Доклад на тему: Онтология Бадью на основе труда «Манифест философии» Предмет: философия



Скачать 94.39 Kb.
Дата02.05.2016
Размер94.39 Kb.
Московский Государственный Университет имени М.В.Ломоносова

Механико-математический факультет

Доклад на тему:

Онтология Бадью

на основе труда «Манифест философии»

Предмет:

философия



Преподаватель:

Доцент Катречко С.Л.



Исполнитель:

Студент 5 курса 511 группы

Володько Н.Д.

Москва, 2010 год.

Ален Бадью(1937 г.р.) — один из самых значительных философов и политических деятелей нашего времени. В 1988 году им был создан самый монументальный, центральный на данный момент философский труд, получивший название «Бытие и событие». Через год основное содержание книги было изложено в труде «Манифест философии». В книге помещены в качестве приложений, помимо самого «Манифеста», выступления Ж.-Ф. Лиотара, Ф. Лаку-Лабарта и Ж. Рансьера по поводу предыдущей книги Бадью «Бытие и событие», а также ответ на них самого Бадью и еще две статьи того же периода.

Бадью объявляет принципиальную возможность философии на фоне распространенной сегодня, главным образом во Франции, антифилософии как отрицания самой этой возможности. Бадью ссылается, прежде всего, на Лиотара, Лаку-Лабарта, Деррида и некоторых других, закавычивая их в качестве «философов» и называя в дальнейшем современными софистами, чья разрушительная работа одновременно вредна и полезна для философии. Все они отличились в своеобразном «уклонизме» по отношению к философии, часто обращаясь в обсуждении ее проблем за дополнительной поддержкой, например, к живописи, литературе или кино. Причину этих «уклонений», обходных маневров и косвенных способов рассуждения Бадью видит в поспешном и необоснованном решении признать себя виновными перед лицом преступлений прошлого века, имея в виду, прежде всего последствия деятельности нацистов, Освенцим и Колыму. События эти, как они полагают, представляют собой вызов, обвинение и одновременно препятствие для философской мысли. Бадью же видит в этом проявление интеллектуальной гордыни, сродни гегелевской хитрости разума, согласно которой, поскольку у философии нет своего определенного предмета, под ее юрисдикцию подпадает «все», и нацизм в том числе. Но из неосмысляемости преступлений нацизма делается вывод о тупике, в который зашла философия. Бадью, в свою очередь, упрекает в нескромности тех, кто, объявляя о конце философии, принимает трагическую позу и эстетизирует эти преступления в качестве своего неосмысляемого предмета. Осмысление нацизма, считает он, вообще не входит в задачи философии, так же как, например, вопрос о бытии как бытии относится скорее к области математики, чем к философии. В пику современной софистике Бадью хоть и не говорит, что философия возможна всегда, но призывает присмотреться поближе к тому, что составляет сами условия ее возможности. Такая возможность не является переступанием через некий конец, но просто еще одним шагом — шагом в современную конфигурацию условий философии.

Философия возможна не во всяком обществе и не во всякую эпоху. Только наличие и соприсутствие четырех условий делает ее возможной. Бадью перечисляет их: это поэма (или искусство), матема (наука), политика (например, афинская демократия) и любовь (как Двоица полов). Отсутствие одного из них с неизбежностью влечет невозможность философии. Все четыре условия имеют дело с категорией истины и поэтому являются особыми процедурами истинности. Истина может быть только научная, художественная, политическая или любовная. Сама же по себе философия истин не производит — она предоставляет им место в пространстве мысли или, иначе, делает их совозможными в едином понятийном пространстве. Главным вопросом философии по-прежнему остается вопрос об истине. Истинностные процедуры, не являясь накоплением знания, запускаются особым именованием чистого события, внезапно и непредсказуемо дополняющего некую ситуацию. До тех пор пока в ситуации, как в некоем положении вещей, все случается в соответствии с правилами, она познаваема и описуема, она правдоподобна. Но в ней нет истины. Истина — это нечто парадоксальное и исключительное, пишет Бадью, ее происхождение — в невозможном для ситуации событии, которое неименуемо ресурсами самой ситуации, но которое в то же время онтологически ближе к исходному положению вещей, к сути ситуации. Только введение (или изобретение) в ситуацию нового, избыточного имени запускает процедуру истинности. Философия же должна собрать эти прибавочные имена вместе и конфигурировать их расстановку сообразно своему времени. Философия тем самым дает доступ к современности — но при условии, что она мыслит общую совозможность истинностных процедур своего времени, то есть она должна быть чувствительной к тому, что происходит в науке, искусстве, политике и любви.

В каждую эпоху философия в большей мере ориентирована на одну или несколько процедур истинности (которые и будут ее основным референтом) из четырех, соответственно окрашивая их общую совозможность. К примеру, расцвет математической науки в 15-16 вв, изобретение Декартом аналитической геометрии, - суть проявление матемы как истинностной процедуры. Однако философия может сама лишить себя свободы устанавливать пространство совозможности новых для каждой эпохи условий. В этом случае она передает задачу конфигурации истин эпохи одному из своих условий. Такую ситуацию «подшития» философии к одной из процедур истинности Бадью называет швом, или, иначе говоря, такой зависимостью философии от одного из своих условий, которая мешает ей сформулировать их общую совозможность. На протяжении всего времени, начиная с Гегеля, философия оказывается пленницей сети швов, основными в которой все же оказываются три, а не четыре — это шов научный, политический и, в последнее время, поэтический. Наиболее очевидным проявлением «подшития» является марксистское учение, преобразовавшееся в политическую программу на рубеже 19-20 вв. Общим и безошибочным признаком для всех ситуаций шва был постоянно и систематически провозглашаемый конец систематичности философии. Что одновременно означало и невозможность самой философии. И это не случайно, заявляет Бадью, поскольку правильно понятая систематичность требует полной и равноправной конфигурации всех четырех условий, что под силу только философии. Философия должна быть систематичной, поэтому необходим философский жест снятия этих швов.

Для современного периода, считает Бадью, центральной категорией является категория Субъекта, берущая свое начало у Декарта и подхваченная психоанализом и феноменологией. Отказываясь от деконструкции (начало которой, в свою очередь, ведут от Ницше) этой категории как последней аватары метафизики, Бадью обращается к той ее перестройке, которую она претерпела в теории Лакана, настаивая тем самым на продолжении картезианской традиции Нового времени. Если мы будем опираться только на язык, как это происходит в большинстве современных философских направлений, то мы неизбежно упустим субъекта, поскольку с точки зрения языка интересны только языковые факты. Ставка на язык, будь то структуры или правила следования, не может обосновать субъективность, так как постоянно сводит ее к голой фактичности. В философии, опирающейся на гибкость языковых различий, языковая фактичность не становится субъектом, она в принципе не может обосновать субъективную сторону употребления языка: либо слепое следование правилам, либо сомнительные интен-циональность и компетенция. Более того, язык даже не может больше служить моделью для построения онтологии, поскольку бытие-как-бытие определяется прежде всего неразличимыми множественностями, которые неименуемы и не улавливаются структурами языка.

Математика — это действенная онтология, заявляет Бадью, и потому бытие должно определяться в математических, а не в лингвистических терминах, поскольку именно математика занимается бытием как чистой множественностью. Точкой отсчета для Бадью является теорема Кантора, гласящая, что части любого множества более многочисленны, чем элементы этого множества, причем невозможно установить, насколько больше. То есть любая ситуация, сколь угодно скрупулезно «подсчитанная», осмысленная в соответствии с определенными правилами, всегда намного сложнее, чем это представляется. В ней всегда имеется процесс внутренней дифференциации и дробления. И именующая способность языка нам ничем здесь помочь не может. Однако эта сложность ситуации, неразличимая множественность ее бытия, тем не менее концептуализируема. Возможность концептуализации Бадью связывает с введением П. Козном в теорию множеств понятия родовой множественности. Здесь становится очевидным, что проблема, поставленная в платоновских терминах отношения часта и целого, решается с помощью аристотелевского деления на род и вид.

Прежде всего, полагает Бадью, необходимо принять, что неразличимая множественность, ее постоянно ускользающий избыток всегда уже содержится в той или иной ситуации в качестве истины этой ситуации. Однако истину эту нельзя просто пассивно констатировать. О бесконечной множественности можно, конечно, говорить, но чистую, родовую множественность необходимо мыслить. Говорить можно о считаемой множественности в единстве какой-либо ситуации. Но как говорить о непроявленной части этой ситуации? Слишком уж она оказывается фантастичной, почти невозможной, у нее нет имени. По крайней мере, ее имя не из нашего обычного лексикона имен. С другой стороны, субъект все-таки должен мыслить эту чистую множественность, чтобы вообще быть субъектом. Более того, насколько чистая множественность имманентна ситуации, настолько она имманентна и субъекту, поскольку является условием «мыслимое вообще». Лиотар, в частности, поясняет, что все богатство предъявления какой-либо ситуации, все возможности синтеза черпаются из пустоты, из «самоприумножающегося ноля». А мыслить бесконечность, считает Бадью, это и значит мыслить пустоту бытия. Отсюда следует, что если языковая (и в первую очередь номиналистская) модель основывается на подсчитывающем именовании множественностей, а следовательно, на знании о них, то родовая мысль нацелена, прежде всего, на истину как на дыру в этом знании, на тот блуждающий избыток в бесконечном количестве, который постоянно ускользает от этого знания. Не бывает знания истин, пишет Бадью, есть только производство истин. В этом разделении знания и истины, унаследованном от Лакана, платоновский жест, собственно, и состоит. Итак, неразличимая множественность является истиной бытия.

Бадью предлагает платонизм множественности бытия, когда истиной такого бытия будет сам процесс или процедура производства этой множественности. Процессуальный характер истины означает, что она имманентна производимой множественности, то есть является результатом процедуры производства этой множественности. Бадью уточняет: множественным результатом. Сама процедура производства при этом бесконечна. Такой подход выводит понятие истины за рамки того, что вообще можно именовать, поскольку обязывает формулировать ее уже вне законов языка, но, скорее, в терминах множественности. Язык подавляет и редуцирует множественность любой ситуации с помощью своих правил, которые Бадью называет «счесть-за-одно». Он навязывает ситуации единство, понятность и узнаваемость, предъявляя в ней ее множественность как урезанную и сочтенную.

Однако что является условием такого производства? Здесь необходим следующий шаг в этой диалектике множественности. Если речь до сих пор шла о бытийной истине, касающейся множественности бытия как несостоятельности какой-либо ситуации, то теперь надо задаться вопросом о том, что заставляет явиться эту внезапно обнаруживаемую несостоятельность вопреки прозрачной обоснованности и осмысленности ситуации. Поскольку чистая множественность, лежащая в основе любой ситуации, в силу своей неопределимости и неразличимости, является матрицей, или генератором, случайностей, то именно случайное событие может дать нам доступ к этой родовой множественности. Иного доступа к ней просто нет. Такое событие всегда дополнительно по отношению к ситуации, однако никак ею не предполагается. Событием является то, что не есть бытие-как-бытие, что естественным образом не выводимо из самой ситуации и не является каким-либо ее элементом. Таковым случайным событием, ставшим необходимостью, в книге об апостоле Павле Бадью называет опыт откровения Абсолюта в воскрешении Христа. Содержанием события может быть все, что угодно (лучше «баснословное», замечает Бадью), главное — это его универсальная форма обращения ко всем, когда нет уже разницы между Иудеем и Еллином. Любое происшествие, любая точка ситуации способна воплотить это событие, но только при условии, что она будет способна указывать на чистую множественность бытия. Христос-событие указывает на множественность субъектов [то есть на универсальное различие), а не на множество этнических, социальных и прочих различий, которые Бадью называет партикулярностями. Истина как раз и конституируется в процессе этого указания. Это ключевой момент в теории событийной истины Бадью. «Истина есть бесконечный результат случайного дополнения. Любая истина постсобытийна» (с.70). Это значит, что истина не просто заложена, хотя и скрыто, в ситуации. Она является множественной, родовой частью ситуации, но «так как вначале любая часть ситуации предъявлена как особая, именуемая, управляемая в соответствии с обоснованностью, родовую часть, каковой является истина, надо будет произвести» (там же). Производством же истины будет верность тому случайному событию, которым является откровение множественности. Благодаря этой верности ситуация обретает вновь свою множественность и, тем самым, свою истину. Такое постсобытийное производство истины Бадью и называет родовой процедурой, различными типами, каковой являются поэма, матема, изобретенная политика и любовь.

Налицо определенная двойственность в определении истины. С одной стороны, это родовая часть ситуации, ее родовая множественность, ускользающая от любого знания и потому остающаяся безымянной. А с другой стороны, она является результатом бесконечного процесса производства в родовой процедуре, то есть верности событию. Мы как бы движемся от обоснованной и именуемой данности ситуации через внезапно открывающуюся в ней (благодаря событию) чистую множественность к субъективному вмешательству — в виде именования события в одной из четырех родовых процедур и верности этому именованию. Иными словами, мы движемся от истины ситуации (Природа) к истине субъекта (История). Процесс производства истины оказывается в первую очередь процессом субъективации и производством истины самого субъекта, но с опорой на чисто внешнее (экстимное, как сказал бы Лакан) событие. Будучи абсолютно случайным, только оно и может, став необходимостью, быть единственным основанием субъективности. И только четыре перечисленные процедуры, составляющие конфигурацию нашей современности, конституируют истину любой ситуации, являясь одновременно четырьмя способами субъективации. Причем субъект, как и истина, может быть только конечным результатом одной из этих процедур, а поскольку процедуры бесконечны, то и субъект находится в бесконечном становлении.


Этот рисунок был изображен Бадью на одной из его лекций в 2006 году. Он изображает взаимосвязь между родовой множественностью бытия в мире и областью восприятия бытия человеком. Множественное бытие из трехмерного мира проецируется на плоскость нашего восприятия.



Вспомогательная литература

  1. А. Бадью «Манифест философии»

  2. Г.Рогонян Рецензия на А.Бадью «Манифест философии»


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница