Эйфория коллективизма на «ударной стройке». Генезис и поколенческие версии (пятидесятые-восьмидесятые годы). Фрагменты реконструкции. Вместо эпиграфа. «Рядом с палаткой стоял репродуктор. Утром в 6 часов он начинал: «Говорит Москва…»



страница1/5
Дата22.04.2016
Размер0.71 Mb.
  1   2   3   4   5
Михаил Рожанский

Эйфория коллективизма на «ударной стройке». Генезис и поколенческие версии (пятидесятые-восьмидесятые годы).

Фрагменты реконструкции. Вместо эпиграфа.

«Рядом с палаткой стоял репродуктор. Утром в 6 часов он начинал: «Говорит Москва…». Мужики швыряли в него что-нибудь, он замолкал. Потом начинал хрюкать – в него опять что-нибудь швыряли. Днём его налаживали и наутро он опять «Говорит Москва..». И так каждый день..» (Клара Т. )

Палатка, в которой зимой 1955/56 года жила моя собеседница – стандартная армейская двадцатиместная. В таких жило большинство приехавших в первую зиму строительства Братской ГЭС. Обустройство и быт в этих стандартных палатках стандартными не были.



«Стали ставить палатку, а я говорю: «Ген, давай походим, может быть, где тут и есть место в старых». Он: «Ну чё, лучше давай в новой палатке, там и запах будет свежий и всё, а чё в старых палатках.» В общем, мы в несколько старых палаток зашли, а там уже знаете как: и прокурено и провонено. А в одну палатку зашли, там мужики жили одни, еще жены не приехали. А одна приехала. И приехала с двумя ребятишками... Остальные ждали, когда приедут супруги ихние, молодые. И вот мы зашли в эту палатку, и я гляжу. Я сразу углядела: с одной стороны стоят лавочки и на них ведра с водой и бак с водой. А в другой стороне тоже такая клетушка, прям низко двери, там дровник. Днём натаскивают, чтобы ночью сжечь эти дрова. Я говорю «давай здесь остановимся» (Клара.Т.)

В палатке до осени, когда построили первые квартиры, жило пять семей, включая Клару с мужем: «В двух противоположных углах печки. Между семьями дощатые перегородки, сверху занавесочками закрытые, чтобы не занозитьсяКаждый день привозили машину дров. И за сутки её почти всю сжигали – буржуйка-то быстро прогорает». Дров уходило так много еще и потому, что в палатке весь день кто-то из обитателей был – хотя бы молодая мама со своими двумя маленькими детьми.

А вот повседневность (точнее, еженощный быт) зимы 1955/56 года в такой же палатке, ставшей общежитием учителей:

«Жили все вместе. Сначала перегородки были, потом сломали, чтобы теплее было. А учитель химии-мужчина говорит Александре Ивановне (их кровати рядом стояли): давайте, - говорит, - каждый в своей кровати накроемся сначала вашим одеялом, потом одеждой, потом моим одеялом. Иногда ветер страшенный ночью – палатку раскачивает, печку раскачивает – искры на палатку падают, дырочки прожигает. Мне говорили: «Не мой волосы на ночь». Ну не могу же я так в школу пойти с головой немытой. А кровати стояли вдоль стены. И у меня коса примерзла. Потом папа с мамой ко мне из Кяхты приехали – днем топить стали. Корреспонденты из «Комсомолки» приехали: как вы можете так в палатках? Живём, другого нет, пристраивались как-то».(Людмила З. )

Около этой палатки стоял энергопоезд, который «тарахтел страшенным образом и ничего не слышно. Зато светло». Несмотря на шум энергопоезда, доносился и звук репродуктора, установленного рядом с палаткой на столбе. И «когда в 6 утра радио начинало играть гимн, соседка по палатке (учительница физкультуры) поднимала всех. И мы все, стоя, пели гимн» (Людмила З.)

Хочется добавить «и так каждый день», чтобы подчеркнуть перекличку этого эпизода с рассказом Клары Т. о том, как из другой палатки в другой репродуктор швыряли что-нибудь тяжелое еще до того, как из него раздавался гимн1. На большую стройку людей приводили разные жизненные траектории, мотивы приезда были различны, разными были и требования к быту и способность обустроить его. Различалось и отношение к идеологическому миру, в который стройка была погружена.

Тема, предмет, источники. В ставшей классической книге П. Вайля и А.Гениса о мире советского человека шестидесятых годов параграф о Сибири – всего лишь небольшое эссе. Представить советские шестидесятые без сибирских свершений невозможно, но тема при попытке рассмотреть её в динамике и в географии становится необъятной и единственной возможностью остается именно эссе, выстроенное на предельных обобщениях и ярких метафорах. Символ сибирской эпопеи в книге - строительство в Братске, наиболее представленное в литературе и в советской песенной классике. Мотивы, которые, по мнению авторов, двигали первостроителями, рождены коммунистическими убеждениями:

«Не Братскую ГЭС строили молодые энтузиасты, а обещанный Лениным и Хрущевым коммунизм. До осуществления мечты оставался один шаг, полшага…» (Вайль П., Генис А, 1996, с. 83).

Идеал отождествляется с предписанной свыше идеологией, энтузиазм привычно связан с мечтой о коммунизме.

Слово энтузиазм, которым пропаганда обозначала настроения, доминировавшие на «великих стройках», не вызывает возражений у тех, кто в этих стройках участвовал, но сами они это понятие почти не используют, а если используют, то со снижающими оговорками. В воспоминаниях «энтузиазм» не окрашен идеологическим пафосом, а самоотдача, которую проявляли участники «великих строек», никогда не объясняется воздействием пропаганды или верой в коммунизм. Но все собеседники без исключения (заметим, что все они из числа тех, кто остался жить в построенном городе) об этих особых настроениях и исключительной психологической атмосфере говорят. Клара Т. обозначила эту психологическую атмосферу кратко «Эйфория была».

Некоторые из вспоминающих (как, например, Клара Т.) не только выражают ностальгию по этому поводу – в их повествовании без каких-либо специальных вопросов с моей стороны возникает и рефлексия по поводу этой «эйфории». Они пытаются объяснить себе и мне, почему «эйфория» возникала, но никогда и никто не рассматривает её в негативных коннотациях. Даже в подобной рефлексии эйфория коллективизма, пережитая когда-то, расценивается как большая личная жизненная удача тех, кто приехал на стройку и остался на ней.

Данный доклад является частью исследования советского идеализма, его природы и противоречий. Молодые сибирские города – обязательное поле для исследований «советского» как личностного феномена, не сводимого к тотальному воздействию воспитания, изоляции от мира и к подавлению личности. Исследовательский фокус на «эйфории коллективизма» позволяет рассмотреть сложное переплетение индивидуального и коллективного, динамику коллективных ценностей и их отношений с ценностями официальными.

Основная источниковая база доклада – биографические интервью, собранные в сибирских городах Ангарске, Братске и Усть-Илимске в 1994-2006 гг.

Великие стройки коммунизма – детище переходной политической эпохи, когда лагерная система уже не могла обеспечивать рабской силой решение масштабных задач госплановской экономики. Ангарск начинал создаваться сразу после войны силами заключенных, но в 50-60-х годах стал одним из «городов юности». Строительство Братской ГЭС без использования труда заключенных стало самой крупной стройкой в середине 50-х годов, хотя среди специалистов и рабочих было много освободившихся из ГУЛАГа. Материалы, связанные с Усть-Илимском, дают возможность рассмотреть исследуемый феномен в контексте нескольких десятилетий. Город возник в шестидесятые годы, обслуживая строительство ГЭС, а затем в восьмидесятых годах был создан по сути еще один город /к началу девяностых - свыше 100 тыс.человек/ для строительства и работы гигантского лесопромышленного комплекса.

В базе интервью, взятых в Братске, есть пятидневное биографическое интервью (примерно 12 часов) с Кларой Алексеевной Тимониной (далее Клара Т.). Оно стало опорным для данного доклада. Биографическое повествование используется не как иллюстрация, а как способ удержать антропологический фокус анализа – это возможно только через детальное видение биографии человека. В базе интервью, взятых в Усть-Илимске, для такого последовательного анализа – с возможностью учесть контекст жизненной траектории человека и стереоскопично (хоть в какой-то мере), а не иллюстративно представить внутренние мотивации действий и оценок - выбрано биографическое интервью (примерно 6 часов) учителя математики Натальи Андреевны Трубниковой (далее Наталья Т.).

В докладе особое внимание уделено первым годам строительства Братской ГЭС и города Братска именно потому, что начало строительства совпало со сменой эпох (в социально-политическом измерении - началом публичного отмежевания от репрессивных методов руководства) и стройка оказалась «переходной», если смотреть с исторической дистанции.

Когда необходимо было развернуть крупное производство /гидроэлектростанции, металлургические гиганты, индустриальные комплексы/ в местах, где отсутствовала инфраструктура, партия-государство обращалась к молодежи готовой строить свою жизнь с нуля вместе со строительством нового города. Объявлялся призыв на "ударную комсомольскую стройку" или, если использовать публицистический штамп, "стройку коммунизма". Город возникал вокруг строящегося производства, всегда запаздывая - главными были сроки строительства, а те, кто строил, вынуждены были переносить лишения /"временные трудности"/. Проблемы возникали повсеместно одинаковые: отсутствие жилья, детсадов и школ. Вводились повышенные зарплаты /"северная" и другие надбавки/, организовывалось со временем привилегированное снабжение, но трудности с образованием, жильем и здравоохранением затягивались на многие годы, а люди на стройке и затем в молодом городе удерживались – при значительной текучести, недостатка в рабочих руках и квалифицированных работниках не было.

Что вело людей в необжитые места? Чаще всего желание и/или необходимость начать новую жизнь. «Нужда гнала и романтика была» - лапидарно ответила Клара Т. на вопрос о том, кто и почему ехал на стройку.



Первостроители: нужда и романтика. Клара с мужем приехали на строительство в канун Нового года. В сентябре 1955 года они поженились там, где и познакомились – на Куйбышевской ГЭС – и в конце ноября завербовались на строительство Братской ГЭС, куда прибыли 30 декабря. В тот день было 56 градусов мороза («Оказывается, действительно, мозги замерзают – это не преувеличение»). В гостинице («вот - две палатки стоят») гомон, «чафир» и горячее обсуждение вновь прибывшими, на какой именно участок строительства надо попасть. Назавтра, когда определялись с жильем, увидели в приглянувшейся им палатке молодую пару с двумя маленькими детьми и решили: «С детьми приехали, а мы-то уж проживем».

Оформили на работу 2 января. В лаборатории по испытаниям энергооборудования, где работала Клара Т., сложился небольшой коллектив людей с разными, но в чем-то типичными биографиями послевоенного времени:

С. – «в Норильске десять лет отработал, реабилитирован. Очень многие остались в Братске на строительстве. Почему? Ну вот он. Сам из Минска. Дом разбит, ничего там нет. Ну вот он остался»

К. - «Вот как судьба человеком. Впервые встретила еврея, который работал шофером. В финскую войну работал на полуторке – остался жив. Всю войну был сапером. Остался жив. Получилось пять лет и оказалось эта служба не засчитывается и «надо еще действительную». После действительной восемь лет был в армии, потом сюда».

П. – «этот сидел уже у нас, на Вихоревке (поселок недалеко от Братска – М.Р.)»

П.Г. – «Он был рентгенолог, всю войну прошел в медсанбате. Вернулся домой, всё нормально, встретили – выпили. Он говорит: «неправильно, что в Германии простые люди все на помойках живут. У них тоже всё хорошо устроено. У них не колхозы, но у них тоже кооперативы. Фермер арендует технику, заключают соглашение о покупке продукции». Ему дали десять лет. А были все совершенно свои.»

В. – «Родом из поволжских немцев. Работал электриком у Павлова – физиолога. В июне сорок первого был в деревне. Когда началась война, был три дня на покосе. «Возвращаюсь – идет техника, не обратил внимания, там шли маневры. А мне «Хэнде хок». Батрачил, всё делал». Затем откатывался вместе с немцами от наступавшей советской армии, арестован и после пыток В. подписал признание. «Ему в камере говорят: подпиши, отсидишь срок в Тайшете и выйдешь, а так живым не оставят после того, что с тобой делали. Ну и решил: подпишу, отсижу в Ташкенте в тепле. А его всё везут и везут – в Тайшет. А жена с сыном приехали к нему. Его мало посылали на лесоразработки – на все руки мастер, женам начальства надо шить - машинку надо отремонтировать там. Он несгибаемый такой, выжил потому, что дал себе приказ молчать.

Такие люди собрались у меня в лаборатории».

А вот рассказ о коллеге из другого инженерно-технического подразделения, с которой Клара подружилась в Братске:



«Она вечно скрывает, сколько ей лет. Но она действительно не знает, сколько ей лет. Дело в том, что отца у нее репрессировали. Сама она Рабинович. Эта фамилии ее очень сильно… В те время она бы никогда не поступила. Она все скрывала. А как только у них задалась возможность с Дмитрием , вроде сначала и брак-то они условный сделали, чтобы ей сменить фамилию. Иначе она бы не поступила в институт».

Вот семейное предание о деде, поведанное человеком, родившимся в Братске: «бабушка говорит, те переживания, которые он перенес, когда он видел разоренную Европу - разоренная Европа может быть лучше, чем Россия в мирное время. Он пришел и просто начал пить… потом просто бросил пить и начал чем-то заниматься и стал деньги носить в дом. Потом приехал «воронок» и забрал его. Ему дали статью за соучастие в вооруженном бандитизме. Он как соучастник, а не то что участник. Его отправили «на химию». Сначала их куда-то в Сибирь шибанули: лес рубил, а потом его кинули сюда строить Братск и Братскую ГЭС. А моя бабушка, она забрала дочь - мою мать - и поехала за мужем в Сибирь, как декабристка» (Вячеслав П.) .

Приведенные свидетельства о людях «с непростыми судьбами», которые были взрослыми во время войны. Но на стройке преобладали (особенно на рабочих специальностях) те, кто во время войны были детьми или подростками. Многие ехали сразу после демобилизации из армии, кто-то из сибирских деревень, кто-то с других строек, проходивших не в таких экстремальных условиях, у кого-то были уже непростые жизненные истории. У всех были, безусловно, непростые характеры и способность к самостоятельному решению – во всяком случае, у тех, кто остался в Братске. Вот свидетельство о тех, кто был занят на непосредственно строительных работах:

«Моя подружка сюда приехала из Москвы тоже по комсомольской путевке. Целый поезд был. Ну, конечно, девчонки после окончания школы, та, например, в институт не попала. Она поступила, но подружка ее не поступила и по этой причине она за компанию не стала учиться. И приехали сюда. Тетка ее готовила. Стеженки, говорит, им дали. Лето было, а думали, что мороз тут. Удивительное дело. И, вот, этих девчонок потом отправили работать на ЛЭП. Эту ЛЭП строили не 220, а 110. Первую ЛЭП вели из Иркутска... Они работали там на бетоне. Нужно было все опоры бетонировать. Это кошмар. Зима, палатки, холодина. Приходили в робах в бетоне, так и плюхались на кровати. Потом утром вставали, с себя их сдирали, что-то на себя одевали и опять шли работать. Как можно было девчонок туда отправлять. Потом уже удивлялись. Мыслимое ли дело. Работали наравне с мужчинами. ( Людмила З.)

Что касается Клары Т., то она не вспоминает каких-либо веских причин, которые побудили их с молодым мужем уезжать с Поволжья в Сибирь – отдельную жилплощадь они вскоре должны были получить там, карьерные соображения их никогда не волновали. Все версии можно строить на свидетельствах о характерах Клары и её мужа Геннадия. Приведем одно красноречивое из интервью с Кларой:



«Когда мы ехали, несколько часов мы стояли в Тайшете. Поскольку был 55 год, шла реабилитация заключенных. И, вот, там, на вокзале в Тайшете, в это мороз лежало столько скрюченных искалеченных людей, ревматичных. Они не могли ходить, под ними лужи, они примерзли. Меня мой еле удержал. Я бы натворила дел. Я не могла этого… я рвалась к дежурному. Мой только держал меня. Он говорил: «Ты пойми, ты сама угодишь туда». Я могла наговорить не знаю чего. Но в конце концов: «Все, все будет… за ними приедут и скоро их куда-то увезут,…на носилках унесут». Понимаешь, меня, как дуру, облапошили, конечно. Уехали мы. Но эта картина у меня стояла долго перед глазами. Я впервые увидела эту бесчеловечность. Кошмар какой. Не приведи бог».

О характере Геннадия достаточно свидетельствует то, что коллеги его прозвали «правдолюбом».

Переброской рабочей силы и специалистов на ударные стройки режим решал экономические задачи по освоению территорий и ресурсов. Но намеренно или по логике вещей решались и задачи социально-политические: таким пострепрессивным способом «сбрасывался» наиболее мобильный социальный элемент, который представлял собой (понимали это функционеры режима или нет) действительную опасность и каждодневные неудобства как для бюрократии, так и для системы идеологической деятельности. Трудно такой «сброс» расценить как сознательную стратегию – слишком велики риски, связанные с концентрацией социально-активных людей без жесткого надзора. И даже если эти риски, как и задачи профилактики социального недовольства, рассматривались, то, вне сомнения, были на втором плане по сравнению с решаемыми экономическими задачами. Каких-либо характеристик от приехавших самостоятельно не требовали - во всяком случае, мои респонденты об этом не помнят. Не было и никакой системы ответственности руководителей, направлявших на «ударную стройку» своих работников, за поведение или «политическое лицо» направляемых. Важно было, чтобы выполнялась разнарядка по количеству людей.

В то же время «стройки коммунизма» и новые города были воплощением антропономических2 намерений советской власти, выраженных в проекте «нового человека», примерявшем в это время формулу «строитель коммунизма». Именно данная формула вскоре станет каркасом пропагандистского обеспечения «ударных строек». Сам язык пропаганды будет чужим для тех, кого он воспевал. В песне Добронравова и Пахмутовой, ставшей неофициальным гимном строителей Братской ГЭС, это выражено в интонации извинения: «так уж вышло, что наша мечта на плакат из палаток взята…». Но и те, кто вставал утром при звуках гимна официального, и многие из тех, кто «затыкал рот» репродуктору, совпадали в своих желаниях с антропономическими иллюзиями власти. Они приехали на стройку не просто изменить свою биографию, а мечтая о новом типе человеческих отношений, принципиально другом по сравнению с тем, от которого они уезжали. Именно поэтому советский идеализм, его природа, противоречия и динамика не могут быть исследованы без обращения к феномену «строек коммунизма» и документам жизни людей, биография которых неотделима от этих строек – независимо от того, что для каждого из этих людей значило слово «коммунизм» и, вообще, значило ли что-нибудь кроме идеологической формулы.


Эйфория против аномии. Один из плакатных символов конца 50-х-начала 60-х – Ленин, излагающий план ГОЭЛРО, и карта с этим планом. Плакат соединял два основных идейно-политических смысла эпохи - возвращение к Ленину и устремленность в будущее – с научно-техническим прогрессом как основным экономическим смыслом. Картина Л.Шматько, изображающая вождя революции в момент доклада о планах электрификации страны перед восторженно-недоверчивыми депутатами из народных масс, написана в 1957 году. Она сменила картину Д.Налбандяна, изображавшую как Ленин и Сталин работают над планом ГОЭЛРО. С мудрости вождей акцент был перенесен на дерзновенность большевиков и решимость лучших представителей народа браться за задачи, масштаб которых пока не умещается в голове. Репродукция обычно сопровождалась апокрифом о том, как во время доклада декабрьским вечером 1920 года электричество в советской столице было отключено, чтобы в момент демонстрации плана достало энергии на карту, где каждая будущая станция была обозначена сияющей лампой. На полотне никаких лампочек не видно, но они были на плакатах, соединявших картину Л.Шматько с картой Советского Союза. Лампочки на карте плаката прямо адресовали к новым великим стройкам, но если на картине Л.Шматько восточная часть карты была проигнорирована, то на плакатах огни сместились на восток. Великие стройки в постгулаговскую эпоху выглядели на фоне страны как горящие лампочки плана ГОЭЛРО. Они обозначали места, где происходил прорыв в будущее - фронтир модернизации и оазисы настоящей кипучей жизни, где всё не так, как везде.

Миллионы людей разного возраста после войны, после освобождения из лагерей или ссылки, накануне демобилизации находились в ситуации выбора места жизни. В любом месте новый человек, так или иначе, проходит через недоверие, а в советских условиях «чужак» особенно подозрителен и «по СССР бегать не полагается», как говорил один из персонажей пьесы М.Булгакова «Зойкина квартира». Выбор же в пользу новой стройки социально одобряется и все на ней за исключением молодежи из местных деревень были приезжими. Но и для сельской молодежи стройка не нечто навязанное, а новые возможности:



«Нас отправили на картошку в деревню, на острова. Так молодежи там было мало. Спрашиваем – где ваша молодежь? А они все подались: кто – в город, кто – на стройку. В деревне не хотели. К образованию хотели. У нас в первый же год в школе открыли вечернюю школу. Было битком забито. Стремились учиться.» (Людмила З.)

Модернизация воспринималась не только как цель, она осуществлялась здесь и теперь. Символом модернизации были современная техника и образование. Учительница рассказывает о повседневности школы, в которой работала:



«Тогда все три этажа были забиты вечерниками. Многие отслужили уже армию. А днем там были учебные пункты. И еще была дневная «вечерняя» школа – потому что ребята работали посменно». (Людмила З.)

Воспоминание о бригаде рабочих:



«Хотя люди, в основном, с 4-мя классами – система учебных пунктов – научат на кране работать или шоферить» (Анна Г.).

Но и для тех, кто приезжал после армейской службы или после работы на другом строительстве, имея востребованную специальность, стройка открывала профессиональные перспективы. Так, например, водитель вспоминает о том, что начальство обещало «посадить но новые машины» и ему такая новая техника была доверена, в одном ряду с получением собственного жилья (Василий В.)



« Представьте себе – крестьянин. В любой области, крае. Это тяжелейший труд. В Сибири он трижды тяжелей. Условия тут такие тяжелые. И когда стройка началась, все поняли, видели, я бабушку Агафью 40 раз вспоминал, пришли трактор, самосвал, бурилка, электропилы, краны и все прочее. Она посмотрела все это и говорит: «Сейчас так работают, как мы раньше отдыхали». Жизнь коренным образом изменилась. Появился свет и так далее» (Николай Д.)

Образ мотыльков, слетающихся на огни большой стройки и молодого города – один из излюбленных образов «писателей-деревенщиков». Но и предельно далекий от тяги к патриархальности Григорий Свирский в рассказе «Братская ГЭС» готов увидеть таких обманутых ярким светом мотыльков, если не во всех приехавших в Братск, то во всех тех, кто ехал в поисках новой чистой жизни. Григорий Свирский описывает повседневную работу и быт строителей совсем в других красках, нежели мои собеседники, жившие и работавшие в Братске, он беспощадно отражает то, что в социологии называется аномией – распадом социальности. Герои, которым автор симпатизирует, вполне похожи на тех, о ком охотно рассказывают мои респонденты. Но только пребывают они совсем в другой социальной атмосфере, которую один из персонажей рассказа сравнил с тюремной пересылкой. Во время своей журналистской командировки автор (повествование идет от первого лица и по жанру близко к очерку) постоянно видит драки, пьянство, равнодушие и привыкание к человеческому горю, регулярно слышит о смертях и увечьях на строительстве, убийствах и самоубийствах. Персонажи рассказа Свирского - люди, попавшие в ловушку, как главный герой – парень, уехавший из мира несправедливости, где судьбы решают беспринципные маленькие и большие начальники, а лучшие человеческие качества проявляют заключенные, либо люди с жизненным опытом, которые давно поняли, что везде одно и тоже, но по биографическим причинам им лучше оставаться здесь. Выпукло созданы и образы начальников - беспринципных и равнодушных к судьбам приехавших и, вообще, ко всему, кроме благ – материальных и карьерных.

В задачи исследования не входит анализ рассказа-очерка Григория Свирского, но это произведение, будучи основанным на личных впечатлениях (по ряду признаков – примерно 1960-61 годов), резко отрицательно рисует повседневность ударной стройки в Братске - в отличие не только от произведений подцензурных, но и собранных мной воспоминаний. Нет причин искать сознательное «сгущение красок» и сомневаться в искренности Григория Свирского – автора откровенных и мужественных документальных произведений. Нам в данной работе необходима констатация, что социальный мир, который увидел в Братске писатель, и социальные миры моих респондентов (подчеркиваю – все они остались на строительстве и в городе, в отличие от героев рассказа) радикально противоположны. Достаточно привести как пример свидетельства Людмилы З.:

«Одно только ЧП было – парни приехали и драка была и убили одного парня. Все были поражены».

« Водки и вина было мало. Помню, была водка кориандровая, можжевеловая. В основном, настойки. На травах. Но это все было в Братске. На Падуне был магазин, а так-то не было. Пьяных было мало. Пьянки, как таковой, не было. Кто-то оставался здесь. Кто-то собирался уезжать. А уезжать – надо заработать деньги».

Один из собеседников – Василий В., работавший шофером на строительстве плотины, на прямой вопрос о драках и/или пьянках рассказал, что обычно после вечерней смены возвращался к себе в окраинный поселок пешком без всякой опаски и без единого инцидента за несколько лет3.

Рождению нового мира всегда сопутствуют эйфория и аномия. Признаки того и другого мы можем обнаружить в свидетельствах и о молодом Братске4, и о молодом Усть-Илимске5. Проблематизация, которая возникает в результате противопоставления, может быть сформулирована следующим образом: эйфория коллективизма была не единственным социальным миром, характерным для великих строек постгулаговского периода, но именно этот социальный мир стал базисным для идентичности возникших в результате этих строек молодых городов и основой их исторического предания. Ответ на вопрос, почему произошло именно так - роль, которую эта «эйфория коллективизма», сыграла в личностном развитии тех, кто на стройке и в новом городе «нашел себя».

Словарное определение понятия эйфории – «неоправданное реальной действительностью благодушное, повышенно-радостное настроение» (Словарь иностранных слов/отв.редакторы В.В.Бурцева, Н.М.Семенова. – М: Рус.яз. – Медиа, 2003 – 820 с., с.773). «Понимающая» социальная наука рассматривает социальный мир человека как часть реальной действительности. И этот социальный мир вполне оправдывал «повышенно-радостное настроение».

Эмоциональный настрой поддерживался и рационально - обоснованием правильности сделанного выбора. Рационализация – для себя и/или для тех, кого нужно было убедить в этой правильности - опиралась на любые признаки того, что на великой стройке, действительно, открываются возможности обновления жизни, новой биографии, доступ к перспективам модернизации.

Получение жилья тоже было не просто решением проблемы и появлением своего угла, а приобщением к новой, современной жизни.



«Очень тяжело идти от хорошего к плохому. Но для нас каждое маленькое хорошее было что ты.. Когда я первый раз зашла в свою комнату из палатки – ну как тут объяснить. Конец августа, у нас много было переселений. Отопление уже дали. Электричество провели в дом. Что вам надо еще? Дом деревянный, пакля с верхних пазов висит на пол-метра – плохо протыкнута. На первом этаже, где маляры краски свои разводили, краска лепками – и стены просто деревянные нестроганые, окна так вставлены. Входим: «Гена, как хорошо – батареи горячие». (Клара Т.)

Возникающая в памяти параллель со стихотворением Маяковского (о вселении литейщика Ивана Козырева в новую квартиру) оказывается неизбежной, когда Клара вспоминает подробности обживания – несмотря на то, что ни советскую власть, ни социализм в отличие от героя Маяковского она не вспоминает, эмоции не менее глубокие – переживания человека, входящего в новую жизнь:



«Поставили свои два чемодана, у меня были две подушки, два одеяла ватные – мама мне подарила. Выручили очень в палатке. Время – три, четвертый час уже – надо и о вечере уже подумать. Гена мигом чурков наносил, сколотили топчан из досок, газет настлали, ток есть в розетке – как хорошо – тут же чайник на полу поставили, скипятили, отварили, уселись есть. А ноги мелькают у нас в окошке, потому что еще не закрыли канавы – отопление проводили – и поверх ходят, ноги мелькают, заглядывают. Ну ладно, люди свои».

Каждое приобретение – событие: покупка стола, покупка стиральной машины, которую сразу же испытали – и через пятьдесят лет Клара хорошо помнит, что для испытания рискнули кальсонами китайского производства, которые специально принесла соседка. Событием стала и покупка туалетной бумаги, поскольку о существовании такого блага цивилизации молодожены не подозревали до того, как увидели товар в магазине. Детали как ступени в новый образ жизни запечатлелись еще и потому, что они сообщались «городу и миру».

Дочка Клары Т. дополняет эти воспоминания из рассказов родителей, которые слышала в детстве: «когда ждали квартиру, мама не верила, что в каждой квартире собственный туалет – «зачем отдельные туалеты?» (Валентина К.)

Обратим внимание в повествовании Клары Т. на формулу «Люди свои», обозначающую взаимный расчет на сочувствие каждого, некоторую неопределенную степень открытости семейной, домашней жизни перед теми, кто тоже приехал на эту стройку.

Великие стройки – переплетение интереса к изменению своей биографии и изменения социальных условий. «Эйфория коллективизма» возникла потому, что сбывались надежды и ожидания, которые предшествовали решению ехать на стройку – радикально менялась биография, радикально иными были социальные условия.

Практические жизненные возможности, которые воспринимаются даже не как ресурс для будущей жизни, а начало этой новой жизни – контрастно отличной от прежней – определяются логикой большого проекта. Но большой проект – это прежде всего мобилизующая цель и исторические смыслы, которые становятся для участника экзистенциальной опорой. И это особенно важно для маргинала, у которого дефицит экзистенциальных опор.



«Мой брат приезжал ко мне (из деревни в Нечерноземье) и говорит: «Знаешь, сестра, ты не гордись, что вы строите величайшую ГЭС. Не только вы строите, и мы строим». Отсюда он набирал рыбных консервов, камбалы. На которые мы внимания не обращали. Он говорил, что у них и пшена нет. «Мы ничего почти этого не видим. У вас тут все есть… Не одни вы строите ГЭС». (Клара Т.)

Диалог, точнее его версия и контекст, оставшиеся в памяти ясно свидетельствует, что участие в стройке было предметом гордости, что участники воспринимали её, стройки исторические смыслы как собственное достояние. На протяжении многочасового интервью Клара всякий раз сокращала штамп «величайшая в мире» до иронического «чайшая..», как бы передразнивая пропаганду того времени и дистанцируясь от своих бывших иллюзий. Братская ГЭС не перестала быть одной из крупнейших в мире, но под сомнения попали смыслы такого гигантизма и его последствия. Но ни в коей мере не подвергается сомнению исключительность социального мира, возникшего на гигантской стройке:



«Люди были тут более непокорные, более свободные, чем на Волге?

- Люди тут были более самозабвенные. Тут был такой дух – он шел от людей – что надо ГЭС построить, что мы будем жить лучше, что нам дадут квартиру. Столько было открыто учкомбинатов – люди получали специальности».

В этом коротком ответе названо, по сути, всё перечисленное ранее – историческая задача, работа, жилье, учеба. Но акцент падает на слово «дух» - метафору общественной атмосферы, настроений, самоотверженности.



  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница