Доклад комиссии ЦК кпсс президиуму ЦК кпсс по установлению причин массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК вкп(б), избранных на ХVII съезде партии



страница1/2
Дата06.11.2016
Размер0.65 Mb.
  1   2
ДОКЛАД КОМИССИИ ЦК КПСС ПРЕЗИДИУМУ ЦК КПСС ПО УСТАНОВЛЕНИЮ ПРИЧИН МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ ПРОТИВ ЧЛЕНОВ И КАНДИДАТОВ В ЧЛЕНЫ ЦК ВКП(б), ИЗБРАННЫХ НА ХVII СЪЕЗДЕ ПАРТИИ
9 февраля 1956 г.

В Президиум ЦК КПСС
В соответствии с Вашим поручением докладываем.

Нами изучены имеющиеся в Комитете госбезопасности архивные документы, из которых видно, что 1935-1940 годы в нашей стране являются годами массовых арес­тов советских граждан.

Всего за эти годы было арестовано по обвинению в антисоветской деятельности 1 980 635 человек, из них расстреляно 688 503.

Особый размах репрессий имел место в 1937-38 гг., что видно из следующей таб­лицы:




Годы

1935

1936

1937

1938

1939

1940

Арестовано

114456

88873

918671

629695

41627

127313

Из них расстреляно

1229

1118

353074

328618

2601

1863

Таким образом, за два года - 1937-1938 было арестовано 1 548 366 человек и из них расстреляно 681 692.

Волна массовых репрессий 1937-38 гг. широко захватила руководящих работни­ков партийных, советских органов, хозяйственных организаций, а также командный состав в армии и органах НКВД.

В большинстве республик, краев и областей в эти годы было арестовано почти все руководство партийных и советских органов, а также значительное количество руко­водителей городских и районных организаций.

В ряде крайкомов, обкомов и райкомов партии за это время были подвергнуты арестам 2-3 состава руководящих работников.

Более того, из 139 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных на 17-ом съезде, было арестовано и расстреляно в эти годы 98 человек.

Поражает тот факт, что для всех преданных суду членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) была избрана одна мера наказания - расстрел, что ни одного из них не остави­ли в живых.

Из 1966 делегатов съезда с решающим и совещательным голосом арестовано по обвинению в контрреволюционных преступлениях 1103 человек, из них расстреляно 848.

Приведенные данные свидетельствуют о том, что органы НКВД, названные тов. Сталиным вооруженным отрядом партии, по существу были направлены против пар­тии.

Юридическим обоснованием вынесения судебными органами приговоров о не­медленном расстреле большого количества советских граждан явился закон от 1 декабря 1934 г. Этот закон, изданный после убийства С. М. Кирова, устанавливал ускорен­ное и упрощенное рассмотрение дел и запрещал не только кассационное обжалование, но даже и подачу заявления о помиловании.

Кампания массовых арестов в большинстве своем ни в чем неповинных совет­ских людей началась после того, как тов. Сталин в своей телеграмме, разосланной членам Политбюро в октябре 1935 г., указал, что органы Наркомвнудела запоздали с раскрытием антисоветского троцкистско-зиновьевского заговора по крайней мере на 4 года.

На собрании руководящих работников Главного Управления государственной бе­зопасности НКВД СССР 19 марта 1937 года в своем докладе «Об итогах пленума ЦК ВКП(б)» Ежов, ссылаясь на телеграмму тов. Сталина и решения февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б), потребовал от всех работников органов государственной безопасности сделать из этой, как он выразился, «суровой оценки» тов. Сталиным ра­боты Наркомвнудела «все необходимые выводы».

Подводя итоги работы этого совещания, Ежов сказал:

«... важно усвоить, что у нас имеется ряд таких недостатков, которых мы терпеть не можем, времени упущено очень много... Поэтому главная задача, которую мы долж­ны себе поставить, - это в относительно короткий срок наверстать все упущенное и в нашей агентурной работе, и в разгроме врага.

Мы громим врага и громим крепко. Погромили троцкистов, крепко погромили. Я цифр не буду называть, но они довольно внушительны, уничтожили их немало. Гро­мим эсеров, громим шпиков и немецких, и польских, и японских, но это пока что, как говорят, с наскока, это еще не все».

(Стенограмма актива ГУГБ21.III.1937г., л. д. 401, 402.)

Все эти установки Ежова, по сути дела, были призывом к повсеместному развер­тыванию массовых арестов граждан при отсутствии достаточных доказательств их ви­новности.


I. Приказы НКВД СССР о проведении массовых репрессий
«Наверстывая упущенное», Ежов в нарушение советских законов в середине 1937 года издал ряд приказов о репрессировании десятков, а затем и сотен тысяч ни в чем неповинных людей по признакам национальности, ранее проживавших в других странах, имевших связи с иностранцами и т. д.

25 июля 1937 года Ежов подписал и ввел в действие по телеграфу приказ № 00439, которым обязал местные органы НКВД в 5-дневный срок арестовать всех германских подданных, в том числе и политических эмигрантов, работающих или ра­нее работавших на военных заводах и заводах, имеющих оборонные цеха, а также же­лезнодорожном транспорте, и в процессе следствия по их делам «добиваться исчерпы­вающего вскрытия не разоблаченной до сих пор агентуры германской разведки». Та­ким образом, аресту подлежали все без разбора немцы и среди них нужно было «вскрыть» неразоблаченных шпионов.

Этим приказ не ограничивался. Он, кроме того, обязывал подготовить вторую оче­редь массовых репрессий, уже среди советских граждан немецкой национальности.

Спустя 5 дней, 30 июля 1937 года, был подписан второй приказ - № 00447, в ко­тором говорилось:

«... Перед органами государственной безопасности стоит задача - самим беспо­щадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов... и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского госу­дарства.

В соответствии с этим приказываю - с 5 августа 1937 г. во всех республиках, кра­ях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных анти­советских элементов и уголовников...»

Репрессии подлежали бывшие кулаки, члены антисоветских партий, белые, жан­дармы, чиновники, бандпособники, реэмигранты, «продолжающие вести активную антисоветскую деятельность», в том числе отбывшие наказание и содержащиеся в тюрьмах и лагерях, а также члены их семей, которые «способны к активным антисо­ветским действиям».

Этим же приказом предусмотрено создание троек, которым поручалось рассмот­рение дел указанной категории. Причем было определено, что все лица, подлежащие аресту, должны быть подразделены на две категории:

«а) к первой категории относятся все наиболее враждебные... они подлежат не­медленному аресту и, по рассмотрению их дел на тройках, - РАССТРЕЛУ.

б) ко второй категории относятся все остальные, менее активные, но все же враж­дебные элементы. Они подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет, а наиболее злостные и социально опасные из них, заключению на те же сроки в тюрь­мы по определению тройки».

В этом же приказе Ежов на места спустил план с лимитом, сколько в каждой ре­спублике, крае, области должно быть репрессировано как по первой, так и по второй категориям. Всего этим приказом планировалось подвергнуть аресту 258 950 чело­век, в том числе по Московской области - 35 000 чел., УССР - 28 300 чел., Западно-Сибирскому краю - 17 000 чел., Ленинградской области - 14 000 чел., Азово-Черно-морскому краю - 13 000 чел., БССР - 12 000 чел., Свердловской области - 10 000 чел. и т. д.

Для наиболее же ретивых начальников органов сделано примечание:

«В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр, наркоматы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны предоставлять мне соответствующие мотивированные ходатайства».

Установление «лимитов» и оговорка о возможности их увеличения вызвали среди карьеристически настроенных начальников УНКВД своего рода соревнование за пе­ревыполнение установленных им лимитов. Это соревнование поощрялось Ежовым.

По этому поводу один из бывших руководящих работников НКВД СССР Лулов, впоследствии арестованный за нарушение законности, показал:

«... Если говорить о „лимитах" в узком смысле, т. е. утверждаемая наркомом раз­верстка количества лиц, подлежащих репрессированию и осуждению внесудебным порядком в краях и областях, то я точно знаю, что эти лимиты служили предметом сво­еобразного соревнования между многими начальниками УНКВД. Вокруг этих лими­тов была в наркомате создана такая атмосфера: тот из начальников УНКВД, кто, ско­рее реализовав данный ему лимит в столько-то тысяч человек, получил от наркома но­вый, дополнительный лимит, тот рассматривался как лучший работник, лучше и быс­трее других выполняющий и перевыполняющий директивы Н. И. Ежова по „разгрому" контрреволюции. Я очень хорошо помню, как такие начальники УНКВД, как Радзиви-ловский (Иваново) и Симановский (Орел), заходя ко мне после того, как их принимал Н. И. Ежов, с гордостью рассказывали мне, что Н[иколай] И[ванович] похвалил их ра­боту и дал им новый, дополнительный лимит.

В связи с этим я вспомнил, как однажды после моего очередного доклада, на во­прос Н. И. Ежова: Что вообще нового? " - я сказал: „Заходил ко мне Радзивиловский. Он выполнил старый лимит. Просит дополнительный". Н[иколай] И[ванович] отве­тил: „Молодец Радзивиловский. Он был у меня. Я ему дал новый лимит"».

Эпизод с Радзивиловским и Симановским не исключение. Он типичен для всей «лимитной практики».



(Дело Лулова, т. I, л. д. 189, 190.)

Выполнив установленный лимит, начальники органов НКВД возбуждали хода­тайства о даче им дополнительных лимитов, которые, как правило, удовлетворялись Ежовым по согласованию с ЦК ВКП(б) (И. В. Сталиным).

Об этом, в частности, свидетельствует письмо Ежова № 59108 от 11 августа 1937 г. на имя тов. Сталина:

«Ввиду большой засоренности колхозов, совхозов и промышленных предприятий Западной области беглым кулачеством и другими контрреволюционными элементами, проявляющими большую антисоветскую активность, считаю необходимым увеличить число подлежащих репрессированию по Западной области бывших кулаков, уголов­ников и антисоветских элементов по 1 категории до 3000 человек , по 2 категории до 6000 человек.

Для Западной области было утверждено 1-я категория - 1000 человек и 2-я кате­гория - 5000 человек.

Проект постановления представляю».



(Дело Секретариата НКВД СССР № 1595-1937 г., л. д. 28, 29.)

Практику установления дополнительных лимитов подтверждают также и копии телеграмм НКВД СССР от 25 октября 1937 года, которыми только для некоторых лаге­рей был увеличен лимит для репрессии на 3600 человек.



(Дело Секретариата НКВД СССР № 1598-1937 г., л д. 42-52.)

Для того, чтобы операция по арестам не встречала затруднений, Ежов приказом предусмотрел упрощенный метод следствия и решения вопроса об аресте. Начальник органа НКВД решал вопрос об аресте группы лиц по списку без каких-либо материа­лов, а в отношении порядка следствия в приказе было записано:

«... Следствие проводится ускоренно и в упрощенном порядке.

К делу приобщаются: ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, про­токол допроса и краткое обвинительное заключение».

О ходе операции начальники органов НКВД обязаны были доносить телеграфом каждые 5 дней.

О темпах выполнения приказа и «объективности» расследования дел свидетель­ствует хотя бы отчет на 15 августа 1937 г. Из него видно, что за 15 дней после издания приказа только по 57 областям было уже арестовано 100 990 человек, из них 14 305 че­ловек осуждено.

Следующий удар был нанесен по полякам, и в первую очередь, по руководящему составу ЦК компартии Польши, польской секции ИККИ и лицам польской националь­ности, работающим на ответственных должностях в партийно-советских органах, Со­ветской Армии и НКВД.

После ареста и «разоблачения» как польских шпионов быв. генерального секре­таря ЦК польской компартии Ленского-Лещиньского, Уншлихта, Ольского, Прухняка, Пестковского и других выдающихся деятелей польского революционного движения, Ежов издал приказ № 00485 от 11 августа 1937 года, в котором оклеветал коммунисти­ческую партию Польши, перечеркнул ее революционную роль в рабочем движении и пытался показать, что чуть ли не главной задачей ее являлась организация контррево­люционной работы. Облыжно оговорив ряд товарищей, имеющих серьезные заслуги в деле становления и укрепления советской власти в России, Ежов приказал начать с 20 августа широкую операцию, направленную к полной ликвидации местных органи­заций «Польской организации войсковой» и закончить ее в 3-месячный срок. В прика­зе указано:

«Аресту подлежат:

а) Выявленные в процессе следствия и до сего времени не разысканные активней­шие члены ПОВ по прилагаемому списку;

б) все оставшиеся в СССР военнопленные польской армии;

в) перебежчики из Польши, независимо от времени перехода их в СССР;

г) политэмигранты и политобмененные из Польши;

д) бывшие члены ППС и других польских антисоветских политических партий;

е) наиболее активная часть местных антисоветских националистических элемен­тов польских районов».

Кроме того, в приказе сказано: «Всех проходящих по показаниям арестованных шпионов, вредителей и диверсантов - НЕМЕДЛЕННО АРЕСТОВЫВАТЬ». Таким об­разом, по существу был издан приказ арестовать всех лиц польской национальности.

Приказ предусматривает внесудебное решение дел арестованных по спискам с кратким изложением сути обвинения.

В связи с продажей КВЖД, в Советский Союз вернулось несколько десятков ты­сяч советских граждан, ранее работавших на КВЖД. Вся эта группа лиц получила на­рицательное имя «харбинцы» и затем подвергнута репрессии в соответствии с прика­зом НКВД СССР № 00593 от 20 сентября 1937 года.

В приказе сказано: «харбинцы в подавляющем большинстве являются агентурой японской разведки...» и подлежат осуждению в срок до 25 декабря 1937 года.

В это же время были изданы распоряжения о массовых репрессиях против корей­цев и латышей, причем среди латышей было уничтожено значительное количество то­варищей, принимавших активное участие в революционном подполье, гражданской войне, борьбе с контрреволюцией, в том числе и такие известные партии и советскому народу люди, как Рудзутак, Эйхе, Кнорин, Прамнэк, Сомс, Реденс и другие.

Психоз «шпиономании» дошел до того, что 23 октября 1937 г. Ежов подписал приказ № 00693, в котором сделан упор на то, что агентура иностранных разведок пе­реходит границу под видом лиц, ищущих политического убежища, и предложено: «всех перебежчиков, независимо от мотивов и обстоятельств перехода на нашу терри­торию, немедленно арестовывать...» и предавать суду. Перебежчиков, разоблаченных как шпионов - Военной Коллегии, и «всех остальных подозреваемых... и оставшихся неразоблаченными заключать в тюрьмы или лагеря через представление дел на Осо­бое совещание».

Таким образом, профессионалы-революционеры, ответственные работники брат­ских компартий, скрываясь от соответствующих иноразведок, а также трудящиеся, приходящие к нам в поисках лучшей жизни, перебираясь с риском для жизни на тер­риторию СССР, неизбежно попадали в тюрьму или под расстрел.

Этот приказ нарушил конституционный принцип о предоставлении права поли­тического убежища и чудовищно попирал ленинское учение об интернационализме.

В результате всех массовых операций в центре и на местах в органах НКВД ско­пилось большое количество арестованных. Тогда «в целях быстрейшего рассмотрения следственных дел» приказом НКВД СССР № 00606 от 17 сентября 1938 года были со­зданы, наряду с существовавшими тройками, так называемые особые тройки в соста­ве первого секретаря обкома, крайкома или ЦК нацкомпартии, соответствующего про­курора и начальника УНКВД. Тройки принимали решения по краткой справке и большинство арестованных приговаривали к расстрелу. Приговор тройки приводился в ис­полнение немедленно.

По отчетным данным только на 10 сентября 1938 года, в результате выполнения указанных выше приказов, объявляющих по существу массовый террор по националь­ному признаку, было рассмотрено дел на 227 986 человек, в том числе осуждено к рас­стрелу 172 830 человек, к разным мерам наказания - 46 912 человек, передано на рас­смотрение судов 3120 и возвращено к доследованию на 5124 человека.

По отдельным операциям эти данные распределяются следующим образом:




п.п.

Националь­ность

Из них





Всего рассмотрено

Осуждено к расстрелу

Осуждено к др. наказаниям

Передано в суды

Возвращено к доследованию

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

Поляков

Немцев


«Харбинцев»

Латышей


Греков

Румын


Финнов

Эстонцев


Иранцев

Афганцев


Других

106666 31753

30938


17581

11261


6292

5880


5680

2180


691

9064


84471

24858


19312

13944


9450

4021


5224

4672


908

99


5781

19018

5750


10 669

2741


1553

2077


423

625


1154

400


2494

943

676


251

512


70

42

140



69

17

12



488

2234

569


706

384


180

152


93

224


101

180


301




Итого:

227986

172830

46912

3120

5124

15 августа 1937 года Ежов, основываясь на постановлении Политбюро ЦК ВКП(б), издал приказ № 00486, которым обязал местные органы НКВД арестовать и осудить через Особое совещание на срок не менее 5-8 лет лишения свободы всех «жен изменников Родины, членов право-троцкистских шпионо-диверсионных организа­ций», осужденных после 1 августа 1936 г., а также и «социально опасных и способных к антисоветским действиям» их детей старше 15 лет.

Впоследствии действие этого приказа было распространено на членов семей так называемых харбинцев.

Приказ № 00486 издан в грубом противоречии с основами советского законода­тельства, предусматривающими, что уголовному наказанию лицо может быть под­вергнуто лишь за конкретно совершенное им преступление. По этому же приказу в ла­геря на длительные сроки были водворены сотни тысяч ни в чем неповинных людей, а их малолетние дети, лишенные обоих родителей, сдавались в детские дома или под надзор дальних родственников.


II. Искусственное создание антисоветских организаций, блоков и различного рода центров
Приказы Ежова по проведению массовых арестов не только ориентировали, но и обязывали местные органы НКВД «вскрывать» казачьи повстанческие организации, шпионские, диверсионные группы и организации «ПОВ» (Польска организация войскова) и т. п.

Начальники УНКВД, получив разверстку на арест нескольких тысяч человек, бы­ли поставлены перед необходимостью арестовывать сразу сотни и тысячи человек. А так как всем этим арестам надо было придать какую-то видимость законности, то стали выдумывать повсеместно всякого рода повстанческие, право-троцкистские, шпионско-террористические, диверсионно-вредительские и тому подобные организа­ции, «центры», «блоки» и просто группы.

Судя по материалам следственных дел того времени, получается, что почти во всех краях, областях и республиках существовали широко разветвленные «право-троцкистские шпионско-террористические, диверсионно-вредительские» организа­ции и центры и, как правило, эти «организации» или «центры» возглавляли первые се­кретари обкомов, крайкомов или ЦК нацкомпартий.

Так, в бывшей Западной области руководителем «контрреволюционной организа­ции правых» был первый секретарь обкома И. П. Румянцев, член ВКП(б) с 1905 года, в Татарии «руководителем правотроцкистского националистического блока» являлся бывший первый секретарь обкома А. К. Лепа, член ВКП(б) с 1914 года, руководителем «антисоветской террористической организации правых» в Челябинской области был первый секретарь обкома К.В. Рындин, член ВКП(б) с 1915 года и т. д.

В Новосибирской области были «вскрыты» «Сибирский комитет ПОВ», «Ново­сибирская троцкистская организация в РККА», «Новосибирский троцкистский терро­ристический центр», «Новосибирская фашистская национал-социалистическая пар­тия Германии», «Новосибирская латышская национал-социалистическая фашистская организация» и еще других 33 «антисоветских» организации и группы.

НКВД Таджикской ССР якобы вскрыл контрреволюционную буржуазно-нацио­налистическую организацию. Связи ее выходили на право-троцкистский центр, Иран, Афганистан, Японию, Англию и Германию, и контрреволюционную буржуазно-наци­оналистическую организацию Узбекской ССР.

В руководстве этой организации состояли 4 бывших секретаря ЦК КП(б) Таджи­кистана, 2 бывших председателя СНК, 2 бывших председателя ЦИК республики, 12 наркомов и 1 руководитель республиканских организаций, почти все зав. отделами ЦК, 18 секретарей РК КП(б) Таджикистана, председатели и зам. председателей райис­полкомов, писатели, военные и другие партийно-советские работники.

УНКВД по Свердловской области «вскрыло» так называемый «Уральский по­встанческий штаб - орган блока правых, троцкистов, эсеров, церковников и агентуры РОВСа», руководимый секретарем Свердловского обкома Кабаковым, членом КПСС с 1914 года. Этот штаб якобы объединял 200 подразделений, сформированных по воен­ному образцу, 15 повстанческих организаций и 56 групп.

В Киевской области уже к декабрю 1937 г. было «вскрыто» 87 повстанческо-диверсионных, террористических организаций и 365 повстанческо-диверсионных вре­дительских групп.

Эти всякого рода контрреволюционные организации придумывались не только в краях, областях и районах, но даже на отдельных предприятиях, причем непремен­но с выходом за кордон. Так, например, на Рубежанском химкомбинате в гор. Сталино существовала якобы «контрреволюционная троцкистская шпионско-диверси­онная организация» с непосредственным выходом на разведку Польши и Чехослова­кии.

О том, как создавались работниками НКВД всякого рода «антисоветские центры» и «блоки», видно из показаний Розенблюма А. М., члена КПСС с 1906 года, подвергав­шегося аресту в 1937 году Ленинградским УНКВД.

Розенблюм, будучи допрошенным в 1955 г., показал, что после ареста он был под­вергнут жестоким истязаниям, в процессе которых у него вымогали ложные показания как на него самого, так и на других лиц, часть которых, между прочим, уже были рас­стреляны по приговорам трибуналов, а затем привели в кабинет Заковского.

Заковский говорил о бесцельности сопротивления, что арестованному есть толь­ко один выход - тюрьма, а затем предложил свободу при условии дачи им в суде лжи­вых показаний по фабрикуемому НКВД «делу» о Ленинградском вредительском, шпи­онском, диверсионном, террористическом центре.

«...Для наглядности, - показал Розенблюм, - Заковский развернул передо мной несколько вариантов предполагаемых схем этого Центра и его ответвлений...

Ознакомив меня с этими схемами, Заковский сказал, что НКВД готовит дело об этом центре, причем процесс будет открытый.

Будет предана суду головка центра 4-5 человек: Чудов, Угаров, Смородин, Позерн, Шапошникова и др. и от каждого филиала по 2-3 чел. ...

... Дело о Лен[инградском] центре должно быть поставлено солидно. А здесь ре­шающее значение имеют свидетели. Тут играет немаловажную роль и общественное положение (в прошлом, конечно), и партийный стаж свидетеля.

Самому тебе ничего не придется выдумывать. НКВД составит для тебя готовый конспект по каждому филиалу в отдельности и твое дело его заучить, хорошо запом­нить все вопросы и ответы, которые могут задавать на суде. Дело это будет готовиться 4-5 месяцев, а то и полгода. Все это время будешь готовиться, чтобы не подвести след­ствие и себя. От хода и исхода суда будет зависеть дальнейшая твоя участь. Сдрей­фишь и начнешь фальшивить - пеняй на себя. Выдержишь - сохранишь кочан (голо­ву), кормить и одевать будем до смерти на казенный счет».



(Материалы проверки дела Комарова, л. д. 60-69.)
О грубейших нарушениях законности в процессе следствия
Проводимая губительная для партии и советского государства практика массовых необоснованных арестов повлекла за собой грубейшие нарушения советской законно­сти в органах следствия, прокуратуры и суда.

По указанию Ежова и его помощников оперативные работники НКВД в центре и на местах, забросив агентурную работу по вскрытию действительных врагов совет­ского народа, переключились на аресты и следствие с задачей любыми средствами обосновать незаконные аресты и показать видимость существования широко разветв­ленной сети различного рода антисоветских формирований.

Пробравшиеся в органы государственной безопасности враги партии, примазав­шиеся карьеристы, подхалимы делали свое черное дело и обманом и угрозами втяну­ли в него честных членов партии, пришедших на работу в органы НКВД из партийных аппаратов для защиты интересов партии и советского государства.

Массовые избиения и истязания арестованных, изнурительные непрерывные многосуточные допросы, шантаж и провокация были «узаконены» как единственные средства для «разоблачения врагов».

Упрощенное следствие, санкционированное законом от 1 декабря 1934 года, ис­ключало возможность какой-либо проверки «выбитых» показаний, да она была и «не нужна», так как суды и тройки судили и совсем без материалов.

Во многих местах начальники заранее определяли, сколько признаний в сутки должен получить каждый следователь и сколько фамилий членов антисоветских фор­мирований должно быть указано в каждом протоколе допроса обвиняемого.

Как правило, протоколы допроса составлялись в отсутствие арестованных, и по­следние о содержании «своих показаний» зачастую узнавали лишь при подписи их.

Для того, чтобы получить большее количество признаний, в ряде органов госбе­зопасности прибегали к прямой провокации. Уговаривали заключенных дать показа­ния о их якобы шпионской работе в пользу иностранных разведок, объясняя при этом, что такого рода вымышленные показания нужны партии и правительству. При этом обещали заключенным освободить их после дачи подобного рода «признаний».

Бывший начальник УНКВД Нижне-Амурской области Фельдман в собственно­ручных показаниях от 10 сентября 1939 года указал, что ему пришлось допрашивать арестованного комдива Деревцова, который отказался от ранее данных им показаний, а на вопрос о причинах отказа заявил:

«Меня обманул Арнольдов, он сказал, что я не арестован, а мобилизован по зада­нию ЦК ВКП(б) для помощи органам НКВД для вскрытия в ОКДВА военно-троцкист­ского заговора. Теперь же я узнал, что это обман, мою жену выселили из квартиры, арестовали, вещи конфисковали...»



(Архивно-следственное дело № 137366 на Фельдмана.)

Широко распространена была практика, когда в камеру к арестованному, не даю­щему требуемых показаний, подсаживали агента-провокатора или другого арестован­ного, который уже безропотно подписывал любую ложь, и последнему вменяли в обя­занность уговорить не дающего показаний «признаться» в своей вине. Так, Буб­нов А. С. уговаривал Постышева П. П., Шварц С. С - Евдокимова Е. Г., а сидевшему с Блюхером В. К. агенту давали даже в камеру коньяк, и уговоры происходили во время его распития.

Особо серьезные нарушения в следствии, нанесшие непоправимый ущерб пар­тии, имели место в центральном аппарате НКВД СССР, где избиением и вымогатель­ством ложных показаний занимались почти все, начиная от наркома - Ежова и кончая рядовым работником. Отсюда же выходили в периферийные органы руководящие ука­зания о фальсификации дел.

Об обстановке, царившей в следствии, свидетельствуют следующие дела.


Дело ПОСТЫШЕВА П. П.
Товарищ Постышев шестнадцатилетним юношей в 1904 году вступил в ряды на­шей партии и с тех пор до конца своей жизни был активным ее бойцом. Заслуги тов. Постышева перед советским народом хорошо известны. Он принимал активное учас­тие в партизанском движении, в становлении советской власти в Сибири и на Дальнем Востоке. После окончания гражданской войны, в годы восстановления народного хо­зяйства и социалистического строительства тов. Постышев находился на большой ру­ководящей партийной работе: секретарем Киевского губкома, секретарем ЦК ВКП(б), секретарем ЦК КП(б)У и первым секретарем Куйбышевского обкома партии.

21 февраля 1938 года тов. Постышев был арестован и обвинен в том, что он являл­ся участником право-троцкистского заговора, направленного на свержение советского строя, кроме того, являлся японским, польским и германским шпионом. Военная Кол­легия Верховного Суда СССР в составе Ульриха, Дмитриева и Суслина приговорила тов. Постышева к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

В настоящее время бесспорно доказано, что над тов. Постышевым была учинена гнусная расправа. Еще в ходе следствия по делу Постышева один из следователей пи­сал Ежову, что к Постышеву применяются незаконные методы следствия, «показания» Постышева о его «шпионской» и другой антисоветской деятельности написаны следо­вателями в отсутствие Постышева.

Документально установлено, что вся эта гнуснейшая провокация с делом тов. По­стышева, его зверское уничтожение были санкционированы т. Сталиным, как это дела­лось и по всем другим делам на руководящих партийных и хозяйственных работников.

В июне 1955 г. Верховным Судом ранее вынесенный приговор по делу Постыше­ва отменен за отсутствием в его действиях состава преступления.
Дело КОСИОРА С.В.
Косиор С.В., член партии с 1907 года, в прошлом рабочий слесарь, до Великой Октябрьской революции неоднократно подвергался арестам и ссылке. После Февраль­ской революции тов. Косиор был членом Петербургского комитета партии, в 1919 г. -секретарем ЦК КП(б)У, а затем секретарем Сиббюро ЦК РКП. В 1924 г. на ХIII съезде партии тов. Косиор был избран членом ЦК, с 1925 по 1928 гг. он работал секретарем ЦК ВКП(б), а с 1928 по 1937 гг. генеральными секретарем ЦК КП(б)У. С 1937 г. тов. Косиор работал заместителем Председателя СНК СССР и председателем КСК. На ХVII съезде партии тов. Косиор был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б).

3 мая 1938 года тов. Косиор С.В. был арестован и 26 февраля 1939 года Военной Коллегией приговорен к расстрелу за то, что он якобы еще в 1922 году вошел в контр­революционную организацию «ПОВ» (Польска организация войскова), занял в ней руководящее положение и был эмиссаром Пилсудского на Украине, а в 1934 году со­здал и возглавил «контрреволюционный заговорщический террористический центр на Украине».

Документально доказано, что арестован товарищ Косиор был без всяких на то ос­нований и повода. С первых же дней содержания его в Лефортовской тюрьме к нему применялись самые варварские, зверские пытки, учинялись допросы свыше 14 часов беспрерывно, в ночное время, лишая его сна и минимального отдыха. Достаточно ска­зать, что он допрашивался 54 раза, хотя в деле имеется всего 4 протокола допроса.

Лишением сна, жестокими пытками и истязаниями товарища Косиора заставили подписать протоколы, написанные по произволу следователей в отсутствие обвиняе­мого.


Дело ЭЙХЕ Р. И.
Эйхе Роберт Индрикович, латыш, член КПСС с 1905 года, был одним из видных деятелей партии и Советского государства, активным борцом за дело партии. На про­тяжении многих лет являлся первым секретарем Западно-Сибирского краевого коми­тета партии. Эйхе был кандидатом в члены Политбюро ЦК, перед арестом работал наркомом земледелия СССР.

Эйхе был арестован 29 апреля 1938 года без санкции прокурора СССР, которая была получена через 15 месяцев.

Следствие по делу Эйхе проводилось в обстановке грубейших извращений совет­ской законности, произвола и фальсификаций. Обвинение основывалось на явно сфальсифицированных и противоречивых доказательствах.

Эйхе под пытками понуждали подписывать заранее составленные следователями протоколы допросов, в которых возводились обвинения в антисоветской деятельности против него самого и ряда видных партийных и советских работников.

1 октября 1939 года Эйхе обратился с заявлением на имя И. В. Сталина, в котором категорически отрицал вину и просил разобраться с его делом. В заявлении он писал:

«...Нет более горькой муки, как сидеть в тюрьме при строе, за который всегда бо­ролся».



(Дело Эйхе, т. 1, пакет.)

Сохранилось подлинное заявление Эйхе, посланное им товарищу Сталину 27 ок­тября 1939 года:

«25 октября с.г. мне объявили об окончании следствия по моему делу и дали воз­можность ознакомиться с следственным материалом. Если бы я был виноват хотя бы в сотой доле хотя одного из предъявленных мне преступлений, я не посмел бы к Вам об­ратиться с этим предсмертным заявлением, но я не совершил ни одного из инкрими­нируемых мне преступлений и никогда у меня не было ни тени подлости на душе. Я Вам никогда в жизни не говорил ни полслова неправды и теперь, находясь обеими ногами в могиле, я Вам тоже не вру. Все мое дело - это образец провокации, клеветы и нарушения элементарных основ революционной законности...

Имеющиеся в следственном моем деле обличающие меня показания не только не­лепые, но содержат по ряду моментов клевету на ЦК ВКП(б) и СНК, так как принятые не по моей инициативе и без моего участия правильные решения ЦК ВКП(б) и СНК изображаются вредительскими актами контрреволюционной организации, проведен­ными по моему предложению.

Наиболее ярко это видно из показаний о моем якобы вредительстве в колхозном строительстве, выразившемся в том, что я пропагандировал на краевых конференциях и пленумах крайкома ВКП(б) создание колхозов-гигантов. Все эти выступления мои стенографировали и [они] опубликованы, но в обвинении не приводится ни один кон­кретный факт и ни одна цитата, и это никто никогда доказать не может, так как за все время своей работы в Сибири я решительно и беспощадно проводил линию партии. Колхозы в Западной Сибири были крепкими и по сравнению с другими зерновыми районами Союза лучшими колхозами...

... Ушакову, который тогда вел мое дело, нужно было показать, что выбитые из ме­ня ложные признания перекрываются показаниями в Сибири, и мои показания по тел(ефону) передавались в Новосибирск.

С откровенным цинизмом это делалось, и при мне лейтенант Прокофьев заказы­вал телефон с Новосибирском.

Теперь я перехожу к самой позорной странице своей жизни и к моей действитель­но тяжкой вине перед партией и перед Вами. Это о моих признаниях в к[онтр]р[еволю­ционной] деятельности...

Дело обстояло так: не выдержав истязаний, которые применяли ко мне Ушаков и Николаев, особенно первый, который ловко пользовался тем, что у меня после перело­ма еще плохо заросли позвоночники*, и причинял мне невыносимую боль, заставили меня оклеветать себя и других людей.

Большинство моих показаний подсказаны или продиктованы Ушаковым, и ос­тальные я по памяти переписывал материалы НКВД по Зап[адной] Сибири, приписы­вая все эти приведенные в материалах НКВД факты себе. Если в творимой Ушаковым и мною подписанной легенде что-нибудь не клеилось, то меня заставляли подписы­вать другой вариант. Так было с Рухимовичем, которого сперва записали в запасный центр, а потом, даже не говоря мне ничего, вычеркнули, также было с председателем запасного центра, созданного якобы Бухариным в 1935 году. Сперва я записал себя, но потом мне предложили записать Межлаука В.И., и многие другие моменты...

... Дал я эти ложные показания, когда следователь, меня 16 часов допрашивая, до­вел до потери сознания и когда он поставил ультимативно вопрос, что выбирай между двумя ручками (пером и ручкой резиновой плетки), я, считая, что в новую тюрьму ме­ня привезли для расстрела, снова проявил величайшее малодушие и дал клеветничес­кие показания. Мне тогда было все равно, какое на себя принять преступление, лишь бы скорее расстреляли, а подвергаться снова избиениям... мне не было сил...

... Я Вас прошу и умоляю поручить доследовать мое дело, и это не ради того, что­бы меня щадили, а ради того, чтобы разоблачить гнусную провокацию, которая, как змея, опутала многих людей, в частности и из-за моего малодушия и преступной кле­веты. Вам и партии я никогда не изменял. Я знаю, что погибаю из-за гнусной, подлой работы врагов партии и народа, которые создали провокацию против меня. Моей меч­той было и остается желание умереть за партию, за Вас».



(Дело Эйхе, т. 1, пакет.)

Это заявление т. Поскребышевым было направлено в НКВД Берия.

2 февраля 1940 года Эйхе был предан суду. В суде Эйхе виновным себя не признал и, как это записано в протоколе, заявил:

«...Во всех якобы моих показаниях нет ни одной названной мною буквы, за ис­ключением подписей внизу протоколов, которые подписаны вынуждено. Показания даны под давлением следователя, который с самого начала моего ареста начал меня из­бивать. После этого я и начал писать всякую чушь. Кроме того, следователи использо­вали мое болезненное состояние (перелом спины) и играли на ней, как на клавишах. Это невыносимая пытка, которую я не выдержал. Главное для меня - это сказать суду, партии и Сталину о том, что я не виновен. Никогда участником заговора не был. Я ум­ру так же с верой в правильность политики партии, как верил в нее на протяжении всей своей работы».



(Дело Эйхе, т. 1, л. д.)

Военная Коллегия Верховного Суда СССР (в составе Ульриха, Климина и Суслина), выслушав такое заявление Эйхе, проштамповала сфабрикованные материалы и приговорила Эйхе к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение спустя два дня -4 февраля 1940 года.

В настоящее время бесспорно установлена фальсификация дела Эйхе.
Дело РУДЗУТАКА Я. Э.
Один из видных деятелей советского государства Ян Эрнестович Рудзутак всту­пил в партию в 1905 году восемнадцатилетним юношей. В годы царизма неоднократ­но подвергался преследованиям со стороны охранки, был осужден к смертной казни, замененной в связи с несовершеннолетием пожизненной каторгой. Проведя десять лет на каторге, был освобожден от нее революцией.

После Великой Октябрьской социалистической революции Рудзутак стал одним из помощников В.И. Ленина.

В 1921 году Рудзутак по предложению Ленина подготовил тезисы о профсоюзах, которые легли в основу ленинской платформы в борьбе с троцкистами.

Борясь против всех оппозиций и антипартийных группировок, Рудзутак всегда активно защищал генеральную линию партии. Он неоднократно избирался членом Центрального Комитета партии, после 17 съезда был избран кандидатом в члены По­литбюро ЦК и перед арестом работал заместителем Председателя Совнаркома СССР.

25 мая 1937 года Рудзутак был арестован НКВД СССР по обвинению в том, что он возглавлял антисоветскую националистическую латышскую организацию, занимался вредительством и был шпионом иностранных разведок. На заседании Военной Колле­гии Рудзутак виновным себя не признал. В протоколе судебного заседания секретарь записал, что Рудзутак в суде заявил:

«... его единственная просьба к суду - это довести до сведения ЦК ВКП(б) о том, что в органах НКВД имеется еще невыкорчеванный гнойник, который искусственно создает дела, принуждая ни в чем неповинных людей признавать себя виновными. Что проверка обстоятельств обвинения отсутствует и не дается никакой возможности до­казать свою непричастность к тем преступлениям, которые выдвинуты теми или ины­ми показаниями разных лиц. Методы следствия таковы, что заставляют выдумывать и оговаривать ни в чем неповинных людей, не говоря уже о самом подследственном. Просит суд дать ему возможность все это написать для ЦК ВКП(б). Заверяет суд, что лично у него никогда не было никакой плохой мысли против политики нашей партии, так как он всегда полностью разделял всю ту политику партии, которая проводилась во всех областях хозяйственного и культурного строительства. Еще раз просит суд предоставить ему возможность подробнейшим образом изложить все то, что ему изве­стно о методах следствия, в ЦК партии».



(Дело Рудзутака, т.1, л. д.)

Игнорируя вовсе это заявление Рудзутака, Военная Коллегия (в составе Ульриха, Никитченко и Горячева) 28 июля 1938 года, проведя всего лишь 20-минутное судебное заседание, приговорила Рудзутака к расстрелу. Приговор тогда же был приведен в ис­полнение.

Тщательной проверкой, произведенной в 1955 году, установлено, что дело по об­винению Рудзутака сфальсифицировано и он был осужден на основании клеветничес­ких материалов.

Рудзутак посмертно реабилитирован.


Дело ЧУБАРЯ В.Я.
Один из видных деятелей партии и советского государства, Чубарь Влас Яковле­вич, 1891 года рождения, вступил в партию в 1907 году, на протяжении ряда лет воз­главлял правительство Украинской ССР, а затем работал заместителем Председателя Совнаркома СССР. Чубарь был делегатом ряда партийных съездов, на 11, 12, 13, 14, 15, 16 и 17 съездах партии избирался членом ЦК КПСС.

4 июля 1938 года Чубарь был арестован НКВД СССР по обвинению в том, что он был участником антисоветской террористической диверсионно-вредительской орга­низации и являлся агентом немецкой разведки.

26 февраля 1939 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР (в составе Уль­риха, Дмитриева и Суслина) Чубарь был осужден к расстрелу. Приговор приведен в исполнение в тот же день.

Проведенной в 1955 году Комитетом госбезопасности и Прокуратурой СССР про­веркой установлено, что обвинение Чубарь было полностью сфальсифицировано.

В настоящее время дело Чубаря прекращено, и он посмертно реабилитирован.
Дело ЕВДОКИМОВА Е. Г.
Евдокимов Ефим Георгиевич, 1891 года рождения, член КПСС с 1918 года, быв­ший член ЦК КПСС, один из активнейших участников гражданской войны и борьбы с контрреволюцией, за заслуги перед Родиной был награжден орденом Ленина и пятью орденами Красного Знамени. Длительное время Евдокимов работал на руководящих должностях в органах ОГПУ - НКВД, а в 1933 г. был избран первым секретарем Севе­ро-Кавказского крайкома партии.

До ареста Евдокимова никаких материалов о его якобы преступной деятельности в НКВД СССР не было.

В течение 5-ти месяцев содержания под стражей Евдокимов, несмотря на примене­ние к нему тяжких мер репрессии, категорически отказывался признать себя виновным.

В деле имеется его заявление, в котором он пишет:

«Предъявленное мне следствием обвинение в измене Родине я признать не могу. Родине я никогда не изменял, ни в каких контрреволюционных или антисоветских ор­ганизациях или группах не состоял. Наоборот, за время пребывания в рядах партии и на работе в органах ВЧК - ОГПУ, я вел решительную борьбу со всеми проявлениями контрреволюционной и антисоветской деятельности. Я признаю, что в своей работе в борьбе с врагами народа я допускал грубейшие политические ошибки...

Для меня теперь совершенно ясно, что жил я и работал и дрался не так, как над­лежало по-настоящему бороться большевику вообще и особенно после указаний, дан­ных Сталиным на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. Но, повторяю, предателем партии я не был и против партии и советской власти борьбы не вел и ни в каких и нигде заговорах не участвовал...»



(Дело Евдокимова, т. I, л. д. 40.)

Из материалов дела видно, что в это время следователи прилагали все усилия к тому, чтобы понудить Евдокимова к даче желаемых им показаний, что для этого они шли и на провокацию.

17 января 1939 г. Евдокимову без перерыва даются три очные ставки с Николаевым-Журид, Ежовым и Кауль (ныне реабилитирован). Все трое изобличали Евдокимо­ва в причастности к антисоветской организации, а он категорически все отвергал. В связи с этим, следователь записал в протоколе очной ставки:

«Ввиду того, что арестованный Евдокимов, несмотря на предупреждение, ведет себя вызывающе и мешает арестованному Николаеву-Журид давать показание по су­ществу дела, - очная ставка прерывается».



(Дело по обвинению Евдокимова, т. II, л. д. 7.)

Сам Евдокимов протокол очной стыки не подписал. 24 февраля 1939 г. содержав­шийся в одной камере с Евдокимовым арестованный Шварц С. С. донес:

«Дело о заговоре он называет „липой". Возмущался следствием, называя их га­дами...

Я ему советовал по-товарищески дать показания...

... Однажды, во время непрерывных допросов Евдокимов, придя в камеру, заявил, что устал и готов подписать все, что угодно...»

(Дело по обвинению Евдокимова, т. V, л. д. 196-198.)

2 марта 1939 г. по настоянию врачей, измученный пытками, больной Евдокимов был помещен в тюремную больницу. Причем Кобуловым было дано указание: «Поме­стить вместе с Лобовым». (Лобов в это время был уже деморализован и давал любые требуемые от него показания).

28 марта 1939 г. в заявлении на имя Берия Лобов писал:

«За время моего совместного пребывания в Бутырской больнице с 2 по 4 марта с.г. с арестованным Евдокимовым... он говорил, что ему хотелось бы сейчас одного, - это иметь бомбу, чтобы взорвать весь следственный аппарат теперешнего НКВД и самому взлететь с ним на воздух, что такой советский аппарат, который так калечит и разру­шает невинных людей, можно только назвать фашистским...

... В бреду Евдокимов говорил: «Сашка, сволочь, зачем предаешь... какой кошмар, какой кошмар...»

... Из больницы Евдокимов ушел с решением не сдаваться, а лучше умереть, неза­висимо от мучений, которые могут предстоять впереди; тогда, по его мнению, быть может, в ЦК задумаются о причинах такой героической смерти неразоружившегося «врага».

(ДелоЕвдокимова, т. V, л .д. 203-204.)

Пять месяцев систематических истязаний сломили Евдокимова, и он стал давать явно надуманные, противоречивые, неправдоподобные показания, в которых призна­вал себя виновным в совершении тяжких государственных преступлений.

Первый такой протокол допроса датирован 13 апреля 1939 г. Допрос вел Мер­кулов.

2 февраля 1940 года дело по обвинению Евдокимова было рассмотрено на заседа­нии Военной Коллегии Верховного Суда СССР, на котором он полностью отказался от ранее данных показаний и, утверждая свою невиновность, заявил:

«Виновным себя в принадлежности к право-троцкистской организации я при­знать не могу...

Я сознаю, что вопрос обо мне уже решен. Но никак не могу признать себя винов­ным в том, что я служил буржуазии...

Шпионом и наймитом буржуазии я никогда не был.

В 1923 г. был убит мой брат, я подозреваю в этом поляков, а поэтому как же я мог в это время работать вместе с поляками. Я громил всех польских атаманов-бандитов и их агентом не был.

Показания с признанием своей вины я начал давать после очных ставок с Ежовым и Фриновским и после особого на меня воздействия.

Я назвал на предварительном следствии около 124 человек участников заговора, но это ложь, и в этой лжи я признаю себя виновным.

К правым я никогда не принадлежал и не принадлежу...

Показания других участников заговора совпадают с моими только лишь потому, что у нас у всех был один хозяин - следователь...

Я прошу одного - тщательно разобраться с материалами моего дела. Меня очень тяготит, что я оклеветал много лиц...»

(Дело по обвинению Евдокимова, т. 1, л. д. 97-99.)

В своем последнем слове Евдокимов сказал: «Я скоро умру, но я хочу сказать су­ду, что и при новом руководстве (имеется в виду Берия) аппарат НКВД СССР работа­ет так же, как работал и при Ежове, а отсюда получаются к[онтр]р[еволюционные] ор­ганизации, представителем которых сделан я и другие.

Об этом я убедительно прошу донести Сталину.

Я не был сволочью, но стал таковым на предварительном следствии, т. к. не вы­держал и начал лгать, а лгать начал потому, что меня сильно били по пяткам».



(Дело по обвинению Евдокимова, т. I, л. д. 100.)

Несмотря на столь убедительный отказ и отсутствие в деле объективных доказа­тельств вины, основываясь только на сфальсифицированных показаниях других арес­тованных, без приведения в них конкретных фактов, суд в составе Ульриха, Суслина и Климина вынес обвинительный приговор и приговорил Евдокимова к расстрелу.


Дело на ЛАВРЕНТЬЕВА (КАРТВЕЛИШВИЛИ) Л. И.
Лаврентьев Лаврентий Иосифович, член КПСС с 1910 года, перед революцией находился в ссылке, а с 1917 г. до дня своего ареста - на руководящей партийной ра­боте. В 1917 г. являлся секретарем Киевского губкома, в 1918—19 гг. работал в подпо­лье в Одессе и Киеве, после установления советской власти на Украине - в Кирово­граде и Киеве - секретарем губкома РКП(б); 1923-1929 годы - секретарем ЦК КП(б) Грузии и 3акавказского крайкома, председателем СНК Грузии. 1929-30 годы Лаврен­тьев работал вторым секретарем ЦК КП(б) Украины, затем вновь стал секретарем За­кавказского крайкома партии. В последующие годы он являлся секретарем Западно-Сибирского и Дальневосточного крайкомов и с 1935 г. - секретарем Крымского обко­ма партии.

За период нахождения в партии Л. И. Лаврентьев показал себя как стойкий боль­шевик и умелый организатор. Длительное время Л. И. Лаврентьев работал совместно с Серго Орджоникидзе и был близок к нему.

Как установлено проверкой, арест Л.И.Лаврентьева 22 июня 1937 г. без наличия каких-либо материалов на него явился одним из актов вредительской деятельности Бе­рия, направленной против Серго Орджоникидзе и его соратников.

Следствие по делу Л. И. Лаврентьева вели бериевские приспешники Кобулов, Кримян и Савицкий, которые путем зверских истязаний и пыток заставили его ого­ворить себя и подписать показание о причастности его к организации правых, про­ведении вредительства, шпионаже и подготовке к совершению террористических актов.

Допрошенный в ходе проверки надзиратель внутренней тюрьмы НКВД Гр[узин­ской] ССР Сурмава показал:

«Следователи на допросах беспощадно избивали арестованных. Особенной жес­токостью отличались Кримян, Савицкий... Жестоким пыткам на допросах подверга­лись также арестованные Мамия Орахелашвили, Шалва Элиава, Картвелишвили...

Этих арестованных мне также приходилось уносить с допросов на руках, так как сами они не могли ходить».

(Материалы проверки дела Лаврентьева, т. II, л. д. 157.)

Ныне многие товарищи, оговоренные Лаврентьевым и в свою очередь оговорив­шие его (Орахелашвили, Элиава, Снегов, Мамулия и др.), полностью реабилитирова­ны, и совершенно ясно видно, что старый большевик, доказавший свою преданность партии Ленина в годы суровых испытаний подпольной борьбы, сделавший так много делу укрепления советского государства и, в частности, его дальневосточных границ, невинно погиб в угоду бандиту-провокатору Берия.


Дело УНШЛИХТА И. С.
Товарищ Уншлихт И. С. состоял членом нашей партии с 1900 года. До Октябрь­ской революции подвергался шесть раз арестам, провел много лет в застенках царских тюрем и сибирской ссылке. В дни Октября 1917 года тов. Уншлихт был членом Петро­градского Военно-Революционного Комитета. В 1919 году он являлся народным воен­ным комиссаром, членом Совета Обороны и членом ЦИК Литвы и Белоруссии, чле­ном Реввоенсовета Западного фронта, а затем членом Реввоенсовета республики. С 1921 года тов. Уншлихт работал вместе с Феликсом Дзержинским в ВЧК, являлся членом ВЦИК всех созывов и участником многих съездов партии.

11 июня 1937 года Уншлихт был арестован, а затем Военной Коллегией пригово­рен к расстрелу за то, что он якобы еще с 1917 года являлся «руководителем» «ПОВ» на территории СССР и занимался шпионско-террористической деятельностью.

Все обвинение Уншлихта было построено на самооговоре. Однако, будучи вызван­ным на Военную Коллегию Верховного Суда СССР, Уншлихт заявил, что «в организа­ции „ПОВ" он никогда не состоял и все эти показания дал исключительно потому, что не мог переносить длительного допроса. Во время допроса прокурором Союза ССР он ничего не заявил о своей непричастности к контрреволюционной организации потому, что во время этого допроса присутствовало несколько человек уполномоченных НКВД, при которых он опасался отказываться от прежних своих показаний, а потому и перед прокурором Союза подтвердил все свои прежние показания».

(Дело Уншлихта, т. I, л. д. 103.)

Несмотря на абсурдность выдвинутых против тов. Уншлихта обвинений и его ка­тегорический отказ в суде от всех показаний, данных им в результате избиения, Воен­ная Коллегия осудила его к высшей мере наказания.

По сути дела, это был не суд, а простое выполнение формальностей по заданию НКВД. Достаточно сказать, что все судебное разбирательство по такому серьезному делу, как дело товарища Уншлихта, происходило в течение 20 минут.
Дело БЛЮХЕРА В. К.
Бывший командующий войсками Особой Краснознаменной Дальневосточной ар­мии Маршал Советского Союза Блюхер широко известен советским людям как воена­чальник, одержавший ряд побед в годы гражданской войны.

Заслуги Блюхера были высоко оценены советским правительством. Блюхер был награжден орденом Красного Знамени № 1 и орденом Красной звезды № 1.

На 17-ом съезде партии Блюхер был избран кандидатом в члены ЦК ВКП(б).

22 октября 1938 года Блюхер был арестован НКВД СССР. Против Блюхера были выдвинуты клеветнические обвинения в принадлежности к антисоветской организа­ции правых и к военному заговору, что он категорически отрицал.

Проверкой установлено, что все выдвигавшиеся против Блюхера обвинения ли­шены оснований, и он был арестован без вины.

Следует отметить, что до ареста Блюхера НКВД СССР предъявило обвинение ря­ду арестованных (Лаврентьев, Дерибас и др.), что они с целью ослабления Советской Армии готовили террористический акт против Блюхера.

После ареста Блюхер жестоко избивался лично Берия и его сообщниками.

Один из бывших следователей НКВД Головлев, будучи допрошенным в 1955 го­ду, показал, что он, увидев впервые арестованного Блюхера, «сразу же обратил внима­ние на то, что Блюхер накануне был сильно избит, ибо все лицо у него представляло сплошной синяк и было распухшим».



(Дело Блюхера, т. I, л. д.)

В результате зверских избиений Блюхер на восемнадцатый день после ареста 9 ноября 1938 года умер. В ту же ночь Меркулов вместе с подручными отвез труп Блю­хера для кремации.


Дело НОСОВА И. П.
Носов Иван Петрович, член партии с 1905 года. До ареста являлся первым секре­тарем Ивановского обкома партии. С 1918 по 1937 годы находился на руководящей партийной работе, был секретарем ряда окружкомов и обкомов партии. Неоднократно избирался в руководящие органы партии, принимал активное участие в работе съездов и партконференций, на 17-ом съезде ВКП(б) был избран членом ЦК.

27 ноября 1937 года по постановлению Военной Коллегии Верховного Суда СССР Носов расстрелян за то, что якобы являлся участником антисоветской и диверсионно-вредительской организации правых, через которую осуществлял руководство всей вредительской деятельностью в сельском хозяйстве и промышленности.

Из самой формулировки обвинения Носова видно, что это дело могли организо­вать только провокаторы. Что это именно так, свидетельствует показание арестованно­го бывш. начальника УНКВД по Ивановской области Радзивиловского, который на до­просе 31 мая 1939 года показал:

«... Ежов заявил мне, что направляет меня в Иваново всего на 6 месяцев, но ставит передо мной задачу развернуть там работу так, чтобы в кратчайший срок можно было доказать ЦК ВКП(б), что в Ивановской области советской власти не было и только вмешательство НКВД ее там восстановит. На мой вопрос, что мне следует предпри­нять для этого в Иванове, Ежов предложил мне начать широкие аресты руководящих областных и районных партийно-советских работников, дабы показать, что Иванов­ская область - это оплот правых. При этом Ежов указал мне на то, что хотя в ЦК Но­сову (секретарю обкома ВКП(б) и верят, но моей задачей должно будет являться доказать его связь с правыми в Москве, с тем чтобы можно было поколебать это мнение о Носове и добиться его ареста...

Во исполнение изложенных выше враждебных антисоветских установок Ежова я сделал следующее: широко раздул дело об антисоветской организации правых в Ива­нове, подводя под аресты и привлекая к следствию огульно работников ивановского обкома и облисполкома.

Так как Ежов требовал доказать связь Носова с правыми в Москве, то по моему указанию в показаниях Епанечникова, Ефанова и Алеева было записано, что Носов возглавлял правых в Иванове и был связан в Москве с Любимовым (бывшим нарком-легпромом)...

... На основе всех этих материалов, представленных Ежову, по его распоряжению Носов был арестован в Москве НКВД».

(Дело Радзивиловского, т. I, л. д. 472-477.)

Проверкой установлено, что следствие по делу Носова проведено с грубым нару­шением советского закона, а признания от него взяты путем зверского избиения.

Носов в 1955 году посмертно реабилитирован.
Дело БАУМАНА К. Я.
Один из старейших деятелей партии Карл Янович Бауман вступил в ряды партии в 1907 году.

Находясь ряд лет на партийной работе, Бауман неоднократно избирался в состав ЦК КПСС, он был избран членом ЦК и на 17-ом съезде. Перед арестом К. Я. Бауман ра­ботал заведующим отделом ЦК КПСС.

Бауман был арестован НКВД СССР 12 октября 1937 года, сразу же его подвергли жестоким избиениям и спустя два дня после ареста, 14 октября, Бауман без суда и следствия был убит в Лефортовской тюрьме.

В деле Баумана имеется лишь один документ - написанное Бауманом в день смер­ти заявление. Это заявление залито кровью.

Произведенной в 1955 году проверкой установлено, что Бауман был арестован без каких-либо оснований, и он посмертно реабилитирован27.
Дело КОМАРОВА Н. П.
Комаров Н.П., в прошлом рабочий, в ряды большевистской партии вступил в 1909 году. Участник Х, ХI, ХII, ХIII, ХIV, ХV и ХVII съездов партии, тов. Комаров на всех этих съездах избирался в состав ЦК КПСС. В годы гражданской войны Комаров, являясь председателем Петроградской ЧК, вел активную борьбу с контрреволюцией. После гражданской войны он все время находился на крупных руководящих партий­ных и советских постах: секретаря Северо-Западного бюро ЦК, председателя губис-полкома, председателя Ленсовета, члена Президиума ВСНХ СССР, народного комис­сара коммунального хозяйства РСФСР.

Известно, что тов. Комаров вел активную борьбу с троцкистами и зиновьевцами, что было отмечено Сталиным еще на ХIV съезде партии. Ни в каких антипартийных группировках Комаров не был замешан. В своих выступлениях на съездах партии, на партийных конференциях он всегда отстаивал генеральную линию партии.

Однако, в июне 1937 года тов. Комаров был арестован и 27 ноября 1937 года Во­енной Коллегией осужден к расстрелу по обвинению в том, что он якобы «являлся ак­тивным участником контрреволюционной террористической организации правых» и «вел подготовку к совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и советской власти».

Один из следователей-фальсификаторов, впоследствии арестованный и осужден­ный за фальсификацию дел, подтвердил, что все «показания» Комарова были написа­ны бывш. зам. начальника отдела НКВД Строминым тогда, когда он и в глаза еще не видел арестованного Комарова, «что сам Комаров с содержанием своего признания впервые познакомился тогда, когда Стромин, убедив его в выгоде такого признания, дал ему подписать то, что он написал сам без Комарова».

Проверкой бесспорно установлено, что арест и осуждение тов. Комарова произве­дены необоснованно, по материалам, заведомо сфальсифицированным работниками НКВД.

Перечень ответственных работников КПСС, осужденных к расстрелу по необос­нованным, явно сфальсифицированным материалам, подвергшихся пыткам и истяза­ниям в процессе следствия, можно было бы значительно расширить.

Так, трагически погибли в результате провокаций, организованных Ежовым и Бе­рия, товарищи Межлаук В.И., Косарев А.В., Кабаков И. Д., Кнорин В.Г., Кодацкий И. Ф., Мирзоян Л.И., Пятницкий И. А., Рухимович М. Л., Хатаевич М. М., Шеболдаев Б. П., Каминский Г. Н., Смородин П.И., Быкин Я. Б., Элиава Ш. Э., Гикало Н. Ф., Прамнэк Э. К., Криницкий А. И., Колотилов Н.Н. и многие другие.

Следует отметить, что т. Сталину и некоторым членам Политбюро систематиче­ски направлялись протоколы допроса арестованных, по показаниям которых проходи­ли работавшие еще члены и кандидаты в члены ЦК КПСС, секретари ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов.

После ареста работников этой категории протоколы их допросов также направля­лись в указанные адреса.

Потери партии не ограничились людьми, погибшими безвинно после ареста, многие-многие члены ее были необоснованно скомпрометированы и отстранены от активного участия в социалистическом строительстве, часть из них, находясь под страхом ареста, не выдержав преследования, покончила жизнь самоубийством.

В результате массовых арестов в период 1937-38 годов фактически была парали­зована работа партийных и советских организаций, а также промышленности как в центре, так и на местах, что нанесло серьезный ущерб нашей стране в деле социалис­тического строительства.

Проводя массу необоснованных арестов, Ежов на совещаниях открыто заявил, что он действует по указанию сверху.

Допрошенный бывший руководящий работник ГУГБ НКВД СССР Лулов показал по этому поводу:

«...На одном из совещаний следователей, созванном Ежовым в своем кабинете,... он заявил, почти дословно: «В том разгроме контрреволюции, который мы проводим, мы считаем неизбежным, что пострадают и некоторые невинные люди».... Сказано бы­ло «мы считаем», и присутствующим предоставлялось думать, что такого рода ответ­ственное заявление Ежов делает не от своего имени».



(Дело Лулова, т. I, л. д. 183, 184.)

Соответственно реагировали на эти указания Ежова и начальники УНКВД.

Тот же Лулов на допросе показал:

«В 1937 году и начале 1938 года такие начальники УНКВД, как Дмитриев, бук­вально забросали Ежова длиннейшими телеграммами, запросами с просьбами санк­ционировать аресты... Телеграммы эти почти сплошь составлялись из одних фамилий: десятки секретарей комсомола, десятки секретарей райкомов партии, председатели райисполкомов и т. д.

Несмотря на то, что необходимость ареста этих лиц более чем слабо в этих теле­графах обосновывалась, Ежов сплошь и рядом механически и огульно эти аресты санкционировал...

...Будучи однажды на докладе у Ежова, - рассказывал Булах (бывш. начальник УНКВД Орджоникидзевского края), - он изложил ему свой «план» реализации его ди­ректив о нанесении «сокрушительного» удара контрреволюции. Этот план состоял из нескольких стадий разгрома... сперва подлежали репрессированию секретари райко­мов партии, потом председатели райисполкомов, затем работники кооперации, далее перечислялись работники других отраслей. И Ежов этот план одобрил...»



(Дело Лулова, т. I, л. д. 184, 188, 189.)

Из имеющихся материалов видно, что волна грубых нарушений в следствии охва­тила и все периферийные органы НКВД.

Бывший начальник следственного отдела НКВД Татарской АССР Шелудченко, признав, что он лично бил ряд арестованных и фальсифицировал их протоколы допро­сов, показал:

«... Среди арестованных было почти все руководство обкома ВКП(б), СНК и ЦИК и почти все наркомы. Лепа – секретарь обкома 6 дней стоял на ногах в кабинете Зедика, ничего не давал и только 6 ноября был отправлен мною в камеру».



(Материалы проверки дела Лепа, л. д. 73.)

Бывший работник НКВД Тат[арской] АССР Гришечкин на допросе показал:

«...Шелудченко принял от бывшего начальника отдела более 500 человек аресто­ванных, в числе которых большинство являлось участниками националистической ор­ганизации, т.е. почти все партийные, советские руководящие работники. Из числа этих арестованных не было ни одного сознавшегося.

...Такое положение Шелудченко расценил на одном из оперативных совещаний так: „с арестованными миндальничают, бороться с контрреволюцией не хотят, занима­ются оппортунизмом" и т. д.»



(Материалы проверки дела Лепа, л. д. 77.)

Примеров грубых массовых нарушений законности можно привести по любой республике и области* (* Так в тексте. – Примечание.)

Так, например, в начале 1938 года в Бодайбинский район [Иркутской области] для производства следственно-оперативных мероприятий выехала оперативная группа во главе с пом. нач. УНКВД Кульвецом.

Оперативная группа произвела массовые аресты рабочих и служащих Бодайбинского района без наличия каких-либо материалов и обвинила их в тягчайших государ­ственных преступлениях.

По этому поводу сотрудник НКВД Комов показал:

«В первый же день приезда Кульвеца было арестовано до 500 человек. Аресты были произведены исключительно по национальным и социальным признакам, без наличия абсолютно каких-либо компрометирующих материалов.

Как правило, китайцы и корейцы арестовывались все без исключения, из кулац­ких поселков брались все, кто мог двигаться».

(Дело Кульвеца, т. I, л. д. 150-153)

В показаниях сотрудника НКВД Турлова об этом сказано:

«Весь оперативный состав по требованию Кульвеца представил свой учет. Мной передан Кульвецу список лиц иностранного происхождения, примерно, на 600 человек. Здесь были китайцы, корейцы, немцы, поляки, латыши, литовцы, финны, мадья­ры, эстонцы и т. п...

Арест производился на основании этих списков...

Особенно безобразно проходили аресты китайцев и корейцев. На них по городу Бодайбо делались облавы, устанавливали их квартиры, высылали людей на арест с ус­тановкой арестовать поголовно всех китайцев и корейцев...

В марте месяце Кульвец, придя в кабинет, где сидели Бутаков и я, сказал: вы мне доложили, что арестовали всех китайцев. Вот я сегодня шел по улице и видел двух ки­тайцев и предложил их арестовать».



(Дело Кульвеца, т. I, л. д. 156.)

Ярким свидетельством проводимой операции является рапорт самого Кульвеца на имя начальника УНКВД, в котором говорится:

«Немецкая разведка - по этой линии дела у меня плохие. Правда, вскрыта резидентура Шварц... но немцы должны вести дела посерьезнее. Постараюсь раскопать. Финская - есть. Чехословацкая - есть. Для полной коллекции не могу разыскать ита­льянца и француза...

Китайцев подобрал всех. Остались только старики, хотя часть из них, 7 человек, изобличаются как шпионы и контрабандисты.

Я думаю, что не стоит на них тратить время. Уж слишком они дряхлые. Наиболее бодрых забрал».

(Дело Кульвеца, т. I, л. д. 192.)

Арестованных избивали и вымогали от них показания на других лиц. На основа­нии этих показаний, без какой-либо их проверки, производили новые массовые арес­ты, вновь арестованных опять-таки избивали.

О том, как велось следствие, свидетель Грицких показал:

«Кульвец ввел новый метод следствия, т. е. так называемую „выстойку". Человек 100-150 сгоняли в одну комнату, всех их ставили лицом к стене и по несколько дней не разрешали садиться и спать до тех пор, пока арестованные не давали показаний.

Там же среди арестованных находился стол и письменные принадлежности. Же­лающие давать показания писали сами, после чего им разрешалось спать».

(Дело Кульвеца, т. I, л. д. 142-143.)

Наряду с применением к арестованным мер физического воздействия, практико­валась грубая фальсификация следственных документов. Характерны в этом отноше­нии следующие показания Турлова:

«Еще хуже обстояло дело с допросом китайцев, корейцев и других национально­стей, массовые и поголовные аресты которых были произведены в марте 1938 года. Большинство из этих национальностей не владели русским языком. Переводчиков не было, протоколы писались также без присутствия обвиняемых, так как они ничего не понимали...»

(Дело Кульвеца, т. I, л. д. 157.)

Такая же практика работы была и в НКВД Белоруссии, где имели место многочис­ленные случаи создания провокационных дел, составления показаний за обвиняемых, подделки подписей и т. п. Избиение арестованных во время следствия было массовым явлением.

Об этом начальник отдела УГБ НКВД БССР Сотников писал в своем объяснении:

«Примерно, с сентября месяца 1937 года всех арестованных на допросах избива­ли... Среди следователей шло соревнование, кто больше „расколет". Эта установка ис­ходила от Бермана (бывший наркомвнудел Белоруссии), который на одном из совеща­ний следователей наркомата сказал: „Ленинград и Украина ежедневно дают на двойку по одному альбому27а, и мы должны это делать, а для этого каждый следователь дол­жен давать не менее одного разоблачения в день".

Избиение арестованных, пытки, доходившие до садизма, стали основными метода­ми допроса. Считалось позорным, если у следователя нет ни одного признания в день.

В наркомате был сплошной стон и крик, который можно было слышать за квартал от наркомата. В этом особенно отличался следственный отдел».



(Архив Ежова, опись № 13.)

Избиение арестованных и пытки стали основными методами следствия.

По этому же вопросу начальник 3 отдела УГБ НКВД БССР Гепштейн заявил:

«В августе месяце в Белоруссии согласно приказу НКВД была начата широкая операция по польской агентуре...

Во второй половине октября 1937 года вернулся из Москвы... Берман и заявил мне, что мы, оказывается, очень резко отстали от всех без исключения УНКВД Союза, что в Ленинграде разоблачено 2000 человек, на Украине 4000 человек и что поэтому нам необходимо резко перестроить всю работу. Берман предложил мне созвать сове­щание следователей, на котором он даст указания...

Берман заслушал доклад каждого следователя, и здесь, на этом совещании, впер­вые и была дана установка о том, что арестованных можно бить, о том, что протоколы должны быть короткими, что по групповым делам надо включать арестованных в аль­бом каждого сразу по мере отработки, а не всей группой...

В Минске вскоре началось поголовное битье арестованных. Это распространи­лось чрезвычайно быстро и широко во всех остальных отделах наркомата».

(Архив Ежова, опись № 13.)

Как было установлено ЦК КП(б) Белоруссии, сотрудник Витебского городского отдела НКВД Коновалов вызывал арестованных и под предлогом сличения подписи арестованного с его подписью в паспорте отбирал у них подписи на чистом листе бу­маги, а затем вписывал туда показания, какие сам находил нужным.

Характерно в этом же отношении письмо вновь назначенного начальника Управ­ления НКВД по Орджоникидзевскому краю в НКВД СССР, в котором он сообщает, что произведенной проверкой работы УНКВД установлены серьезные нарушения закон­ности, фальсификация следственных дел, по которым уже состоялись решения о рас­стреле.

Как указано в письме:

«... В итоге проверки подавляющее большинство дел о широком право-троцкист­ском подполье в районах распалось, и само существование право-троцкистских орга­низаций в таких районах, как Солдато-Александровский (было 237 арестованных), Изобиленский (92), Шпаковский (28), Старо-Марьевский (44), Ново-Александровский (56) и другие, материалами следствия установить не удалось...

... Что из себя представляют освобожденные из-под стражи. Это в подавляющем большинстве районный и сельский советско-партийный актив, агротехнический пер­сонал земельных органов, колхозов и совхозов».



(Архив Ежова, опись № 13.)

В Челябинской области в связи с наличием большого количества арестованных и желанием форсировать окончание дел «рационализировался» процесс следствия и стали, как говорилось в УНКВД, заготавливать «запасные части».

Допрошенный по этому поводу свидетель Пивоваров показал:

«Кроме того для ускорения следствия практиковалось изготовление „запасных частей", по существовавшей тогда терминологии. Делалось это так: один протокол, написанный следователем, размножался на машинке (машинисток работало одновременно 11 человек). Копии протоколов только слегка переделывались: переставлялись установочные данные, изменялись обстоятельства вербовки и факты шпионско-диверсионной работы.

Все это „ускоряло" следствие, в результате мы, оперработники, оформляли до 8-10 протоколов, а отдельные работники, как Григорьев, писали до 18 протоколов в один день... Нач. горотдела Чернов на созываемых оперативных совещаниях ставил их в пример, как людей, „действительно умеющих бороться с контрреволюцией"».

(Дело на Лихолет И. Д., л. д. 20.)

Заготовленные таким образом протоколы допросов предъявлялись арестованным и последние под физическим воздействие были вынуждены их подписывать, оговари­вая себя и других, зачастую даже незнакомых им людей.

На судебном заседании Военного Трибунала бывший сотрудник УНКВД Брялин показал:

«В комнату № 61 заводили одновременно по 60 человек... ставили их на колени по ту и другую сторону и в таком положении держали арестованных по 5-7 суток, доби­ваясь признания. Я лично дежурил в комнате 61, находился с арестованными около 7 дней, не давая им вставать... Добиваясь признания от арестованного, брали его за но­ги и ставили вниз головой, держали до тех пор, пока не признается...

... Брали из числа арестованных 2-3 здоровых ребят и заставляли их избивать дру­гих арестованных».

(Дело на Сердюк М. И., л. д. 24.)

Аналогичные показания дал и ряд других бывших сотрудников УНКВД.

Применялся как метод понуждения и холодный душ, т. е. арестованных, отказыва­ющихся, несмотря на избиение, подписать заранее заготовленные протоколы, отводи­ли прямо в одежде под холодный душ и держали до тех пор, пока они не соглашались подписать.
О «заговорах» в органах НКВД
Массовые незаконные аресты, широкое применение мер физического воздейст­вия к арестованным, фальсификация протоколов допроса и т. д. - все это было делом рук отдельных врагов, пробравшихся в органы НКВД и примазавшихся к ним бес­принципных карьеристов, подхалимов, а также результатом создавшейся общей об­становки в стране.

Пресса, радио, плакаты с «ежовыми рукавицами», выступления руководящих ра­ботников ориентировали не только коллектив чекистов, но и руководящий состав пар­тийно-советских органов о существовании повсеместно в стране широко разветвлен­ных шпионско-повстанческих и тому подобных организаций и о необходимости про­ведения всеобъемлющей чистки. Большинство чекистов некритически подходило к этому и верило указаниям Ежова, являвшегося не только наркомом, но и секретарем ЦК ВКП(б). Будучи вовлеченными в отдельные случаи нарушения закона, они затем поддались общему течению и зачастую сами стали проявлять «инициативу» в этом деле.

Следует отметить, что непосредственными участниками применения мер физиче­ского воздействия к арестованным стали и многие члены партии, не имеющие никако­го отношения к работе органов НКВД.

В период массовых операций, когда скопилось много арестованных, в ряде орга­нов НКВД, особенно в городских и районных аппаратах, одни оперативные сотрудни­ки физически не в состоянии были заполнить даже только анкеты арестованных и тог­да им на помощь были привлечены работники вспомогательных аппаратов и по согласованию с партийными органами мобилизованы многие члены партии из других ве­домств. Эти прикомандированные участвовали в незаконных арестах, дежурили у аре­стованных, поставленных в «стойку», а подчас и принимали участие в избиениях. «Психозом» борьбы с правотроцкистскими шпионами, диверсантами и прочими дву­рушниками были охвачены широкие массы.

Немало было случаев, когда наиболее трезвые сотрудники возмущались незакон­ностью таких действий, и тогда они сами попадали в тюрьму. Ежов в своей последней речи на суде заявил, что им было арестовано 14.000 чекистов.

После прихода на пост наркомвнудела СССР Берия широкая волна репрессий против чекистов повторилась. Были арестованы за единичными исключениями на­чальники всех Управлений НКВД, большинство их замов и значительное количество начальников отделов. Во многих краях и областях последовательно арестовали 2-3 со­става руководящих работников НКВД.

Преобладающему большинству арестованных чекистов было вменено в вину уча­стие в право-троцкистском блоке и заговоре в органах НКВД.

Ежов арестовывал и обвинял, что они состояли в заговоре с Ягодой. Берия арес­товывал и показывал, что ликвидирует заговор, возглавляемый Ежовым, Фриновским и Евдокимовым.

Большинство арестованных чекистов было приговорено к расстрелу, причем эта мера наказания была предварительно согласована с т. Сталиным. Для согласования представлялся список фамилий, без указания существа «имеющихся» материалов.

Ознакомление с рядом дел на бывших чекистов дает основание утверждать, что никакого заговора чекистов в действительности не существовало. Были среди аресто­ванных и враги - правые, эсеры, но организованного заговора среди них не существо­вало.

Многие из арестованных сотрудников НКВД, особенно это относится к арестам, произведенным Берия, совершили уголовно-наказуемые деяния, нарушали законность и подлежали преданию суду, но не за участие в заговоре. Однако Берия, сам находясь в Грузии, творил такие же беззакония, а кроме того он не хотел подвергать сомнению перед т. Сталиным искусственно созданные заговоры, блоки и разного рода парал­лельные и резервные центры. Нельзя исключить возможность и того, что главной «ви­ной» арестованных сотрудников НКВД являлось то, что они много знали.

Центральный Комитет партии неоднократно посылал для работы в органы госу­дарственной безопасности тысячи наиболее проверенных членов партии. Многих из них Ежов и Берия «сделали врагами» и расстреляли.

Арестованные бывшие сотрудники НКВД избивались особенно жестоко, а дела на них фальсифицировались так же, как и на многих руководящих работников совет­ско-партийного аппарата.
Нарушения советской законности органами прокуратуры в надзоре за следствием в НКВД
Вопиющие нарушения советской законности, массовые аресты ни в чем неповин­ных людей, жестокие избиения, истязания и пытки арестованных происходили при прямом попустительстве Прокуратуры СССР. Более того, в ряде случаев сами проку­роры являлись прямыми участниками грубейших извращений основ социалистичес­кой законности и советского правопорядка.

Все аресты граждан производились, как правило, органами НКВД без санкции прокурора. Конституционное требование о том, что «никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора» не имело силы.

Прокурорского надзора за расследованием дел в органах НКВД фактически не су­ществовало. Арестованные допрашивались только работниками НКВД, прокуроры, как правило, в допросах не участвовали.

Роль прокурора в надзоре за следствием сводилась к штампованию следственных материалов - утверждению обвинительных заключений и направлению дел в суд.

Установлены многочисленные факты, когда бывший заместитель Прокурора СССР Рогинский при утверждении обвинительных заключений по делам, направляе­мым на рассмотрение Военной Коллегии Верховного Суда СССР, даже тогда, когда об­виняемому не предъявлялось обвинение по статье 58-8 Уголовного кодекса (террорис­тический акт), произвольно вписывал эту статью, сознательно создавая этим «юриди­ческую основу» для применения постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года, по которому было установлено упрощенное судебное производство и немедленное ис­полнение приговора.

Такой «прокурорский надзор» сводился к «оформлению» террористической рас­правы со многими честными советскими людьми.

Следует также сказать, что бывший Прокурор СССР Вышинский вдвоем с Ежо­вым в т. н. «особом порядке» осудили десятки тысяч поляков, латышей, бывших слу­жащих КВЖД и других. Эта «двойка» в один день выносила по несколько сот смерт­ных приговоров.

Грубейшие нарушения законности в прокурорском надзоре имели место не толь­ко в центре, но и на местах.

В распоряжении Прокуратуры СССР имеются материалы, свидетельствующие о том, что некоторые прокурорские работники не только не делали попыток пресечь без­закония, творившиеся в органах НКВД, но и сами толкали чекистов на произвол.

Так, бывший помощник Главного военного прокурора Калугин, находясь в 1938 году в Дальневосточном крае, учил работников УНКВД, как надо допрашивать, заявляя:

«Вы не умеете допрашивать, вы его допросите по-московски, оденьте ему наруч­ники, дайте ему хорошенько и он вам даст дюжину заговорщиков».

(Личное дело бригвоенюриста Калугина Л.М.)

Необходимо отметить, что за извращения советской законности Калугин в марте 1940 года парторганизацией Главной военной прокуратуры был исключен из партии.


Судебный произвол Военной Коллегии Верховного Суда СССР
Многочисленными фактами установлено, что Военная Коллегия Верховного Су­да СССР при рассмотрении в 1937-38 гг. дел о контрреволюционных преступлениях, попирая основы законности, встала на путь вынесения незаконных приговоров.

В 1937-38 гг. сложилась порочная практика, когда НКВД СССР, заканчивая следствие по делам, подлежащим рассмотрению в Военной Коллегии Верховного Суда СССР, заранее определял меры наказания обвиняемым. С этой целью в НКВД составлялись списки лиц, дела на которых подлежали рассмотрению в Военной кол­легии. В списках указывались фамилии лиц, предаваемых суду, и заранее предлага­лась мера наказания. Эти списки Ежовым направлялись лично т. Сталину для санк­ционирования предлагаемых мер наказания. В 1937-38 гг. т. Сталину было направ­лено 383 таких списка на 44.465 ответственных партийных, советских, комсомоль­ских, военных и хозяйственных работников. В подавляющем большинстве им опре­делялся расстрел.

После утверждения списков т. Сталиным работники НКВД, до направления дел в Военную Коллегию, делали в этих делах отметку в соответствии с утвержденной мерой наказания. Если обвиняемый подлежал расстрелу, то на обвинительном заключе­нии ставили «1» (первая категория), если обвиняемого нужно было осудить к лише­нию свободы, то делалась отметка «2». Этими отметками и руководствовались члены Военной Коллегии Верховного Суда СССР, вынося приговоры по делам.

Судебного рассмотрения дел в Военной Коллегии по существу не было. Военная Коллегия, вынося заранее предопределенные меры наказания, механически штампо­вала материалы предварительного следствия.

Все «судебное заседание» Военной Коллегии, включая и время вынесения и огла­шения приговора, занимало лишь 15-20 минут.

Так, Военной Коллегией всего за 20 минут были рассмотрены дела и осуждены к расстрелу: Заместитель Председателя Совнаркома СССР Межлаук, нарком оборонной промышленности Рухимович, нарком просвещения Бубнов, секретарь ЦК КП Украи­ны Попов, зав. отделом ЦК КПСС Стецкий и многие-многие другие.

Ярким проявлением судебного произвола Военной Коллегии является дело по об­винению Смирновой Лидии Николаевны.

Единственным основанием к аресту и осуждению Смирновой явилось то, что она с 1920 года до дня ареста была женой бывшего секретаря Азово-Черноморского край­кома партии Шеболдаева Б. П., репрессированного как участника антисоветской орга­низации. (Как установлено в настоящее время, Шеболдаев был осужден необоснован­но). На предварительном следствии Смирнова категорически отрицала свою осведом­ленность об антисоветской деятельности Шеболдаева. Никаких доказательств вины Смирновой в деле нет.

В Военной Коллегии Верховного Суда СССР Смирнова также заявила, что «она виновной себя ни в чем не признает, о контрреволюционной деятельности Шеболдае­ва она не подозревала».

Несмотря на полное отсутствие каких-либо оснований, Смирнова Военной Кол­легией была осуждена к расстрелу.

После ареста Смирновой осталось трое сыновей - двенадцати лет, двух с полови­ной лет и двух месяцев.

Рассматривая уголовные дела, Военная Коллегия совершенно игнорировала объ­яснения подсудимых. Формально выясняя вопрос о признании или непризнании подсу­димыми вины, Военная Коллегия во всех случаях выносила обвинительный приговор.

Бывший секретарь ЦК КП(б) Казахстана и член ЦК КПСС Мирзоян Л. И. в Воен­ной Коллегии заявил:

«... его единственная вина только в том, что он дал на следствии ложные показа­ния... Он 22 года честно служил партии и народу, никогда с Бухариным, Рыковым и другими правыми не путался... Сейчас лгать не может и просит суд перед смертью по­верить ему, что он никогда интересов партии не предавал. Он смерти не боится, но его страшит, что он должен умереть незаслуженной им позорной смертью врага народа, которым он никогда не был».



(Дело Мирзояна, т. I, л. д.)

Попирая основы правосудия, Военная Коллегия без какой-либо проверки осудила Мирзояна к расстрелу. В настоящее время Мирзоян посмертно реабилитирован.

Бывший кандидат в члены ЦК КПСС, член партии с 1915 года Калыгина А. С. на предварительном следствии и в суде категорически отрицала предъявленное ей обви­нение. Несмотря на это, Военная Коллегия рассмотрела дело Калыгиной в течение 20 минут и вынесла ей смертный приговор.

В настоящее время установлено, что дело по обвинению сфальсифицировано и она осуждена без всяких оснований.

Бывший кандидат в члены ЦК КПСС, секретарь Донецкого обкома партии Прамнэк Э. К. в суде виновным себя не признал, однако Военная Коллегия Верховного Су­да СССР, рассмотрев дело Прамнэка в течение 20 минут, осудила его к расстрелу.

В настоящее время установлено, что Прамнэк осужден необоснованно, по сфаль­сифицированным материалам.

Член партии с 1899 года Шотман А.В. был делегатом 2, 6, 7, 8, 11, 14, 15, 16 и 17 съездов партии, в 1917 году лично организовывал переезд В. И. Ленина в Финляндию. В письме на имя Альтфатера 25 апреля 1918 года В.И. Ленин писал: «податель - тов. Шотман, старый партийный товарищ, лично мне превосходно известный и заслужива­ющий абсолютного доверия».

(Материал проверки Шотмана.)

В июне 1937 года Шотман был арестован по обвинению в участии в антисовет­ской террористической организации. В суде виновным себя Шотман не признал, одна­ко Военная Коллегия без какой-либо проверки осудила его к расстрелу. В декабре 1955 года было установлено, что это дело сфальсифицировано и Шотман посмертно реабилитирован.

Фактов подобного произвола много.

Установлены факты, когда Военная Коллегия Верховного Суда СССР дошла до вынесения приговоров по телеграфу.

Бывший член Военной Коллегии Верховного Суда СССР Никитченко (ныне гене­рал-майор в отставке), возглавляя выездную сессию на Дальнем Востоке, не видя дел и обвиняемых, вынес по телеграфу 102 приговора.

Тот же Никитченко, находясь на Дальнем Востоке, не только не вскрывал прово­дившуюся там органами НКВД массовую фальсификацию дел, но, наоборот, всячески потворствовал этой фальсификации и способствовал ее внедрению в работу аппарата НКВД.

В Управлении НКВД по Дальневосточному краю существовала продуманная си­стема «подготовки» арестованных к заседаниям Военной Коллегии, о чем было изве­стно Никитченко, поощрявшему эту преступную практику. Так, бывший работник УНКВД Вышковский показал:

«... Подкармливание арестованных и обработка перед Военной Коллегией была поголовная. Нам говорили, что надо людей подготовить к Военной Коллегии так, что­бы они свои показания подтвердили в суде. Об этом говорил и сам председатель вы­ездной сессии Военной Коллегии Никитченко».



(Дело Вышковского С.Л., т. ХХ, л. д. 446.)

О «технике» судебного рассмотрения дел Военной Коллегией показал бывший работник НКВД Дмитриев:

«... Если обвиняемый на суде отказывался от показаний, данных на следствии, его из зала суда выталкивал комендант в шею, если подтверждал показания - его выводи­ли спокойно. Это делалось на глазах помощника Главного военного прокурора, на гла­зах председателя и членов Военной Коллегии».

(Дело Дмитриева П. П., т. ХIII, л. д. 95.)

Бывший начальник отделения УНКД Приморского края Мочалов, осужденный в 1940 году за фальсификацию дел к расстрелу, в суде показал:

«... Мне даже страшно вспомнить, что мы делали. Я за эти дни все понял, но по­чему мы это делали и для кого это было нужно, я не могу сказать.

... На заседании Военной Коллегии один арестованный заявил, что он отказывает­ся от данных им показаний, что его избили. Председательствовавший Никитченко ска­зал ему: „А вы что, хотите, чтобы вам добавили?". На заседании Военной Коллегии прошли все дела на избитых. После этого я еще раз убедился, что бить можно. На вто­ром заседании Военной Коллегии докладывали дела, по которым было еще больше из­битых людей...»



(Дело Мочалова.)

Все эти факты свидетельствуют о том, что Военная Коллегия Верховного Суда СССР из высшего судебного органа, призванного стоять на страже советской законно­сти, превратилась в судилище, осуществлявшее расправу с тысячами советских лю­дей.


О внесудебном рассмотрении дел
Массовые нарушения советской законности завершались системой осуждения арестованных тройками, комиссией НКВД и Прокурора СССР, Особым Совещанием при НКВД СССР.

Подавляющее большинство арестованных было осуждено существовавшими до ноября 1938 года тройками УНКВД - НКВД.

Причем, тройке и комиссии было предоставлено право определять любую меру наказания, вплоть до расстрела. Собственно говоря, эти два органа специально созда­ны были для применения в самых широких масштабах расстрелов арестованных.

Тройки, Комиссия и Особое Совещание были удобны для фальсификаторов дел еще и тем, что они рассматривали дела списком, арестованных и свидетелей не вызы­вали, доказательства, собранные следователями, не проверяли.

Наряду с тройками в течение 1937 и 1938 гг. активно работала так называемая «двойка», официально именуемая комиссией НКВД и Прокурора СССР. Эта комиссия была создана специально для того, чтобы уничтожать людей, арестованных в порядке проведения массовых операций.

Местные органы НКВД составляли на каждого арестованного по массовым опе­рациям краткие справки, в которых указывались лишь анкетные данные арестованно­го и весьма краткая суть обвинения. Эти справки высылались в Москву и рассматри­вались работниками центрального аппарата НКВД СССР.

По этим справкам составлялся список с указанием мер наказания. После подпи­сания списка Ежовым или Фриновским (от НКВД) и Вышинским или Рогинским (от Прокуратуры) решения приводились в исполнение немедленно.

Попирая основы советской законности, комиссия НКВД и Прокурора СССР вы­несла решения о расстрелах десятков тысяч советских граждан.

О размахе репрессий, применяемых т. н. «двойкой», свидетельствует следующий акт.

Только 29 декабря 1937 года Ежов и Вышинский, рассмотрев списки на 1000 че­ловек, представленные лишь одним УНКВД Ленинградской области на лиц, обвиняе­мых в шпионской деятельности в пользу Латвии, осудили к расстрелу 992 человека.

Однако, это не являлось пределом. 10 января 1938 года «двойка» рассмотрела списки на 1667 человек, 14 января - на 1569 человек, 15 января - на 1884 человека, 16 января - на 1286 человек, 21 января - на 2164 человека.

Бывший начальник отдела НКВД СССР Шапиро, будучи арестованным, показал об обстановке, в которой подготавливались списки для рассмотрения «двойкой»:

«... До марта 1938 года все следственные справки по массовым операциям рассма­тривались по поручению Ежова... Цесарским и Минаевым. Просмотренные ими де­ла... оформлялись в виде протоколов, которые без всякой проверки, даже без читки, ав­томатически подписывались наркомом, а также механически подписывались прокуро­ром. После ухода Цесарского (а к этому времени скопилось свыше 100 тысяч следственных дел) к рассмотрению дел были привлечены рядовые начальники отделов. Од­нако положение не изменилось, а только ухудшилось. Начальники отделов считали это дело излишней нагрузкой и старались за один вечер рассматривать не менее 200-300 справок. По существу это было штампование справок без критического подхода, а люди осуждались к 10 годам заключения или к расстрелу.

Рассмотрение дел оформлялось протоколами, которые представлялись Ежову или Фриновскому (от наркомата) или Вышинскому и Рогинскому (от прокуратуры), кото­рые подписывали эти решения, не читая и не проверяя их».



(Дело Шапиро.)

Что касается деятельности Особого Совещания, то можно смело утверждать, что оно дополняло систему внесудебной расправы и отличалось от троек и «двойки» лишь тем, что было постоянно действующим органом.



  1   2


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница