Эйфория коллективизма на «ударной стройке». Генезис и поколенческие версии (пятидесятые-восьмидесятые годы). Фрагменты реконструкции. Вместо эпиграфа. «Рядом с палаткой стоял репродуктор. Утром в 6 часов он начинал: «Говорит Москва…»



страница2/5
Дата22.04.2016
Размер0.71 Mb.
1   2   3   4   5
Солидарность маргиналов. Каждый, кто приезжал, ожидал от стройки новый стиль человеческих отношений, а от себя - способность к преодолению экстремальных условий жизни. И действительно, для каждого приехавшего в Братск стройка была не просто сменой места и условий жизни, а возможностью самореализации и самоутверждения. Это изменение - собственно первое и необходимое условие того, чтобы возникло ощущение большой жизненной удачи, причем не выпавшей в лотерею, а ставшей результатом твоего решения.

Пространственная (физическая) и социальная мобильность были настолько интенсивны и настолько характерны для большинства населения, что понятие маргинальность в его классическом варианте (восходящем к Роберту Парку6) может быть принято как одно из ключевых для понимания процессов социализации человека в условиях советской модернизации. Власть большевиков была результатом и катализатором модернизационных процессов, ломавших социальные структуры и задавших высокую степень социальной мобильности. История советского общества наследовала двум с лишним векам социальной мобильности формировавшейся российской империи и российского общества. Революция произошла в маргинализированной стране, где мобильность людей не столько периферия или результат функционирования социальных институтов, сколько основа их возникновения и существования. Власть, собственно, и приняла этот факт за социальную основу своей деятельности и целями, лозунгами, поддержкой иллюзий выразила стремление и привычку переделывать жизнь. К естественным модернизационным процессам (урбанизация, резкий рост количества получающих образование и т.д.) прибавилась еще деятельность власти по рассечению социальных связей, тотальная и перманентная маргинализация населения.

Для нашей темы принципиально важно, что маргинальность – предпосылка к стремлению человека изменить свое место в мире. В том числе и за счет участия в изменении мира. Процесс, на котором основывается советская модернизация и который ею поддерживается - воспроизводство социальной активности, более того – социальной энергии, то есть стремления и готовности человека вкладывать свои усилия в социальные изменения.

В контексте сбывшихся личностных ожиданий можно рассматривать трудовой энтузиазм, свидетельство о котором прочитываются в интервью – «народ здесь был самозабвенный», «ханжество-не ханжество, но стыдно было о деньгах спросить». Николай Д. и Клара Т. рассказали оба об эпизоде, свидетелями которого были: сын одного из руководителей стройки, проходивший как студент производственную практику, отказался выполнять поручение, требовавшее работы на одном из участков электросети, находившемся под напряжением. С точки зрения техники безопасности он был формально прав, но его дружно осудили взрослые члены коллектива – это противоречило нормам трудовой этики, господствовавшим на стройке – интересы дела не только для руководителей, но и для рядовых работников предполагали работу на грани обдуманного риска.

Психологическая атмосфера, преобладавшая на рабочих участках, описывается в духе фразы из интервью Людмилы З.: «Работали с какой-то легкостью», передающей удивление из сегодняшнего дня тем отношением людей к работе, которое запомнилось. Этой фразе почти непосредственно предшествовал процитированный выше эпизод про тяжелую мужскую работу на бетоне, которую выполняли молодые девушки из Москвы. И во всех интервью, когда возникают эпизоды повседневного труда, можно представить напряжение и авральный характер работы

Очевидно, что трудовой энтузиазм – лишь одна из составляющих эйфории и также очевидно, что это энтузиазм труда коллективного, то есть, скорее, следствие общей психологической атмосферы, нежели воодушевление трудом. Эйфория, если и связана с трудовым энтузиазмом, то не сводится к нему. В сегодняшних воспоминаниях он не является главной темой. Когда речь идет о трудных условиях работы и быта, то подчеркивается именно экстремальный (говоря современным языком) характер этих условий. И способности к напряжению сил. Первая зима – особенно жестокие условия быта и труда, но и они воспринимались как то, что оказалось преодолимым, стало повседневностью.



«Все было неустроенно, страшно неустроенно. Ну и что? Палатки не смущали, не боялись. Наводнение в декабре. Ночью. Мы из палаток перебрались в недостроенный дом» (Людмила З.)7.

«Народ деятельный. Гора Шанхай – врезались, делали землянку (они теплее) и по всей горе горели огни. На ней разбивали огороды, разводили коров и свиней» (Клара Т.)

Летом были свои, тоже экстремальные трудности:



«А сколько тут было мошкары. Я помню, ходил такой агрегат, который пускал дым с дустом. И вот этот дым на какое-то время травил эту мошку. Через час мошка снова появлялась. А ребята все бегут и дышат этим. Называли его «мошкодавка». Потом вода поднялась, и мошки не стало. Она на берегу в болотцах плодилась» (Людмила З.).

В рассказах не просто описывается атмосфера коллективной жизни, но все время акцентируется её исключительность. Метафора «дух» и возникает как экспрессивная форма такого подчеркивания.

Стиль отношений можно определить двумя формулами из разных интервью: «не помню ни одного конфликта» и «ржачка всё время стояла». Первая фраза относится к трудовому коллективу, вторая – к общему палаточному быту. Небольшие иллюстрации (которые можно множить) к этим двум формулам.

«В палатке было пять семей, а кровати односпальные. Делали из досок топчан, который клали на кровать, чтоб муж с женой мог спать. Топчаны скрипели, конечно. Столько смеха было наутро: а эти-то до пяти скрипели – спать не давали».

«Здесь как одна семья была. Большинство жили в палатках, а палаточный городок как одна семья».

«Собирались по праздникам по бригадам. В те времена понятия «мы не сработались» не было. Не нравится тебе, ну не нравится человек – но ему надо жить. Всей лабораторией перешли на ГЭС».

«Народ здесь был демократичный».

«Народ, который работал – было «скромность - не скромность, ханжество – не ханжество» в отношении денег – стыдно спросить об оплате. Мужики считали ниже своего достоинства об этом говорить».

«Народ был молодой, смеялись».

Два мотива постоянно звучат в каждом интервью о первых годах Братска. Во-первых, атмосфера веселья, которая запомнилась настолько ярко, что можно предположить значимость её как функции психологической разрядки, как личного освобождения. А, во-вторых, простота и нецеремонность отношений, но не грубость и бесцеремонность – обязательно отмечается равенство ситуаций каждого, кто приехал в Братск, сквозит уважение к мотивам и причинам приезда, к умениям и качествам друг друга.

Писатель Леонид Шинкарев, имевший большой опыт журналистской работы в Братске, характеризовал позднее его «палаточный» период:

«Они узнавали друг друга и душевно сходились в свои счастливые годы, в праздничном угаре первой самостоятельности, покинув родительский кров и пока не обретя ничего, кроме надежды на будущее» (Шинкарев, 267) .

Перекликаются с этим детские воспоминания о первых годах Усть-Илимска:

«мы два года в деревянном бараке прожили и потом переехали на «50 лет ВЛКСМ» - самые первые дома были. Я помню праздники там: Новый год, Седьмого ноября. То есть гуляли всем подъездом, все друг друга знали вот именно атмосфера жизни вот такого какого-то....все жили одними интересами и соответственно... Все были одного возраста, все стремились изменить, может быть, на самом деле что-то в своей жизни. Знаю, что у нас на третьем этаже Соколовы жили, всегда пацаны собирались вместе со всего подъезда у них там... Новый год всегда и наготовят, нажарят, потом разбредаемся, родители в постель заткнут. В новогодний праздник всегда же ходят туда-сюда...на всех площадках двери открыли и все друг к другу заходят...Вот какое-то такое было...наверное, было что-то в этом. (Виктор Г.8):

Приезжавшие на большую стройку или, позднее, в молодой город искали новых человеческих отношений и ожидания оправдывались. Человек обретал идентичность через формирование коллектива и свое участие в этом процессе. Человек сознательно участвовал в создании социальности.

В воспоминаниях царит ностальгия по некоему общинному духу. Но только отчасти эту ностальгию можно объяснить неудовлетворенностью сегодняшней стилистикой и качеством человеческих отношений - ни в одном интервью не прозвучало аргументации в дихотомии раньше/теперь. Противопоставление сегодняшней и прежней социальной атмосферы, если возникало, то ни разу не касалось микросреды, коллектива - только общей социальной ситуации. Но достаточно частый сюжет – контраст между атмосферой стройки и тем, что человек видел и пережил «до».

Мераб Мамардашвили в статье, написанной в позднесоветское время, определял «современную культурную ситуацию в стране» как положение «прислоняющихся неумех»: (Мамардашвили М.К., с.9) Анализ интервью, взятых в Братске, заставил вспомнить об этой статье, поскольку в ней социально-философскому исследованию был подвергнут человеческий мир, сопротивляющийся модернизации, отказывающийся конструировать социальность на каких-либо основаниях, кроме привычных. И при этом язык, с помощью которого М.Мамардашвили описывает доминирующую советскую социальность, дает средства для описания человеческого мира первостроителей Братска, в чем-то концентрирующего черты доминирующего советского, а в чем-то резко отличного от него.

«Все мы живем, прислоняясь к теплой, непосредственно нам доступной человеческой связи, взаимному пониманию, чаще всего неформальному. Закон же предстает перед нами как нечто предельно формальное и лишенное необходимого оттенка человечности…

Мы погружены в непосредственную человечность и часто не способны разорвать связь понимания. Мы как бы компенсируем взаимным пониманием и человеческим обогревом неразвитость нашей социальной гражданской жизни» (Мамардашвили М.К., с.9).

В существовании «взаимного человеческого обогрева» люди находят ресурс не развития, - показывает М.Мамардашвили, - а самосохранения, возможность уклониться от осознания ситуации, от предназначения, призвания.9 Боясь усложнения общества и собственных социальных действий, люди презирают то, что выходит за рамки непосредственного человеческого тепла как формальное и лишенное «знака человечности» (там же). Философ отмечает за этим презрением «давнюю мирскую традицию, или традицию мира, общины» (там же). Именно это презрение к формальному и тяга к «непосредственному», по убеждению Мамардашвили, блокирует рациональное выстраивание социальной жизни, перспективы сознательной социальности. В статье не употребляется понятие гражданского общества, но речь идет именно об идеале автономной личности, осознанно участвующей в социальном процессе.

Социальная история советских 30-х-50-х годов заставляет видеть, что кроме «традиции мира и общины», тяга к непосредственно человеческому как к экзистенциальной опоре объяснялась также еще и дефицитом непосредственных человеческих связей. Социальное управление строилось именно на разрушении этих связей – семейных, соседских, служебных, и стремлении оставить человека один на один с властью. Общинные устремления были не просто реликтовыми, а воспроизводились заново как реакция на тотальность власти, не оставляющей права на неподконтрольные и несанкционированные отношения.

Общинный дух, тяга к непосредственному теплу человеческих связей – всё это достаточно очевидно и в рассказах о первых годах строительства в Братске и здесь явно находила удовлетворение потребность в общинности, но диагноз «неразвитость социальных умений» в случае Братска применим лишь с принципиальной оговоркой. Мы можем оценивать эти социальные умения как недостаточные или неразвитые, но они, в отличие от ситуации, анализируемой Мамардашвили, они, социальные умения здесь нарабатывались, осваивались, были предметом гордости и культурным капиталом.

Тип отношений, который реконструируется в воспоминаниях участников строителей Братской ГЭС, не описывается метафорой «прислоняющиеся неумехи», хотя многие характеристики в полной мере совпадают. Мамардашвили раскрывает метафору на образе городка (городского сообщества) или рабочего поселка из фильма Абдрашитова и Миндадзе «Остановился поезд». Действие фильма разворачивается «в налаженном человеческом мире, в котором достигнут взаимно удобный уровень всеобщих неумений. Никто из составляющих это общество ничего не умеет по-настоящему профессионально и ответственно. Они это компенсируют тем, что взаимно друг друга понимают» (Мамардашвили М.К., 1991,с. 10).

Схожесть мира, реконструируемого на основе интервью с первостроителями Братска, и модели, описанной Мамардашвили на основе кинореконструкции провинциального городка, в воспроизводстве общинной жизни как идеала. Отсюда и метафорический ряд «как одна семья», «люди свои». Но ответственность и профессионализм были не менее значимыми ценностями, чем взаимное понимание.

Тяга к общинности стала и предпосылкой к массовому возникновению в 60-х годах «неформальных коллективов», о которых, исследуя предпосылки разрушения советского строя жизни, пишет Игорь Смирнов в книге «Социософия революции». «Неформальные коллективы» - детище именно тех, кто вырастал в сталинскую эпоху и строил свою жизнь в 50-х-70-х, в более поздних поколениях эта традиция утратила массовость:

«И глядящий в человеческое прошлое, и укорененный в настоящем, равнодушный к запросам большого общества и революционный, трудовой и праздный, почти семейный и антиавторитарный, нивелирующий личности и потворствующий им, малый неформальный коллектив снует между полюсами общественной жизни и тем самым создает для своих членов обстановку эмоциональной разрядки, снимая, то чрезвычайное психическое напряжение, которое каждый из нас ощущает подростком в процессе социализации, по ходу стирания «я» ради кооперирования с дальними, отдифференцированными от нас по максимуму. У этого релаксированного состояния есть имя – дружба» (Смирнов И, с. 366)

Тезисный анализ Игоря Смирнова построен на интроспекции, на постоянном обращении к опыту объединений питерской интеллигенции. Но процитированная характеристика почти в полной мере относится к тому коллективизму, который вызывал эйфорию у приехавших на великие стройки. Можно составить таблицу для сравнения тех характеристик, которые Смирнов дает на опыте неформальных коллективов гуманитариев, и тех, которые повторяются в интервью, взятых в молодых сибирских городах у участников строек и их детей. Это будет, в основном, таблица совпадений. Может быть, только в силу биографий первостроителей «реликты сельской общины» в сибирских случаях будут более очевидны10. Но есть одно принципиальное отличие – степень и формы связанности с «запросами большого общества»11.

«Запросы большого общества» играли важную роль в судьбе и внутреннем мире участников – их личные траектории и экзистенциальные опоры слишком плотно зависели от участия в большом проекте. Но их отношения с идеологией и с «большим обществом» как идеократическим были далеко не однозначны. В случае молодых городов это отношения между идеализмом, обретшим практическое поприще, и идеократией, абстрактной и дегуманной. Почему собственно я применяю понятие неформальные, если они часто складывались на основе совместной работы? Именно в силу их аофициозности и антииерархичности.

«В своей легальной версии иносоциальность часто оказывается взаимовыручкой людей, по одиночке бессильных превозмочь институционализированную власть (их, как говорится, социальным капиталом)» (Смирнов И., с. 363).

Понятие «дружба», которым Игорь Смирнов именует стилистику отношений в неформальных коллективах, было бы неточным применительно к Братску. То, что Смирнов выделяет как наиболее существенное для понимания основ существования неформального коллектива «в дружбе мы находим не Другого, а себя-в-Другом, не подчинение, а равенство» - применимо в полной мере. Совпадения с поведенческими моделями, реконструируемыми Смирновым, в том, что коллектив представляется результатом выбора – человек, выбрав новую стройку, так или иначе выбрал тех людей, которые, как и он, решились приехать сюда. Но границы коллектива размыты, они включают и тех, кто не является товарищем по работе или соседом по быту. «Люди свои» - не только те, кого ты знаешь в лицо и по имени. Поэтому понятие солидарность более уместно, чем слово дружба.

Солидарность предполагает равенство не как абстрактную цель, а как условие общения людей. Солидарность – сопротивление идеократии, поскольку основана на принятии человека таким как он есть, независимо от анкетных данных. Если идеократия осуществляет селекцию памяти, заставляя стыдиться, утаивать, мимикрировать, то в сообществе, основанном на солидарности, память принимается как то, что неделимо, что неотъемлемо от человека и всегда индивидуально (возможно похоже, но не «типично» - «здесь у каждого своя какая-то история»).

Солидарность никем не предписана и не является результатом протеста или сопротивления. Нормы солидарности вырабатываются, транслируются вновь прибывшим, отличают сообщество «первостроителей» от того аморфного «большого» общества, в котором жили те, кто приехал.

Примером выработки норм может служить такая повседневная бытовая практика как отсутствие замков. О том, что на стройках коммунизма не замыкались чемоданы и тумбочки, а затем дома и квартиры, мы знаем из газетных очерков, кинофильмов и поэм:

Из поэмы Е. Евтушенко «Братская ГЭС»:

«Но в палатке у нас нетуманно

заявили, жуя геркулес,

что с замочками на чемоданах

не построить нам Братскую ГЭС». (Евтушенко Е., с.280)

Из очерка В.Шугаева о Железногорске-Илимском:



«Давней осенью в одном из железногорских домов я увидел прикрепленную к двери квартиры записку: «Ребята! Или кто придет! Ключ в почтовом ящике, чай, сахар, масло в тумбочке. Пейте чай. Будьте как дома. Л.И..» После знакомства с Хозяйкой выразил «удивление по поводу рискованной, на мой взгляд, практики открытых дверей: народ на стройке разный.

-Два раза уносили кое-что. Но я не придаю значения. Большинство же – замечательные ребята. А некоторые приедут и деваться не знают куда. Пусть у меня немного поживут, а там, глядишь, и устроится жизнь» (Шугаев В., с.63).

Ни один мой собеседник в интервью не упоминает об этой практике, но в ответ на специальный уточняющий вопрос подтверждают как само собой разумеющееся. Иногда в рассказе о палаточном периоде упоминают, что деньги могли просто лежать на виду или в самых неожиданных местах:



«Что характерно, покупать было нечего. У всех под кроватью стояли то ли чемодан, то ли балетка, набитая деньгами. И все уходили из палатки – у нас Зюбина была с ребятишками, а в остальных никого – и никто не воровал» (Клара Т.)

Другой пример - взаимный обмен умениями в обустройстве быта. Вот первые недели после заселения первых жилых домов:



«Потом начались поделки: трубы гнут – делают кровати. Пружинные матрасы. Этажерки делают. Табуретки делают. Всё друг другу заказывали: «Гена, сделай мне приемник – что-то не работает» (Клара Т.).

Бывшая учительница вспоминает:



«В первый же год, как открылась школа, помогали во всем родители. Коллектив новый. Ребятишки собраны, считай, со всей страны. Мы решили устроить праздник, посвященный Пушкину. Каждый класс выбирал себе произведение, и инсценировали или что-то еще делали. У нас получился такой спектакль. А ничего же не было – никаких штор и т.д. Зал маленький. Родители несли покрывала, простыни. Костюмы сами шили - ребята, родители, учителя. И получился у нас такой спектакль, такой концерт. Потом посчитали, что нам нужен радиоузел. И нам подарили радиоузел, пианино, магнитофоны, вся техника – все это нашей школе выделяли. Да, и родители сами покупали, что нужно. Бумагу, кальку, миллиметровку для оформления. Помощь была» (Людмила З.).

А вот ежедневное событие - обед тех, кто работал на плотине, в единственной столовой:



«-Обед был у всех в разное время?

- Что ты?! В одно! Открывается она в 12 часов, на улице народ стоит, не знаю, сколько. И главное дело, стоит толпа у дверей и надо выбрать такую точку, чтоб тебя – чик – и вытолкнули туда, как пробку. Но если ты оказался где-то около дверей, около обочины – всё, тебя сомнут.

- А как за час поесть успеть?

- А так. Бригада посылает одного человека – он там стоит, занял очередь, и к нему (свои) идут-идут. (Ещё) один держится за стул – стульев не хватает, другие стоят за ложками, третий стоит за двухсотграммовой банкой – для компота, еще за чем-нибудь. И стыдно долго кушать – с подносом стоят и ждут, когда уйдёшь» (Клара Т.)

Солидарность - взаимоподдержка в преодолении экстремальных условий и в повседневном быте, сплоченность в выполнении социальных обязательств (в т.ч. и трудовых, понимаемых как социальные) и в создании условий совместной жизни. Важнейшая характеристика солидарных отношений – антисословность. На фотографиях, где запечатлены трудовые коллективы, никаких признаков иерархии. Руководители среднего звена ходили в той же самой одежде, что и рабочие – в рваных телогрейках, подшитых валенках. Естественно, что сословные перегородки не воспроизводились и за пределами производства:



«- У ребят не было деления - кто чьи дети?

- Нет. У нас были и дети больших начальников. Я имею в виду нашу школу» (Людмила З.).

Идеал общинности, тяга к ней играет значимую, конституирующую роль в этом создании социальности, но общинность не копируется – это процесс не столько воспроизводство каких-то образцов, сколько импровизация в соответствии с идеалами поколения и социальными ожиданиями маргинального человека. Социальность создается заново. В этом творчестве есть импровизация равенства (явный индикатор – антисословность) и есть солидарность, которую можно назвать солидарностью маргиналов. Автономия, самоценность личности согласуются с социальным признанием, с определенностью положения и с общинностью. В взаимоподдержке и сплоченности важную роль играет принятие друг друга со всеми сложными биографиями, социальной и образовательной разностью.

Вячеслав Шугаев в очерке цитирует бывшего москвича, обосновавшегося на Усть-Илиме:

«люди здесь основательно, что ли, друг к другу относятся. Неторопливо». (Шугаев В., с. 10)

Через формирование коллектива, через солидарность происходит обретение человеком идентичности, не отменяющей прежней, но не менее значимой, чем она, не требующей отказа от прошлого, но обеспечивающей участие в настоящем.



«Человека определяли - хороший человек или злой, или нечестный. Только так. А кто он там – татарин или русский, или еврей – никой даже мысли не было. Никто и не спрашивал, кто ты и откуда. Работали». (Николай Д.)

Эта краткая фраза многозначна. В интервью она прозвучала в заключение – одна из тех фраз, которые собеседник добавляет к своим ответам, чтобы выделить смыслы сказанного ранее или добавить что-то очень существенное к сказанному. Вопрос о национальности в интервью не задавался. И фраза свидетельствует о том, что, во-первых, национальность всё же отмечалась, во-вторых, не была, по мнению респондента, посылкой для социального признания или отторжения, и, в-третьих, что сам факт изменения функций этничности воспринимался как признак, если не исключительности, то особости «коллектива стройки».

На материале Усть-Илимска реконструируется аналогичная картина – уже в других социальных условиях, при других критериях. Национальная принадлежность человека не акцентируется окружающими, не служит для самого человека инстанцией, придающей значение - иерархии национальностей нет. Но непременно отмечается как индивидуальная характеристика.

Богатство и индивидуальность памяти активно участвовали в складывании межчеловеческих отношений, были символическим капиталом, не менее значимым, чем тот, который связан с производственной или стратовой иерархией. Прошлое каждого человека, даже если оно не артикулировалось, активно прочитывалось окружающими (см. подробнее: Рожанский М., 1997)



1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница