Дмитрий Ревякин Павел Загаринский Алексей Сыромятников Апокалипсис всегда



Скачать 186.08 Kb.
Дата13.11.2016
Размер186.08 Kb.
Дмитрий Ревякин

Павел Загаринский

Алексей Сыромятников
Апокалипсис всегда
«Мишель де Лакрим, у которого я и Анри жили в августе того года, решил устроить для нас поездку на побережье. Добрейший месье де Лакрим надеялся, что это путешествие если и не развлечёт нас, то, во всяком случае, развеет скуку провинциальной жизни. Конечно, мы не стали бы упрекать хозяина в негостеприимности, но, отдавая ему должное, не могли не заметить, что в горячую пору урожая наш месье Мишель больше внимания уделял работам на виноградниках, чем нашему обществу.

И в этих хозяйственных заботах мы никак не могли ему помочь. Действительно, что мы, вчерашние студенты, могли знать о сельской жизни?

Как и я, Анри вырос в каменных лабиринтах Марселя, и если раньше и видел деревню, то единственно на иллюстрациях в журнале географического общества. Будучи сыном известного в Марселе врача, он никогда не выезжал из города, если, конечно, не считать редкие поездки на море всей семьёй. Городская жизнь наложила свой отпечаток на наше детство, и бескрайние поля вокруг усадьбы де Лакрим вызывали в нас не столько восторг, сколько чувство внутренней тревоги, словно горизонт, не скрытый от наших глаз привычными с детства стенами и заборами, таил в себе неосознанную тайну своей неведомой далью и непривычностью.

Усадьба Мишеля была старинной, но вот уже несколько поколений семьи де Лакрим совершенно не интересовались её убранством; парк стоял заброшенный, на некогда изящных газонах вольно паслись коровы, утоляя свой голод буйно разросшейся травой и отдыхая в густой тени чащи, в которой с великим трудом можно было различить следы культурных насаждений.

А вечерние часы мы проводили за чаем в компании тётушки Мишеля и его убелённого сединами отца, истинных жителей провинции, искренне считавших большие города порочными торжищами, наполненными соблазнами и опасностью.

Поэтому мы с радостью согласились временно оставить поместье нашего друга и перебраться в прибрежный городок, к его вольным нравам, светскому обществу и театрам, до которых и я, и Анри были великими охотниками. Ещё обучаясь в Сорбонне, мы взяли себе в привычку не пропускать ни одной премьеры, и пусть не стали завзятыми театралами, но уж точно могли считаться знатоками театра, свободно ориентировавшимися в стилях и приёмах, сценическом искусстве и входящими в тесный круг околотеатрального общества Парижа. Это неимоверно скрашивало студенческие будни и, что греха таить, весьма льстило нашему юношескому самолюбию, тем паче что театральная богема с её атмосферой лёгкого флирта и свободой нравов пришлась нам по вкусу.

И на побережье, в пансионате Клошарди, мы с головой окунулись в беззаботную летнюю жизнь! Вырвались из размеренной провинциальной серости с её повседневной тоской, с раз и навсегда заведённым распорядком и закружились в бурном водовороте веселья.

Собственно, за этим мы и оставили дом месяц назад, окончив университет, мечтая отдохнуть от школярской рутины. Вот что мы искали в поместье де Лакрим и, не найдя, переселились в приморский Клошарди.

И это было сказочно!»
Джимми захлопнул книгу. Это была не его сказка...

Его сказка кончилась седьмого августа тысяча девятьсот пятнадцатого года, когда с громом и канонадой батальон высаживался в бухте Сувла.

Сам Джимми Уоррен, родом из предместья Сэндригэма, пошёл на войну добровольцем. Собственно, не он один – весь батальон был сформирован из его земляков, по призыву королевы бросивших свои дома и отправившихся в Европу. Они верили, что так надо, и верили в это искренне.

Так они оказались в окрестностях Анафарты.

К вечеру двенадцатого, вымотанный тяжёлыми боями батальон начал атаку на высоту 60.

Англичане уже вышли за проволочные ограждения, но их ещё не обстреливали. Неловкие солдаты спотыкались, падали и поднимались. По ту сторону заграждений батальон перестроился и двинулся к турецким окопам. Движения поневоле ускорялись. Вдруг до них долетели несколько пуль. Капитан Бек повелел бойцам приберечь гранаты, ждать до последней минуты.

Но вот его голос тонет во внезапном грохоте: прямо над ними, во всю ширину спуска, вспыхивают огни, раздирая воздух страшными взрывами. По всей линии окопов, слева направо, небо мечет снаряды, а земля – взрывы. Бойцы останавливаются, как вкопанные, ошалев от внезапной грозы, разразившейся со всех сторон; и в едином порыве весь строй устремляется вперёд.

Уоррен бежит со всеми. Стрелки шатаются, хватаются друг за друга среди высоких волн дыма.

С грохотом проносятся циклоны разорванной в клочья земли, а в глубине, там, куда бегут солдаты, разверзаются кратеры, одни рядом с другими, одни в других. Люди уже не видят, куда попадают снаряды. Срываются с цепей такие чудовищные, оглушительные вихри, что Джимми чувствует себя уничтоженным уже одним только шумом этих громовых ливней, этих крупных звездообразных брызг, возникающих в воздухе. Он видит и чувствует, как горячие осколки проносятся совсем близко над его головой, шипят, словно раскалённое железо в воде.

Вдруг Уоррен роняет винтовку: дыхание взрыва обожгло ему руки. Он стремительно хватает её, шатаясь, опустив голову, бежит дальше, в бурю, озарённую яркими молниями, в разрушительный поток вздыбленной земли, его подхлёстывают фонтаны пыли и копоти. Пронзительный лязг и треск причиняет боль ушам, бьёт по затылку, пронзает виски, и невозможно удержаться от крика. От запаха серы переворачивается, сжимается сердце.

Дыхание смерти приподнимает людей, толкает, раскачивает.

Глаза слезятся, мигают, слепнут.

Впереди пылающий вал: это заградительный огонь.

Надо пройти через огненный вихрь, сквозь эти страшные вертикальные тучи.

Какие-то призраки кружатся, взлетают и падают совсем рядом, озарённые внезапными вспышками. Уоррен различает жуткие лица кричащих людей, эти крики он видит, но не слышит. Огромные красные и чёрные громады падают вокруг него, разворачивают землю, выдёргивают её из-под ног, отбрасывают Джимми в сторону, как игрушку.

Он перешагивает через какой-то труп, горящий, чёрный, пунцовая кровь потрескивает на огне.

– Вперёд! – голос капитана срывается от ярости.

Солдаты бегут дальше.

Длинные, вьющиеся стебли колючей проволоки вырваны с корнем, отброшены, спутаны, сметены артиллерийским огнём.

Линия окопов не защищена.

Турки оставили её, и первая волна атаки уже прошла здесь.

Изнутри окопы ощетинились ружьями, выставленными вдоль насыпи. На дне валяются трупы. В канаве из кучи тел торчат неподвижные руки в рукавах цвета хаки и ноги в сапогах. Тут и там валяются кабалахи.

Кое-где насыпь снесена, деревянное крепление раздроблено: весь бок траншеи разбит, завален мусором и обломками.

Солдаты рассыпались по траншее.

Капитан перепрыгивает на другую сторону, зовёт их криками и знаками:

– Не задерживайтесь! Вперёд! Дальше!

Стрелки карабкаются по насыпи, хватаясь за ранцы, ружья, плечи.

Склоны высоты завалены лежащими телами. Одни неподвижны, как неодушевлённые предметы, другие тихо шевелятся или судорожно дёргаются.

Заградительный огонь продолжает изливать громы позади, там, где только что прошли люди. Но здесь, у подножия, мёртвая зона для артиллерии.

Недолгое затишье, и батальон снова идёт вперёд, к деревьям, пригибаясь к земле, растворяясь во внезапно сгустившемся тумане.

И это не было сказкой...

Это было его трагедией...

Джимми перевёл взгляд поверх захлопнутой книги.

На мониторе светилась страница Википедии.

«С 1915 года подразделение Норфолкского полка считалось пропавшим без вести. Правительство Великобритании прилагало усилия по выяснению его дальнейшей судьбы, в том числе обращалось за помощью в этом вопросе к турецким властям.

Окончательно ясность в данном вопросе на текущий момент (2013 год) не установлена.

Уже с момента исчезновения Сэндрингэмской роты 1/5 батальона Норфолкского полка эта история имела мистический оттенок. Сэр Йен Гамильтон отмечал странность (mysterious thing) в самом факте пропажи целого подразделения на поле боя среди белого дня.

В дальнейшем появлялись дополнительные свидетельства, добавлявшие загадочность в эту историю.

В 1967 году были рассекречены материалы, собранные в 1917-1918 годах специальной комиссией, которая по указанию британского правительства расследовала причины поражения в Дарданелльской операции.

Также в отчёте комиссии (The Final Report of the Dardanelles Commission) упоминалось о странном тумане, который 21 августа 1915 года ослеплял артиллерийских наблюдателей в районе бухты Сувла».

Для Джимми Уоррена в этой истории не было ничего загадочного. Он знал, как всё было на самом деле.

Это была его правда.

Это была его история.
***
«– Википедия… Какое затейливое название, – я отложил в сторону листы, исписанные мелким, красивым почерком, и приподнял бровь, взглянув на Патрика. Тот весело, дьявольски улыбнулся и откинул со лба темную прядь.

Ни минуты не жалел я, как, смею надеяться, и Анри, о том, что мы покинули нашего гостеприимного хозяина месье Мишеля. Несомненно, общество Клошарди не шло ни в какое сравнение с парижским или марсельским, но, при всём уважении к месье да Лакриму, как же не хватало нам этой жизни, бурлящей, подобно крови, в салонах и театрах! Размеренное существование в усадьбе мерещилось нам теперь тромбом, если не отмершей тканью.

Помимо дам, пьянящих, ароматных и легко забывающихся, и молодых праздных повес, какими в сущности были и мы, встречались и вполне любопытные субъекты. И самым оригинальным и ярким был, конечно, Патрик.

Появился он внезапно, ниоткуда, и сразу занял собой всё пространство, как модный музыкальный мотив. О себе он ничего не рассказывал и велел называть себя исключительно по имени. Живой и непосредственный, весёлый, сродни бесу, но и тактичный при этом, он, естественно, завоевал всеобщий интерес и стал центром сплетен и слухов.

Поэтому, когда однажды он подошёл к нам и сказал, что Клошарди себя совершенно исчерпал, так что нынче же вечером он выезжает в Париж, и если на то будет наше желание, то вместе с нами, мы, заинтригованные, не могли отказаться. Кто мог знать, насколько это решение изменит нашу жизнь?

Особняк Патрика был в меру богатым, улыбка – вполне искренняя, а еда и вино – прекрасны. Как и сигары, которые мы, плотно отужинав, раскурили, наслаждаясь приятным послевкусием уходящего дня. Именно тогда Патрик и спросил, не интересуемся ли мы современной прозой, и, не дожидаясь нашего ответа, сорвался из комнаты, а вернулся с кипой исписанных листов…

– Действительно, Патрик, – Анри глубоко затянулся сигарой и посмотрел на только что прочитанный лист. В стопке оставалось меньше половины, – военные действия описаны у вас предельно реалистично, словно вы там были, хотя год этой битвы ещё и не наступил. Но, позвольте, всё остальное: «монитор», «Википедия»… Друг мой, а не переусердствовали ли вы? Даже если отбросить то, что это выдумка, причём весьма абстрактного свойства, и быть такого вовсе не может, зачем мучить читателя незнакомыми образами? Ведь можно выразиться и доступнее.

– Как сказать, господа. Есть одна поговорка, которой я всегда придерживаюсь. Каждая книга найдёт своего читателя, – Патрик улыбнулся ещё шире и поднял взгляд на своего читателя».


Джимми откинул книгу в угол комнаты. Она раскрылась и застыла на полу, как каракатица или какая другая подводная опасная мразь. Но взгляд Патрика, казалось, до сих пор был направлен на искажённое ужасом лицо читающего, отчего улыбка проницательного француза становилась ещё теплее и шире.

Что же, что же это такое?!. Плоский герой рассказа, живущий, видимо, лет сто-двести назад, придумал и написал его жизнь? Или это ублюдок-туман его морочит?

...Да, дело было действительно в тумане, таком привычном для британца. Джимми он показался странным изначально, слишком густой, волокнистый и, как потом оказалось, липкий. Но приказ капитана Бека был яростным и однозначным. Рота рванула навстречу влажной рыхлой пелене.

Уоррен рвался вперёд, что-то орал, наверно, из-за этого не заметив, что остальные звуки, кроме его крика, исчезли. Понял он это, когда внутреннее чувство расстояния взбунтовалось. Он стал бежать всё медленнее, пока не остановился вовсе. Пелена тумана должна была уже давно закончиться, по ощущениям он пробрался уже в самый центр укреплений турок, должен быть уже расстрелян и, скорее всего, убит. Но вокруг – туман, ничего больше. Причём густой, скотина, так и липнет на лицо, хоть оплёвывайся.

Именно тогда остановившийся в недоумении Джимми понял, что туман подъел не только вражеские укрепления, но и своих. Ни звука, ни тела. Да что за чертовщина?

Он медленно стал продвигаться вперёд, зная, что происходит с солдатами, показавшими спины врагу, но не догадываясь, что через два часа будет желать даже такой гибели, метаться, слепо и бесцельно, стрелять вокруг себя, упрашивая отозваться хоть кого-нибудь.

Пришёл в себя он намного позже. К тому времени он уверился, что мёртв, отбросил ружьё и стал говорить с Богом, не вспомнив ни одной молитвы, прося прощения и определённости. Не получив ни того, ни другого, он долго бился на земле и кричал, потом уснул, а когда проснулся, поплёлся наобум, пока не упёрся в стену дома. Сердобольные прохожие не остались безучастными, и Джимми уже через восемь минут везли в сумасшедший дом.

Уоррену понадобилось немало времени, чтобы понять и принять, что находится он в небольшом городке Соединённых Штатов и с момента битвы при Анафарте прошло почти сто лет. На одном из сеансов психотерапии врач с мягкой улыбкой сказал, что ему, Джиму, повезло, ведь он мог попасть не в англоязычную страну, а, например, в Словакию или Россию. Как ни странно, именно эта фраза что-то перевернула в сознании Джимми. Он начал изучать мир, в котором оказался, по газетам, книгам и уже через полгода вышел на свободу совершенно здоровым.

Только он и был здоровым! Он был уверен, что не болен. И что туман его не отпустил. Как-то раз, когда он прогуливался мимо озера, над которым стояла туманная дымка, отчётливо услышал крик капитана Бека и выстрел. Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от него и вонзилась в дерево. После этого Джимми туман к себе не подпускал. Не то чтобы он не хотел вернуться… А почему нет? Да, он не хотел возвращаться! Он хотел жить, жить спокойно и долго, встречаться с турками только на курортах или в Durum Kebab.

Глаза Патрика заволокло дымкой, будто они слеплены из сигарного дыма, после чего они растаяли. Ну нет, больше с собой Джим играть не позволит!

Схватив книгу, с отвращением, будто зачерпнув рвоты, Уоррен рванулся на кухню, где включил огонь на плите и в нерешительности застыл.

А если правда? Если жизнь его, абсурдная и мистическая, придумана и написана этим нелепым французом? Значит, он живёт как персонаж персонажа? И что тогда будет, сожги он этот сволочной рассказ?

Джимми глубоко вздохнул и опустил руку.

Глупости. Это явно очередной рассказ-обманка, написанный так, чтобы читатель думал, что герои общаются с ним… Ну да, все читатели ведь бились в стену после тумана высоты 60.

Перед глазами Джимми появилось небо, вспучивающееся, покрывающееся жирной чернотой и распадающееся одновременно со злосчастной книгой, утаскивающее за собой весь хрупкий, ломкий, до смешного нереальный мир.

Бог мой, какой бред! Джимми поднял руку. Книга замерла над огнём.

С другой стороны, главный герой и Анри почти дочитали рассказ, не так ли? Что с ним случится, если они его дочитают? Какую судьбу ему уготовил Патрик?

Книга дрожала над пламенем, начиная медленно плавиться.


***
«Опалив губы горячим и крепким, как дружеское рукопожатие, кофе, я, растерянно переглянувшись с Анри, не без некоторых колебаний угостился и странным зеленоватым вареньем, кое, как мне шепнул Анри, тоже попробовавший, называлось «давамеском» и состояло преимущественно из гашиша, нежно обрамлённого фисташками, гвоздикой, корицей и чем-то ненавязчиво цитрусовым. В гостиной отеля Лозен, где собирался «Клуб Ассасинов» и куда нас привёл наш утончённый друг Патрик, давамеск употребляли все присутствующие, все до единого, что бы они потом ни утверждали, и мы не хотели уступать велеречивым и обряженным по непонятным причинам в арабские бурнусы мыслителям и поэтам ни в чём. Тем более что творческие люди эти оказались при ближайшем рассмотрении не столь уж приятными, интересными и умными, как их книги.

До изнеможения наслушавшись философских бесед и стихов, мы, радуясь своевременному предложению Патрика, решили прогуляться до площади Вогезов, а уже там рассудить, что делать дальше.

Но едва мы ступили на мост Мари, соединяющий остров Сен-Луи с правым берегом Сены, как Анри остановился, затрясся, словно одержимый демонами, и, задыхаясь от ужаса, ткнул пальцем в небо:

– Вы... видите?! Видите?!

Я проследил за его рукой и только и успел подумать: «Святой Гашиш Давамесский, отпусти, пожалуйста!» – как из прожжённой, обугленной по краям дыры, появившейся над нашими головами, вырвалась огромная струя пламени и обрушилась на только что покинутый нами отель Лозен. Здание вспыхнуло мгновенно, словно было склеено из бумаги, да и небо, само небо, по которому всё шире расползалась огненная дыра, казалось теперь бумажным листом, брошенным в камин.

В секунды воздух раскалился так, что стало больно дышать, всё вокруг заволокло едким дымом, нет, даже не дымом – плотным туманом, разглядеть в котором хоть что-то удавалось только благодаря падающим сверху потокам пламени, превратившимся в проливной огненный дождь, смертоносный, испепеляющий, невозможный!

И – клянусь! – я слышал выстрелы и взрывы, ожесточённые крики и жуткие стоны, будто мы оказались на поле боя, о котором писал в своём фантастическом опусе Патрик.

В метре от меня, съёжившись до маленького дрожащего комочка и закрыв лицо руками то ли от невыносимого жара, то ли от сотрясающих тело рыданий, то ли от раздирающего разум страха, качался из стороны в сторону Анри.

Я шагнул к нему и уже протянул руку, как... – это НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРАВДОЙ!!! – он взорвался изнутри, взорвался огнём, Анри взорвался, взорвался, спаси меня, Дева Мария, взорвался, взорвался изнутри, слившись с истребительным ливнем, Анри взорвался, взорвался, взорвался изнутри, взорвался...

Сильная пощёчина выбила из меня вместе с двумя передними зубами остатки крика – а я кричал, не переставая, – и больно ухвативший меня за плечо Патрик заорал мне прямо в лицо:

– За мной! Беги за мной!

И мы побежали через огонь. Оглохший от потусторонних взрывов, обожжённый, почти ослепший от выедающего глаза дыма, я не разбирал дороги, да и вообще не видел ничего, кроме спины Патрика, то исчезающей, то появляющейся в водоворотах пламени. Хорошо, что Патрик то и дело останавливался и кричал:

– Не задерживаться, вперёд, дальше!

Не понимаю, каким чудом мы добрались до его особняка, почему-то до сих пор не тронутого разъярёнными небесами, плевавшимися во все стороны гибелью. Туман – да, окутывал здание и снаружи, и заполз внутрь, но огня нигде не было.

Нигде, кроме...

Взлетев по лестнице на второй этаж, мы ворвались в комнату, служившую, по всей видимости, рабочим кабинетом, но на полпути к массивному письменному столу Патрик неожиданно резко остановился, так, что я врезался в его спину, и мы свалились на пол.

– Нет, о Боже, нет! – Патрик, грубо отпихнув меня, вскочил и бросился к столу, где сверкала яростным пламенем рукопись, та самая, про потерявшегося в тумане солдата.

Патрик пытался... Да, пытался. Совал ладони в огонь, воя от боли, снова и снова, но ничего так и не вытащил оттуда, за исключением обезображенных, покрывшихся громадными волдырями рук, не спас ни одного листочка.

И тогда он, отступив от упорно не желающего гореть стола – невозможно поверить, но горела только рукопись, что лежала на столе! – рухнул на колени и заорал так истошно, что я инстинктивно закрыл уши руками...»
Кричал и Джеймс Уоррен. Кричал потому, что чётко, до деталей видел всё произошедшее в глупеньком, надуманном, но таком беззащитном и трогательно уютном мирке после того, как бросил книгу на плиту, когда держать её над тянущимися вверх синими языками пламени стало слишком горячо, видел глазами безымянного повествователя, угодившего в лютую огненную печь. Кстати, по вине Джима. Жалящее не хуже огня, ощущение непоправимой, чудовищной ошибки обожгло Уоррена. Но ещё хуже было то, что Джим прочувствовал, как будто это случилось с ним самим, весь ужас несчастного повествователя – свидетеля творящегося Апокалипсиса, и это был ужас ЖИВОГО человека, не персонажа.

Как и Патрик, Джим попытался. Да, попытался. Протянул руки к горящей книге, но, взвизгнув от жадно лизнувшего пламени... больше не пытался.



Да к тому же в голове вдруг помутилось. Всё поплыло перед глазами, и Джим медленно, словно кружащий по кухне пепел, осел на пол, успев заметить, что дым вокруг плиты уплотняется, густеет, расползаясь вокруг. Превращается в туман. Туман, в котором потерялась Сэндрингэмская добровольческая рота. И сознание Джеймса Уоррена.

Очнулся Джим в сыром полумраке. Попробовав подняться, он тут же скорчился раздавленным червяком и заплакал от пронзившей всё тело дикой боли. Полыхнуло так, словно огненный Апокалипсис случился не в том сюрреальном мире, а внутри Джима.

– Не шевелись, лучше не шевелись, Джимми! На тебе живого места нет! Проклятые богомерзкие изверги! – из полумрака вывалилась шаткая, сгорбленная тень с безумными, страшными глазами. Капитан Фрэнк Реджинальд Бек. Или то, что от него осталось.

– Воды!.. Умоляю, воды... Пожалуйста... – прошептал через силу Джим. Говорить тоже было больно.

– Нет воды, Джимми, – спокойно и даже как-то буднично произнёс капитан, присев рядом. – Ни воды, ни еды. Да и зачем?.. Всё равно завтра нас... – Фрэнк осёкся и замолчал.

– Где мы?

– Точно не знаю. На какой-то ферме близ Анафарты, в подвале.

– Как мы здесь оказались?

– Как оказались?.. – капитан, кажется, был несколько озадачен вопросом. – Попали в плен. Но ты ничего не помнишь, да? И неудивительно. Турки долго пытали тебя, очень долго... а когда бросили обратно в подвал, ты уже бредил, неся околесицу о выдуманном каким-то французом – Патриком, что ли, если я правильно расслышал, – мире, хм... нашем мире. Вроде как мы всего лишь персонажи, рождённые фантазией Патрика, но и он сам персонаж какой-то книги, которую ты сжёг. В общем, бред. Дальше я уже ничего не понял. Ах, да! И ещё эти нелепые, кошмарные слова, словно из языческого ритуала... ты повторял их, как если бы и вправду знал, о чём идёт речь: «икипедия», «монито». Не представляю, что они могут означать, но ребята, из тех, кто не умер после пыток, – капитан повёл рукой в едва уловимо шевелящуюся темноту подвала, – сильно напуганы и стараются держаться от тебя подальше. Ибо пришло время каждому из нас всерьёз задуматься о спасении своей души.

– Всё это не может быть правдой, – застонал Джим. – Не должно так быть... нет, нет, нет, только не со мной! Не хочу верить! – он уже кричал, невзирая на мучительную резь, рвущую сознание на куски. – Не верю, не верю, не верю! Ничего этого нет, ничего: ни этого подвала, ни турок, ни Анафарты, ни высоты 60!

Испуганный шёпот, шебурша по-мышиному, пробежал на некотором отдалении по тревожной темноте подвала. А потом Фрэнк Бэк тихо сказал:

– Правда, вся правда, которую человек в состоянии постигнуть, всегда страшна. Особенно если это правда о самом человеке. Поэтому никто и не хочет... видеть правду. Всю правду. Её неприглядность и простота невыносимы, – невероятно, но в темноте раздался смешок капитана. – Словно ежедневный Апокалипсис... Чтобы укрыться от правды, ты и придумал Патрика и его маленький мир. А Патрик придумал твой мир и даже тебя, и тебе сразу стало легче, ведь в ненастоящем мире и страдания, и смерть – всё ненастоящее, понарошку, не на самом деле. Да ведь не только ты... не только ты... Главное – напустить побольше тумана! Великие поэмы, романы, картины – человек готов тратить свои силы и время на что угодно, лишь бы не остаться наедине с чудовищной правдой. Уверен, что и про нашу роту насочиняют небылиц. Что, мол, нас не запытали до смерти изуверы турки, но мы неким чудесным образом спаслись... Вот только это не будет правдой. А правда... вот она, – Бек описал рукой широкий полукруг, – прямо здесь, в этом подвале.

– Да зачем вообще такая правда?!

– Я бы солгал, если б попытался ответить. Я просто не знаю. Боюсь, даже Патрик, придумавший наш мир, не в курсе, – усы капитана вздрогнули в полутьме: он – вот это присутствие духа! – снова усмехался. – Может, это испытание души на прочность, а может, изначально бессмысленная жестокость мира.

– Лучше бы я умер на поле боя...

– Ты и есть поле боя, Джимми. Ты и есть поле боя.
Захар Пожаринский, консультант отделения Союза писателей города N, аккуратно положил рукопись перед собой на старый, но ещё довольно справный дубовый стол и с тоской посмотрел на сидящего напротив автора, угрюмого верзилу в больших квадратных очках, с заметно выпирающим из-под чёрного свитера животом и длинной русой косой за плечами. Потёртое драповое пальто, собравшее на своём веку не один килограмм пыли, автор снимать не стал и, похоже, никакого дискомфорта от этого не испытывал, хотя и на улице-то уже было +18 вкупе с по-летнему ярким солнышком.

– Так, – Пожаринский медленно сложил руки в замок и тяжко вздохнул. – Я прочитал ваш рассказ, Пётр... мм... как вас по батюшке?

– Яковлевич.

– Пётр Яковлевич. Ну, что сказать? По тому, как сделано, по стилю, по языку особых нареканий нет, хотя мне и показалось в какой-то момент, что произведение написано не одним человеком, а несколькими, – Пожаринский внимательно взглянул на автора.

– Одним, – сумрачно и даже раздражённо буркнул тот.

– Одним. Прекрасно...

– А я думаю, – неожиданно вмешался третий, несколько заторможенный и тягучий, как у бывалого наркомана, голос, – что слишком много метафор. И в диалогах не нужны все эти «сказал он», «закричал он», «усмехнулся он». Невозможно читать. Проще надо...

В дверях кабинета со шваброй в руках стоял Игорь Атрибут, уборщик.

– Игорь, – Пожаринский поморщился, словно от изжоги,– ты опять лазил в моём компьютере?

– Да не... – Атрибут загадочно улыбнулся. – Файл с рассказом открыт был... Ну... я почитал немного... Пока мыл полы в кабинете...

– Угу, ясно, – Пожаринский понимающе кивнул. – На первом этаже уже убрался?

– Нет ещё, – Игорь, продолжая улыбаться, медленно почесал висок.

Пожаринский театрально развёл руками и сурово покачал головой. Всё это он сделал молча.

– Понял, – перестал улыбаться уборщик и исчез в дверях, на ходу бормоча что-то вполголоса. Вероятно, проклятия.

Пожаринский снова повернулся к автору.

– Извините. Его в детстве укусила бешеная крыса... Хоспади, чуть было не сказал «вампир». С тех пор он несколько не в себе. Но да ладно. Вернёмся к вашему рассказу. Название, кстати, ужасное, по-моему. Это что, неудачная аллюзия на «Апокалипсис сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы?

– Нет. Это из Библии, – глаза за квадратными очками гневно сверкнули.

– А. Даже так... В общем, как я уже говорил, претензий к форме произведения нет, но вот содержание... Знаете, сколько подобных сюжетов известно мировой литературе? Все эти противостояния персонажа и автора, взаимопроникновения миров – реального и мира текста, заигрывания с читателем – всё-всё-всё уже перетоптано и перепахано не одним поколением фантастов, а потом ещё и пост-будь-они-прокляты-модернистов, и просто бездарей-графоманов.

Автор насупленно молчал.

– И что это за мрачная достоевщина в конце? – продолжил, постепенно распаляясь и входя в раж Пожаринский. – Про хрестоматийно-школьное поле битвы, которое в сердцах человеческих, а особенно – про правду?

– А что не так? – зло огрызнулся автор.

– А всё не так! – вскипел Пожаринский. – Если бы правда была такой, как вы её описали, все люди давно с ума посходили бы! Неприглядная, неприглядная... Да посмотрите вы в окно, сейчас, вот прямо сейчас и посмотрите: май, тепло, солнышко светит, птички поют! А у вас – неприглядная, исключительно неприглядная, только неприглядная, неприглядная, неприглядная, неприглядная. Что за чушь?

Автор отшатнулся и непонимающе оглядел Пожаринского. После чего, грузно поднявшись из-за стола, брезгливо бросил: «Всего хорошего» – и был таков.

– И вам того же, – крикнул вдогонку Пожаринский, а уже тише добавил: – Болван.

Выйдя на улицу, Пётр Яковлевич зябко поёжился, застегнул пальто на все пуговицы и, сунув руки в карманы, побрёл на автобусную остановку, едва различимую в плотном, сыром и вязком тумане.





База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница