Думаете, это у вас неприятности?



Скачать 162.85 Kb.
Дата28.10.2016
Размер162.85 Kb.
Кэрол Карр

ДУМАЕТЕ, ЭТО У ВАС НЕПРИЯТНОСТИ?

Значительная часть современного американского юмора берет свое начало в еврейской культуре. Еврейский юмор, в свою очередь, оказался превосходным зеркалом общества благодаря неповторимому сочетанию языка, стиля, карика­турности и глубокой отчужденности.

Вот вам милая еврейская супружеская пара, и у них есть дочь — дочь, которая вышла замуж за марсианина. Трудно найти большего гоя, чем он, не так ли?

Или все-таки не так?



Дж. Данн, составитель сборника

Сказать по правде, в прежние времена мы приходили бы в себя целую неделю. Моя, с позволения сказать, дочь выхо­дит замуж, а он не только что не еврей, он даже не человек.

— Папа, — это она говорит мне спустя две секунды после того, как я отказался разговаривать с ней до конца дней своих, — ты сразу полюбишь его, едва познакомишь­ся ближе, обещаю тебе.

И что я могу ей ответить? Только чистую правду, как по­ступал всегда: едва я познакомлюсь с ним ближе, меня вы­вернет наизнанку. От одного вида марсиан меня тошнит.

Но с этой девчонкой приходится обращаться в шелковых перчатках, как и с ее матерью. Я просто говорю ей то, что чувствую, прямо и от всего сердца, а ее лицо тут же превра­щается в печеное яблоко, и хлынувшие из расщелин воды Атлантического океана превращают в грязь ее косметику. Такой я и вспоминаю ее через шесть месяцев — стоит пере­до мной с мокрым от слез лицом и вынуждает меня чув­ствовать себя чудовищем (это меня-то!), когда на самом деле им является ее так называемый муж.
Потом она отправляется к нему — жить вместе с ним (в Нью-Горизонт-Виллидж, Крэг-Сити, Марс), а я все пыта­юсь сказать себе: не мое это дело — ну как бы это правиль­но сформулировать — разбираться с ним лично; если моя дочь в состоянии терпеть такого мужа, то чего жаловаться мне? Не то чтобы мне нужен был зять, способный продол­жить мое дело; мой бизнес будет процветать и без всякого моего присутствия. Только радоваться нечему.

Сэди не оставляет меня ни на минуту. Она называет меня злодеем, не способным ни на что доброе, человеком с каменным сердцем.


— Гектор, где твоя голова? — спрашивает она, оставив наконец в покое мои чувства. И что я могу ей ответить? Я только что потерял дочь, как же мне теперь думать еще и о голове. Я молчу, как могила. Мне в рот ничего не ле­зет. Я пуст... выжат досуха. Словно бы жду какого-нибудь события, только не знаю какого. Я сижу в кресле, которое нежит меня, как цветок пчелку, и укачивает под электрон­ные ритмы, когда меня клонит в сон, но как уснуть в такое время? Я смотрю на жену, а кого вижу? Леди Макбет! Од­нажды я услышал, как Сэди насвистывает, орудуя кнопка­ми на кухне, и пригвоздил ее к месту взглядом, подобным сосульке, обмазанной мышьяком.

— И чему ты так радуешься? Представляешь себе внука с двенадцатью пальчиками на каждой ножке?

Жена даже не вздрогнула. Железная женщина.

Когда я закрываю глаза, что случается нечасто, то вижу нашу дочь — еще четырнадцатилетней, уже вес­нушчатой, но пока без этого выражения лица. Я вижу, как она подходит к Сэди и спрашивает о том, как ей жить дальше, ведь она скоро станет взрослой. И моя драго­ценная супруга, спутница моей жизни, отвечает дочке: «Только не выходи за урода. Чтобы найти себе хорошую пару здесь, на Земле, нужно быть красавицей, но на Мар­се на лицо не смотрят». — «Как хорошо, что я могу поло­житься на тебя, мамочка», — отвечает дочка, приступает к действиям и выходит замуж за ходячее растение.

И так — невозможно подумать — проходит месяц за ме­сяцем. Я теряю двадцать фунтов, душевное спокойствие, три зуба, чувствую, что вот-вот потеряю Сэди, когда од­нажды — динь-динь — звонят в дверь, и мне вручают пись­мо от моей дочери. Я беру конверт за уголок двумя пальца­ми и несу на кухню жене, которая готовит соус, зная, что я все равно к нему сегодня не прикоснусь.

— Письмо от одной из твоих родственниц.

— Ох-ох-ох. — Жена хватает его, продолжая взбивать сливочно-томатно-мясной экстракт. Откуда тут взяться ап­петиту?

— Вручаю тебе это письмо при одном только усло­вии, — проговорил я, прежде чем отдать конверт в ее дрожащие руки. — Ты унесешь эту бумажку в спальню и прочтешь там, не открывая рта. Я ничего не хочу знать. Если, не дай Бог, она умерла, пошлю открытку с соболез­нованиями.

У Сэди очень выразительное лицо, только у всех ее мин есть одна общая черта: они желают мне несчастий и в на­стоящем, и в будущем.

Но когда она отправляется читать письмо, я вдруг обнаруживаю, что мне нечем заняться. Журналы я уже просмотрел. Завтрак склевал (как птичка). Одет и могу выйти из дома, но снаружи нет ничего заслуживающего внимания. Словом, мне не по себе... Я нервничаю, пони­мая, что наговорил много лишнего, и, возможно, письмо принесло мне весть о том, что пора платить за собствен­ную болтливость. Быть может, она заболела там. И вооб­ще, Бог знает, что они там едят, какую воду пьют и с кем имеют дело. Не желая более думать об этом, я возвраща­юсь в кресло и переключаю его на массаж... Проходит со­всем немного времени, и я погружаюсь в тревожный сон.

Вокруг меня песок, я сижу у младенческой колыбели и качаю на колене кенгуру в пеленках. Он пускает пузыри, зовет меня «деда»... и я не знаю, как поступить. Не хочется обижать дитя, но всяким кенгуру я не дедушка и не желаю иметь с ними ничего общего. Я просто хочу домой, в крес­ло. Я вынимаю монетку из кармана и опускаю в кошелек. В кошельке полно крошечных мошек, жалящих мои пальцы. Просыпаюсь я в холодном поту.

— Сэди! Ты еще читаешь или уже переставляешь пред­ложения? Принеси письмо сюда, чтобы я мог увидеть, что ей нужно. Если развод, я знаю подходящего адвоката.

Сэди является в комнату походкой «ну что я тебе гово­рила», выдает мне короткий мокрый поцелуйчик в щеку, — так сказать золотую звезду за то, что вел себя как настоя­щий менч*, — и я начинаю читать письмо громко и моно­тонно, всем видом показывая, что все это мне безразлично.

_______________________

* Менч (идиш) — человек.

Дорогой папочка, прости, что не написала тебе рань­ше. Наверное, потому, что хотела, чтобы ты успел сперва остыть. (Неблагодарная! Сколько же можно остывать?) Я знаю, что тебе не было бы весело на нашей свадьбе, но мы с Мором надеялись, что ты пришлешь нам письмо, дашь знать, что с тобой все в порядке и, несмотря ни на что, ты по-прежнему любишь меня.

И тут я затылком ощущаю горячий вздох, за которым следует короткое, но душераздирающее рыдание.

— Сэди, слезь с моей головы, предупреждаю тебя...

Взгляд ее перепрыгивает над моим плечом от листка бумаги к моему лицу, потом опять к письму и так далее.

— Все в порядке, — утихомиривает она меня. — Я уже все прочла. И теперь твоя очередь узнать, насколько ты бестолковый папаша.

А потом она возвращается в спальню, постаравшись осторожненько так прикрыть за собой дверь, словно она у нас обита белым бархатом.

Убедившись в том, что она ушла, я сажусь на нелепый топчан, который жена моя называет тахтой, и нажимаю расположенную на рукоятке кнопку, где написано: «Полу­классика от Фельдмана до Фримла». Из динамика, откуда-то у меня из-под мышки, начинает выползать музыка. Пра­вый давно уже умер, а длинный и узкий, расположенный в основании, пришлось отключить еще несколько лет назад из-за пса, так до сих пор и не научившегося сдерживать свои чувства при звуках «Песни пустыни»*.

На сей раз мне везет: включается отрывок из Фельдма­на. Успокоенный музыкой, я продолжаю читать.



Впрочем, папа, могу переходить прямо к делу, потому что, насколько мне известно, ты до сих пор такой серди­тый, что порвал мое письмо, даже не читая его. У меня и Мора будет ребенок. Пожалуйста, прошу тебя, не бросай это письмо прямо в утилизатор. Дитя появится на свет в июле, поэтому у вас есть больше трех месяцев на путе­шествие сюда. У нас очаровательный дом, есть и комната для гостей, в которой вы можете оставаться столько, сколько потребуется.

Здесь мне приходится остановиться, чтобы задать пару вопросов, поскольку дочь моя никогда не была сильна в ло­гике, я же в этом преуспел.

Во-первых, будь она сейчас здесь, перед моими глазами, я бы спросил ее, как надо понимать слова: у меня и Мора будет ребенок? У кого именно? У нее? У него? Или у обоих сразу? Во-вторых, как понимать употребленное в среднем роде слово «дитя»? Как проявление неграмотности или со­мнения? И насколько очаровательной может быть госте­вая комната, если воздух в нее закачивается насосами, над головой нет неба, а под ногами травы — просто потому, что ее там нет вообще, а все — лишь имитация или замена на что-то похожее?

__________________________________

* «Песня пустыни» — популярная песня из одноименного амери­канского фильма 1953 года.

Но, не обращая внимания на все это, я продолжаю чи­тать.



Кстати, папа, должна объяснить тебе кое-что, чего ты, наверное, не понимаешь. Мор, известно тебе это или нет, такой же человек, как ты или я, у него есть все важное с человеческой точки зрения, и — откровенно говоря — куда более умный.

Я опускаю письмо, чтобы из утробы моей вылетели все забравшиеся туда мурашки, прежде чем переходить к ее выражениям любви, лучшим пожеланиям, поцелуям и на­деждам на скорую встречу. Лоринда!

Не знаю, как ей удается такое, но в ту же самую секунду, когда я заканчиваю читать, бурно дыша, Сэди вылетает из спальни.

— Ну, начинать мне паковать вещи сейчас или начи­нать мне паковать вещи немедленно? И когда я начну па­ковать вещи, паковать только мои вещи или твои тоже?

— Никогда! Я лучше умру тремя тысячами смертей, каждый раз со все более худшим диагнозом.

Просто стыд, что такая компания, как «Межпланетный пе­релет», не способна предоставить тебе удобного места — это при том, как они обдирают своих пассажиров. И во­обще, не спрашивайте меня, как я попал на этот рейс. Спросите жену, говорить —по ее части. Во-первых, они по­зволяют взять с собой лишь три фунта багажа, чего едва хватает на сменную одежду, а у нас с собой были прихва­чены кое-какие подарки. Мы намеревались провести у до­чери лишь несколько дней, и Сэди успела сдать дом на все время нашего отсутствия — но это была ее идея, а не моя.

Предполагалось, что дорога в оба конца займет больше месяца. Вот почему Сэди решила, что непрактично приез­жать на один лишь уик-энд и отправляться потом восвояси.

Но теперь мы находились в пути, и я решил, что вправе расслабиться. Закрыв глаза, я попытался представить себе нашу первую встречу.

«Привет», — скажу я зятю и протяну ему правую руку жестом дружбы и доверия. А потом полезу в карман и по­дарю ему бусы.

Но, даже находясь перед моим мысленным взором, он смотрит на меня пустыми глазами, а две розовые антенны раскачиваются под ветром, словно вывешенные на про­сушку подштанники земляного червя. Потом лишь я пони­маю, что там, куда мы летим, ветра не будет. И антенны в моем мысленном взоре сразу перестают раскачиваться и перегибаются пополам.

Я (мысленно) оглядываюсь по сторонам, мы стоим вдво­ем посреди просторной равнины, я в — деловом костюме, а зятек — в своей деловой шкуре. Сценка знакомая, похо­жая на нечто пережитое в жизни или памятное по книгам... «Встретимся у Филипп»*, — думаю я и вонзаю в него меч.

И только потом в голову мне приходит несколько мыслей.

______________________

* Филиппы — древнегреческий город в Македонии, известен побе­дой Антония и Октавиана над Брутом и Кассием в 42 году до н.э.

Проходит месяц. Когда мне начинает представляться, что я уже никогда в жизни не сумею вспомнить, как поль­зуются вилкой, включается громкоговоритель. Ровный мо­дулированный голос с насквозь пропитанной глицерином интонацией психиатра сообщает, что все, мол, окончено и нам следует ожидать только легкого толчка при посадке.

Этот легкий толчок встряхивает меня так, что, похоже, ни рук, ни ног собрать уже не придется. Но вот корабль за­мирает. Слышно лишь, как охают и чихают двигатели —прямо как Сэди, выпускающая пары после хорошего се­мейного спора. Я оглядываюсь. Все вокруг белые-белые. Сэди всеми пятью пальцами стиснула мою руку выше лок­тя — словно кровоостанавливающий жгут.

— Прилетели, — говорю я ей. — Сходить за клещами или сообразишь сама?

— О Боже! — Хватка ослабевает.

У Сэди и впрямь еще тот видок — бледная, как мел, не моргает и даже не вредничает.

Я беру ее за руку и веду через таможню. И все это время моя достойная половина кажется мне внушительным че­моданом, который нужно протащить через кордон в обход всяких правил. Ноги ее содействовать нам не желают, а глаза мечутся сразу во все стороны.

— Сэди, приди в себя!

— Если бы ты умел относиться к миру с большим любопытством, то был бы куда более приятным челове-ком, — отвечает она вполне терпимым тоном.

Пока мы ждем, когда персона, облаченная во вполне подобный земным костюм и удивившая нас превосходным английским, закончит оформление документов, я украд­кой бросаю торопливые взгляды вокруг.

Забавно. Если бы я не знал, где нахожусь, можно было подумать, что мы попали на задворки собственного дома. Вокруг простирается чистая зелень, и только из того лист­ка, который нам вручили на корабле, чтобы уберечь ум от паники, мне известно, что смотрим-то мы на стопроцент­ный акриспан, а не на траву. Воздух тоже приятен, пахнет свежесрезанными цветами, но не так сладко.

Пока я оглядывался и дышал, это… как бы сказать… словом, это существо вернуло нам назад паспорта с вкла­дышем, призывающим не разрушать природу Марса и не засорять его поверхность.

Не стану рассказывать вам, с какими неприятностя­ми мы добрались до дома и о возникшем непонимании в отношении чаевых... честно говоря, я просто ни на что не обращал внимания. Однако добрались мы до нужной двери, и, учитывая, что нагрянули без предупреждения, я вовсе не ожидал, что нас встретят прямо в аэропорту. Впрочем, дочка, похоже, все-таки поглядывала на дорогу, потому что очутилась перед нами прежде, чем мы успели постучать.

— Мама! — говорит она, а сама круглая-круглая. И ки­дается с поцелуями в объятия Сэди, которая немедленно ударяется в слезы. Минут через пять, когда обе вышли из клинча, Лоринда поворачивается ко мне с легким беспо­койством.

Говорите обо мне что угодно, но сам я человек, в общем, не злой, и раз уж мы собрались погостить в этом доме, хоть моя дочь теперь мне чужая, я протянул ей руку.

— Твой дома или на заднем дворе листья отращивает?

Ее лицо, точнее, та часть его, которую я могу видеть сквозь климатический адаптер, чуть сминается в области подбородка, однако, справившись с собой, она опускает ладонь на мое плечо.

— Мору пришлось выйти, папочка, у них там проис­ходит что-то важное, но он вернется домой через часок, а пока заходите.

Что же, в доме нет ничего не только безумного, но даже интересного. Стены, пол и потолок и, к моей радости, даже несколько кресел, вполне пригодных для отдыха после дол­гого путешествия. Сажусь и расслабляюсь. Вижу, дочь моя не очень-то хочет смотреть мне в лицо, что, на мой взгляд, в порядке вещей, и вскоре они с Сэди принимаются обсуж­дать ход беременности, гравитационные упражнения, роды, больницы, всякие препараты и приучение к горшку во сне. Чувствуя, что становлюсь чересчур просвещенным, я решаю отправиться на кухню и соорудить себе нечто съестное. Можно было бы, конечно, слегка потревожить женщин, од­нако мне не хочется нарушать их первый разговор. Лорин­да включила все моторы и перебивает мамашу не меньше четырех раз в минуту, как бывало обычно дома: дочь всегда ставила перед собой цель высказать свою мысль сразу и до­статочно громко. И если Сэди не успевает ответить мгновен­ным выпадом, раунд остается за Лориндой. Можно сказать, нокаут. Прежде случалось, что нашей дочери и за неделю не удавалось произнести законченной фразы. Иногда я вполне могу понять, почему она сбежала на Марс.

Пока обе увлеклись одновременными монологами, я тихонечко так отправляюсь на кухню, посмотреть, что там можно отрыть. (Свеженькие листики с Мора, завернутые в целлофан?) Интересно, зятек и впрямь способен к реге­нерации? И потом, все ли правильно понимает Лоринда в устройстве своего мужа или же как-нибудь однажды при­готовит омлет со спаржей, воспользовавшись для этого одной из его конечностей, и только потом узнает, что ее уже не вырастить. «Прости меня, — скажет она тогда. — Мне так жаль, дорогой, мне так ужасно жаль».

Холодильник, хотя такими на Земле уже не пользуются, полон всякой всячины: разных плодов, стейков и какого-то подобия то ли цыплят, то ли недоделанных голубей. Еще стоит миска с месивом сливочно-бурого цвета... и понюхать-то противно. Кстати, кто здесь голодный, задаю я себе вопрос. Урчание в моем животе повествует о том, как скисает отцовская любовь.

Я забредаю в спальню. На стене висит большой портрет Мора — или одного из его предков. А интересно, верно ли, что у марсиан вместо сердца большая косточка авокадо? На Земле ходит слушок, что когда они начинают стареть, то буреют по краям, словно латук.

На полу обнаруживается некий предмет, и я нагибаюсь, чтобы поднять его. Кусочек ткани... на Земле такими бы­вают мужские платки. Может, это и в самом деле носовой платок. Может, эти марсиане столь же подвержены просту­дам, как и мы сами. Подхватывают какую-нибудь там ин­фекцию, соки поднимаются, чтобы бороться с заразой, и пожалуйста, прочищай все свои пестики. Я выдвигаю ящик, чтобы убрать туда кусок ткани (люблю аккуратность), но когда закрываю его, что-то мешает мне это сделать. Еще одна незнакомая вещь! Маленькая, круглая, вогнутая или выпуклая, в зависимости от того, как посмотреть на нее. Сделана из какого-то черного и блестящего материала. Чашка из ткани? Зачем этому овощу может понадобиться чашка из ткани? Некоторые вопросы оказываются слишком глубокими для меня, но то, чего я не знаю, я узнаю рано или поздно. И притом, не задавая никаких вопросов.

Я возвращаюсь в гостиную.

— Ты нашел себе поесть? — спрашивает Лоринда. — Или я могу приготовить тебе...

— Не вставай, — сразу включается Сэди. — Уж кухню-то я найду с закрытыми глазами — в моем она доме или чужом.

— Я не голоден. Ужасная была дорога. Даже не думал, что одолею ее, не рассыпавшись на части. И кстати, я слыхал хорошую загадку на корабле. Что такое круглое и черное, выпуклое и вогнутое — с какой стороны посмо­треть, — и сшито из блестящего материала?

Лоринда покраснела.

— Ермолка. Но это же не смешно.

— А кто здесь говорит, что смешно? В любой загадке смеха в лучшем случае хватит на минуту. Или ты думаешь, что после встречи со Сфинксом Эдип хохотал всю обрат­ную дорогу?

— Знаешь, папочка, мне нужно кое-что рассказать тебе...

— Я думаю, тебе нужно рассказать мне не кое-что, а все.

— Нет, это я насчет Мора.

— А ты думала, что я хочу услышать от тебя о вашем ба­калейщике? Ты удираешь из дома с каким-то космическим огурцом и считаешь, что я должен быть доволен, потому что у него есть все необходимое в человеческом плане. А что, собственно, ты называешь необходимым в человече­ском плане?.. Что он икает или чихает? И если ты скажешь, что он ночью храпит, я, по-твоему, буду в восторге? Или он чихает, когда счастлив, икает, когда занимается любовью, и храпит оттого, что это ему приятно. И ты считаешь, все это делает его человеком?

— Папочка, ну пожалуйста...

— Ладно, молчу, больше ни слова. — И в самом деле, я уже начинаю чувствовать себя виноватым. Что, если у нее случится выкидыш?.. Вот на этом самом месте. Такой че­ловек, как я, не станет наслаждаться муками беременной женщины, даже если она приходится ему дочерью. — И что же у нас такое срочное, что не может потерпеть?

— Ничего, кажется. А ты не хочешь рубленой печени? Я сегодня приготовила.

— Что?

— Рубленую печень... ну знаешь, рубленую печень.



Ах да, это мерзкое месиво в холодильнике.

— Так это ты приготовила ту мешанину в миске?

— Конечно. Конечно, мне действительно нужно кое о чем тебе рассказать.

Однако же рассказывать ей ничего не приходится, по­скольку тут является ее муженек.

Не хочется даже описывать, на что он похож. Скажем так: на хороший кошмар от Мэри Шелли. Не стану входить в подробности, ограничусь тем, что голова его напоминает желудь, посаженный сверху на стебель брокколи. Огром­ные голубые глаза, зеленая кожа и никаких волос, если не считать небольшого кружка на самой маковке желудя. А уши — просто очарование.

Помните слоненка Дамбо?* Точь-в-точь, только чуточку поменьше... Что вы, я никогда не преувеличиваю, даже впечатления ради. И бескостный, словно гусеница.

Моя жена, благослови ее Господь, не из тех, о ком надо заботиться: в трудное время она истинный бриллиант. Едва увидев своего зятька, она мгновенно отключилась. Если бы я не знал ее лучше, если бы не был уверен в том, что ее простому уму не до хитроумных замыслов, то сразу бы ре­шил: она сделала это умышленно, чтобы всем было о ком беспокоиться. И прежде чем мы успели прочувствовать си­туацию, завязался лихорадочный разговор о том, как при­вести ее в сознание. Но едва моя дочь и ее супруг исчезли в ванной в поисках какого-то смертоносного химиката, Сэди сразу открыла глаза и поглядела на меня с пола.

— Что я пропустила?

— Собственно, ничего... ты потеряла сознание секунд на шестнадцать. Кошачья дремота, а не кома.

— Гектор, скажи «здрасьте». Скажи ему «здрасьте» или помоги мне хотя бы закрыть глаза навсегда.

— Очень рад нашей встрече, мистер Трумбник, — за­являет новоявленный родственничек. Я благодарен зятьку за то, что он избавил меня от унизительного первого шага, однако делаю вид, что не вижу стебелька, который он мне протягивает.

— Взаимно, — отвечаю я.

— Прошу прощения?

— Взаимно. Как поживаете? В жизни вы лучше, чем на снимках. — Действительно лучше. Пусть кожа его имеет зеленый цвет, но тут она похожа на реальную вещь. Тем не менее верхняя губа его так вибрирует при разговоре, что я могу смотреть на нее только искоса. — Я слыхал, что вы отлучались сегодня по делу. Однако дочь никогда не гово­рила мне, чем именно вы заняты, э... Мортон.

— Папочка, его зовут Мор. Почему ты не хочешь произ­носить это имя?

— Потому что Мортон мне нравится больше. Когда мы познакомимся поближе, я буду менее официален. И не то­ропи меня, Лоринда, — дай сперва приспособиться к ру­бленой печени.

Мой зять усмехается, отчего верхняя губа его приходит в совершенно безумное состояние.

— Вижу, вы удивились? Импортированное мясо у нас не редкость. Как раз вчера один из моих клиентов сооб­щил мне, что пользуется теперь только земными продук­тами.

— Твой клиент? — спрашивает Сэди. — А ты, случайно, не адвокат? (Жена всегда удивляет меня своим мгновен­ным переходом к фамильярности. Она сумеет тихо и мирно ужиться даже с тираннозавром. Сперва упадет в обморок, потом полежит в холодке и встанет новым человеком.)

________________

* Слоненок Дамбо — герой мультфильма Уолта Диснея.

— Нет, миссис Трумбник. Я…

— ...раввин, конечно, — заканчивает она за него. — Я поняла это. Поняла в ту самую минуту, когда Гектор на­шел ермолку. Знаю я эти загадки. Ермолка есть ермолка, и кроме еврея, ее не наденет никто. Даже марсианин. — Она спохватывается, но тут же обретает присутствие духа. — Клянусь, ты был на бар-мицве... Правильно?

— Нет, дело в том...

— ...значит, на обрезании. Так я и знала, — потирая руки, она обращает к нему радостные глаза. — На обреза­нии, отлично, но, Лоринда, почему ты нам ничего не сказа­ла? Зачем держать такие вещи в секрете?

Тут Лоринда подходит ко мне и целует в щеку, хотя я чуть сопротивляюсь, так как ощущаю, что размякаю на глазах, и не хочу показывать этого.

— Мор не просто раввин, папа. Он обратился из-за меня, а потом оказалось, что раввин нужен и колонистам. Но он не отказался и от веры своего народа и выполняет обряды в становище копчопи, которое находится возле на­шего поселка. Туда он и ходил сегодня совершать копчо­пийский менопаузальный обряд.

— Что?!


— Ну, знаешь ли, каждому свое, — встревает моя миротворица-супруга. Но мне, мне лично, нужны только факты, а они с каждым мгновением становятся все более причудливыми.

— Копчопи. Значит, для своего народа, копчопи, он — жрец, а для нас — раввин и таким образом зарабатывает себе на жизнь? А вы, Мортон, не усматриваете здесь неко­торого противоречия?

— Ну... Оба наших народа почитают могущественно­го и молчаливого Бога... по-разному, конечно. Например, мое племя поклоняется...

— Слушай, слушай, так тоже можно, — вмешивается Сэди.

— А младенец, каким бы он ни получился, будет копчо­пи или иудеем?

— Иудеем, не иудеем, какая разница, — отмахивается Сэди. — Откуда ты вдруг взялся, Гектор Благочестивый?..

Отвернувшись от меня, она обращается к остальным, словно я в момент перестал существовать.

— В последний раз в синагогу он зашел в день нашей свадьбы. И то потому, что в тот вечер полил ужасный дождь. А теперь изображает, что не может разуться в доме, пока не выяснит расовую принадлежность и веру всех его обитателей! — А потом разгневанно поворачивается ко мне: — Зануда, и что это на тебя нашло?

Я встаю, чтобы сохранить достоинство.

— Простите, но я боюсь, что мои вещи в чемодане со­мнутся.



Я сижу на кровати, не сняв ботинки. Вынужден при­знать, что чувствую себя уже немного иначе. Не то чтобы Сэди сумела заставить меня изменить точку зрения. Сколь­ко же лет прошло с той поры, когда ее голос превратился для меня в белый шум, фон, позволяющий думать собствен­ную думу? Но я все более и более прихожу к выводу, что в такой вот ситуации девушке как никогда необходим отец, а что это за мужчина, который не может поступиться свои­ми чувствами ради единственной дочери? Когда она ходила гулять с гемофиликом Херби и в конце концов явилась до­мой, рыдая оттого, что, мол, боится прикоснуться к нему, чтобы не вызвать кровотечение, разве не запаковал я наши вещи и не увез ее на Венеру, в Гроссингер, на три недели? И когда мой близнец Макс разорился, кто помог ему всего из четырех процентов? Я всегда готов помочь собственным родственникам. И если Лоринде когда-либо по-настоящему нужна была моя помощь, то это теперь, когда ее обрюхатил какой-то религиозный маньяк. Да, меня тошнит от одного его вида. Ну, так буду разговаривать, прикрывая рот плат­ком! В конце концов, мир все время делается меньше. Кому, как не нам, маленьким людям, следует расти и развиваться, чтобы исправить ситуацию, верно?

И я возвращаюсь в гостиную и подаю руку своему зять­ку — цветной капусте. Бр-р!


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница