поколение Конструирование поколений современниками или потомками – эстетизация истории и драматизация собственной жизни за счет приобщения к историческим смыслам. Поколенческий взгляд на историю – ключевой мотив советского идеализма. Достаточно напомнить о предвоенной лирике тех, кто «опоздал на Гражданскую» и готовился к неминуемой мировой14. Принадлежащие к другому поколению и может быть больше всего сделавшие для эстетики советского идеализма, в т.ч. и своим «братским» циклом, Николай Добронравов и Александра Пахмутова, написали в 1968 году песню «Наша судьба». Первые и последнюю строфу этой песни уместно привести здесь – настолько выразительно передают они пафос исторического человека и ощущение миссии поколения в истории как эстафете и поступи поколений:

У нас хорошая память:

Живые забыть не смеют

Погибших за наше дело,

У нас нет иных святых.

У нас есть твёрдая вера:

Весь путь, что судьбой отпущен,

Пройти мы сумеем честно

И жизнь не сломает нас…

..Мы верим в свое бессмертье, –

Когда мы устанем биться,

На смену придут другие,

Моложе и лучше нас.

Александра Пахмутова и Николай Добронравов стали культурными героями Братска - благодаря их песням город и, прежде всего, его строители вошли в советскую песенную классику. Но и тема Братска стала этапной для композитора Пахмутовой и поэта Добронравова как выразителей советского идеализма, соединивших в самых популярных своих произведениях историческое и лирическое, достигших редкого феномена, когда одни и те же песни исполнялись на торжественных концертах, пелись под гитару у костров и «а капелла» в застольях. Несколько песен в этом ряду – из «братской» тематики.

Об Евгении Евтушенко и молодом Братске так же можно сказать, что они нашли друг друга. И поэма «Братская ГЭС» - так же переплетение исторического и лирического, интимного и эпохального.

Евтушенко, Пахмутова, Добронравов как и Анатолий Кузнецов, воспевший строителей Братска в повести «Продолжение легенды», как и Анатолий Приставкин, поехавший в Братск как журналист и проработавший на строительстве и производстве семь лет - представители того же поколения, которое было основным на строительстве и в создании нового города – люди, родившиеся в конце 20-х-начале 30-х. Их первичная социализация (период освоения социальных норм) приходится на время войны, а вторичная (собственный выбор – семейный, образовательный, профессиональный и т.д.) – на первую половину и середину 50-х годов. Принадлежность к «поколению», а не просто возрастной когорте - символический капитал и это чувство не ушло вместе с «ифлийцами», гражданской лирикой шестидесятых и даже с Советским

Значения, в которых употребляется понятие «поколение» в научной, публицистической и художественной литературе: рамки идентификации, нормы социальной реализации и существование проблемы реализованности.15 Рассматривая смыслы, в которых употребляется категория «поколение», Борис Дубин пишет о том, что оно оказывается востребованным в проблемных социальных ситуациях и «в свернутом виде фиксирует соответствующие точки разлома социального и культурного порядка» (Дубин Б, 2005, с. 70). Позволю себе уточнить, что поколения создаются не только теми разломами, которые оценивающему из исторической перспективы очевидны, поскольку означены событиями и резкой сменой общественной ситуации. Точки разлома возникают до знакового события и/или изменения общественной ситуации, благодаря столкновению поведенческих норм, ценностей, социальных позиций, значение которых для людей определенной социальной среды, одинаково значимо или сопоставимо по важности.

Подобное столкновение происходит, когда идеалы, ценности, нормы, усвоенные в период первичной социализации, приходят в противоречие с социальными обстоятельствами социализации вторичной. В качестве основного фактора образования поколений я бы выделил этот, поскольку именно ситуация, созданная конфронтацией между ценностями, усвоенными как естественные, и тем, что требует общество, проблематизирует для представителей соответствующей когорты и нормы реализации и саму возможность реализации, заставляет идентифицировать себя среди других возрастов как некую социальную группу.

Поколение образуется событием не потому, что событие становится предметом рефлексии, а потому что событие в прямом смысле слова, то есть то, что обнаруживает совместность бытия, обнажает «точки разлома», придает им общественную значимость, заставляет выбирать и делает основания выбора предметом публичного спора. Ситуация могла потребовать и того, чтобы такой выбор был в той или иной степени публичным - для близкого круга или «для города и мира». Состоявшийся выбор мог быть спонтанным, результатом импровизации, поскольку основной мотив, так или иначе – сохранение личностной целостности, но результатом выбора нередко становилась судьба.

Считается общепринятым, что именно двадцатый съезд КПСС, будучи переломным событием в идейно-политической истории, определил поколение. Уточним, что двадцатый съезд стал знаком и катализатором ситуаций выбора, когда человек с социальными идеалами, убеждениями, принципами, должен был пересматривать какие-то из них, иногда переопределять личные отношения. Но для тех, кто был на строительстве Братской ГЭС в 1956 году, «двадцатый съезд», т.е. решительная критика Сталина, прошел незамеченным. Ни один из моих собеседников не мог ничего вспомнить в ответ на мою просьбу рассказать о том, как был воспринят «секретный» доклад Хрущева. Вероятно, собраний с зачитыванием доклада на строительстве просто не проводили, либо предельно сузили круг участников такой читки16. В социальной истории советского периода (как и в целом в социальной истории России) один из самых значительных факторов – географических. В том числе и при поколенческом анализе. Для столиц и культурных центров отношение к Сталину и сталинскому наследию было столь существенным предметом самоопределения, что интеллигенты, принадлежащие к данному поколению, приняли как одно из самоназваний «дети 20 съезда». Их ровесники, собравшиеся на строительстве Братской ГЭС, были объединены другим - намерением устроить социальную жизнь, отличающуюся от той, из которой они уезжали, и представлением о том, что это возможно «здесь и теперь». Это также был выбор – в пользу идеалов и ценностей, которым не соответствовала социальная реальность.

В коллективной научной работе «Социокультурный феномен шестидесятых», вышедшей в РГГУ, «феномен шестидесятых» исследован как кризис советского сознания. На титульном развороте фотография Юрия Гагарина, обложка оформлена фотопанорамой молодого сибирского города. Но статьи, составившие книгу, посвящены культурной жизни Москвы, Ленинграда, новосибирского Академгородка. Это характерное ограничение как темы «шестидесятых», так и темы разрушения советского сознания. Ударные стройки и молодые города – не просто часть социальной атмосферы шестидесятых, в молодых городах выявлялись сущностные противоречия советского идеализма, идеалы сталкивались с идеократией.

Десакрализация системы Один из устойчивых стереотипов в рассмотрении отношений «власть-народ» в России – усмотрение в сакрализации власти некоей национальной традиции:

«Советская ментальность впитала в себя расхожие стереотипы (образы) власти, которые существовали в массовом сознании на протяжении столетий. Нетрудно отметить, что в массовом сознании середины XX века присутствуют главные признаки сакрализации власти» (Зубкова Е., с. 172)

Не рассматривая обоснованность ссылки на национальную традицию и вопрос о том, не является ли такая ссылка оборотной стороной метафизической дихотомии «власть/народ», обратим внимание на то, что важно для нашей темы: в советской социальной истории достаточно собственных оснований для сакрализации власти. Маргинализация, разрушении человеческих связей, общинной солидарности замыкает каждого человека в решении любого вопроса на «вертикали власти» (что очень хорошо показывает Е.Зубкова в своей книге на материале писем), заставляет вкладывать ожидания в людей, персонифицирующих власть, идеализировать их – сакрализируя или демонизируя. Сакральная власть оказывается необходимой как жизненная опора, как надежда для человека, любые другие опоры которого ненадежны и хрупки. И в этом феномене важную функцию выполняет привилегия на информацию, знание исторических смыслов

Елена Зубкова отмечает, что в отношении советских людей к власти «властный спектр четко делится на власть верховную и местную. Местная власть не пользуется никаким доверием народа, поскольку «там правды не найдешь». Единственный источник правды и справедливости – власть верховная, причем обязательно персонифицированная: раньше апеллировали к царю, теперь к Сталину, или, по крайней мере, его ближайшему окружению» (Зубкова Е, с. 172)

Ситуация в Братске разительно отличается от этой картины, что ни в коей мере не опровергает выводы Е.Зубковой за исключением тезиса о традиционной сакрализации верховной власти. В случае Братска мы можем видеть процессы десакрализации именно верховной власти при сохранении четкого деления власти на верховную и местную17. Местная власть при этом, если не сакрализуется, то становится «родной».

Яркий пример десакрализации власти – эпизоды пребывания в Братске руководителя СССР Н.С.Хрущева, которые я пытался реконструировать на основе фокусированных интервью. Импульсом для расспросов было желание прояснить миф, ходивший в Иркутске в начале и середине шестидесятых годов, который можно назвать «как Хрущева не пустили включать Братскую ГЭС». Сюжет мифа: когда Хрущев приехал в Братск «пускать ГЭС», возмущенные рабочие не пропустили его к плотине и знаменитые кадры, на которых Никита Сергеевич поворачивает рубильник, кинооператоры снимали на другой ГЭС. Миф обрастал деталями – чем возмущались рабочие (своим положением или политикой в стране), где была киносъемка (на Иркутской ГЭС или в Сталинграде). Но ни в одной из версий не говорили о каких-либо репрессиях против рабочих – миф переплетался с героизацией строителей Братска, за ними признавалась сила, настолько серьезная, что они могут заявлять правду и постоять за себя.

Выяснилось, что в мифе были сведены эпизоды из двух разных визитов Хрущева – 8 октября 1959 года после его знаменитой поездки по США и визита в Китай. В рассказах о самом митинге Хрущев предстает раздраженным, не сумевшим найти «общего языка» с братчанами, собравшимися на встречу с ним.18 Первый секретарь обкома КПСС выглядит растерянным и жалким, если не сказать, ничтожным, а начальник БратскГЭСстроя Иван Наймушин – выдержанным и достойным на фоне приехавших «первых лиц». Хотя претензии братчан, которые вызвали раздражение Хрущева и растерянность руководителя Иркутской области, касались снабжения Братска продуктами и товарами первой необходимости, то есть вполне могли быть предъявлены и «первому лицу» Братска.

Что касается приезда Н.С.Хрущева на запуск первого агрегата, то приведу свидетельство Клары Тимониной, готовившей по долгу службы ключевую часть события:



«Представь щит управления – релейная защита там и всё. К нему подвели от постороннего источника напряжение, чтобы закрутить ротор. То есть возбуждение дали от постороннего источника, генератор крутился, а ток не выдавал - выхода не было. Хрущев повернул и вольтметр показывает «Ток пошел!». Приоткрыли затворы – на лопасти попадало, закрутилась турбина

- А Хрущев знал, что это имитация?

- Может, и знал. Не знаю».

Наиболее рельефная деталь – это незнание участницы событий, был ли Хрущев в курсе имитации символического акта. Очевидно, что этот вопрос либо не обсуждался участниками инсценировки, либо ответ на него не слишком много значил, чтобы запечатлеться в памяти.

Путаница в воспоминаниях между событиями, относящимися к разным визитам Хрущева, очень характерна. Также смутно припоминали визиты других советских руководителей, независимо от симпатий и антипатий, сложившихся тогда. Но все готовы эмоционально и очень подробно говорить о приезде Фиделя Кастро – он оказался явно созвучен социальной атмосфере молодого Братска.

На послевоенных ударных стройках формировался и новый тип хозяйственного руководителя с особыми амбициями и способного к импровизации методов социального управления – по-советски, патерналистских, но альтернативных как сталинистским (поскольку не ориентировались на репрессии), так и формально-бюрократическим, характерным для последующих советских десятилетий19. В решении возникавших на стройке задач особое место занимала апелляция к ценностям коллективизма и индивидуальной ответственности перед коллективом – «маленьким» и «большим». Эти методы оказывались эффективными. Внешняя власть наделена признаками бездарности, мелкотравчатости. «Свои» командиры – культовые фигуры, чему способствовал их демократизм (доступность) и патерналистская забота, контраст с аппаратчиками.

Динамика отношений – социальное управление в стилистике бескорыстия, доверия и приоритета трудовых целей. Некоторые вспоминают как просто и в интересах дела, без оглядки на формальные требования решались вопросы кадровые. Такая стилистика была принципиально новой по сравнению с прежним опытом строителей, но новизна была узнаваемой - реализовывался идеал «отцов-командиров» и боевого товарищества, особо значимый для подростков военного и послевоенного времени.

1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница