Диктофонный материал №1



Скачать 217.91 Kb.
Дата01.11.2016
Размер217.91 Kb.
Мемуары Сергея Адамовича Ковалева.

Диктофонный материал №1



Замечание к стр. 10(15)

относительно последствий лысенкоизма.
Катастрофический упадок сельского хозяйства в Советском Союзе, несомненно, был, только не надо думать, будто он определялся отдаленными последствиями воцарения Лысенко.

В самом деле, прямой и непосредственный вред сельскому хозяйству Лысенко, конечно, принес. Дело в том, что репутацию Лысенка в высших партийных органах страны поддерживало не только то, что партийные руководители очень легко понимали полуграмотный бред, сформулированный простыми словами, а привлекательно для руководителей страны было также и то, что Лысенко не скупился на обещания, причем обещания самые простые и дешевые:

  • Ненужно всерьез заниматься селекционной работой. Селекционная работа крайне медленная и безумно дорогая. Это делать не нужно, потому что достаточно воспитывать средой растение; поставить растение в особые условия и тогда они унаследуют приобретенные признаки, и если вы их вырастили в хороших условиях, то наследственность у них станет хорошая.

  • Не нужно строить теплые коровники, потому что жирномолочность можно воспитывать холодным содержанием скота.

  • Не нужно бороться с сорниками, ибо культурные растения сами перерождаются в сорники. Отпадает целый ряд дорогих и сложных работ.

Понятно, что это не идет на пользу сельскому хозяйству.

Тем не менее, сельскохозяйственная разруха, в основном не Лысенко определялась. Вред Лысенко прямой сельскохозяйственной практике - это был вред в струе всех социалистический преобразований, но не самой главной из них.

Разумеется, сельскохозяйственная разруха определялась социализмом и колхозным строительством - вот две главные причины. Крестьянская инициатива не только не поощрялась, а она была задавлена, крестьяне перестали быть хозяевами. И это и было главная причина сельскохозяйственной разрухи.

Теперь, что касается вреда нанесенного Лысенко науке. Это вред куда более прямой и куда более ощутимый.

Кстати, этот вред имел и хозяйственные измерения, потому что, во-первых, до 48 года, особенно в 30-е, начало 40-х годов, советская генетика было вполне на передовых рубежах, с нею считались в мире, наших генетиков в мире знали и ценили, и было огромное количество передовых, пионерских работ. Сессия ВАСХНИЛ и победа Лысенко не отбросили, как считают многие, советскую генетику лет на 20, 30 или даже 40, они отбросили эту науку в сферу мракобесия. Генетика была попросту уничтожена.

Заслуга нескольких крупных физиков и математиков состояла в том, что они, в том числе и Николай Николаевич Семенов, сохраняли осколки разбитой и уничтоженной генетики в каких-то своих лабораториях и отделах, давших возможность нескольким исследователям продолжать заниматься своей наукой, практически подпольно.

Но, повторяю, наука генетика оказалось в области мракобесия и средневековых суеверий. Это был прямой ущерб, нанесенный науке. Этот прямой ущерб касался генетики, и теоретический основ сельского хозяйства. И страшно сказать, до чего там доходило это глумление над наукой и эта фальсификация. Но примеры хорошо известны, они опубликованы во многих местах.

Например: хорошо известно, что кукушка подкладывает свои яйца в чужие гнезда и тогда быстро растущий кукушонок выбрасывает из гнезда птенцов своих приемных родителей. Лысенко рассуждал иначе, ему важно было показать превращение видов одних в другие под влиянием внешних условий. И появляется утверждение, которые немедленно принимаются как нечто уже доказанное: будто бы пеночки, если они начинают питаться волосатыми гусеницами (с какой стати они будут, есть волосатые гусеницы?), то они тогда породят кукушку, и из яиц пеночки вырастут кукушата.

Это уже за гранью средневековых суеверий, это просто наглое утверждение, основанное на том, что никто не может доказать. Сам факт, что сама кукушка, несущая в чужом гнезде яйцо достаточно редко можно увидеть, вот и возникает такого рода спекуляция.

Этот ущерб науке касался генетики и смежных областей. Косвенный ущерб наносился мичуринской биологии, косвенный ущерб наносился всей отечественной науке, вообще, потому что это был жесткий и грубой пример прямого партийного давления, это был пример идеалогизации, родившей в научной среде страх и раболепие перед властью полуграмотного хама. Судьба репрессированных и выброшенных из науки генетиков очень остро воспринималась всем научным сообществом.

Был еще один косвенный, но очень тяжкий урон, нанесенный мичуринской биологией общей биологии в Советском Союзе. Эту категорию ущерба остроумно заметил Израиль Моисеевич Гельфат???: дело в том, что долгие годы, Лысенко оказывался причевыезацых??? в любом месте, где собирались биологи, в том числе и молодые. Он был мишенью насмешек, критики, издевательств и молодые люди щеголяли друг перед другом в соображениях, обличающих Лысенко. И достаточно часто бравировали небезопасными для карьеры, публичными высказываниями против народного академика. И постепенно стала создаваться ситуация, в которой человека, не принимающего лысенковские размышления и имеющего смелость резко заявлять об этом, начинал приобретать репутацию не только принципиального человека, но и знающего биолога.

Между тем сплош и рядом складывалась оценка профессиональных качеств биолога по его отношению к Лысенко, что не соответствовала ни какой действительности. Оказалось, что во многих биологических карьерах существенным фактом оказывалось простое, как мычание соображение, он согласен или не согласен с Лысенко, если не согласен, то это наш человек.

Замечания к галочке на стр. 15(23)
Мне представляется целесообразным чуть по подробнее поговорить и о Рыбинском море и о колхозной нищете, о коллективизации и т.п.

Рыбинское море – это огромное водохранилище, которое образовалось в результате строительства одной из самых высоких по течению, если не самой высокой, Волжской плотины, по расположению по течению Волги, самой близкой к истокам Волги плотины. В результате строительства этой плотины было затоплено междуречье Шексны и Мологи (???). Все строительство этого водохранилища вели зэки. Строительство это велось вопреки основным требованиям гидротехническим сооружениям, которые тогда были.

Что получилось в результате?

Огромная площадь затопленных, плодородных земель, леса и луговых угодий, самого уникального для России качества - это ведь стык Ярославской, Калининской и Вологодской областей - и вот знаменитые Вологодские луга ушли под воду.

Лес, во многих районах этого водохранилища не вырубался вовсе, так он и стоял затопленный, но на большей части лес вырубали. Вырубали, главным образом, зимой, по высоким тамощным северным снегам, это, значит, оставался очень высокий пень. По нормам полагается корчевать пни на будущем ложе водохранилища и сводить моховой покров. Этого ни на одном участке будущего дна не было сделано, и водохранилище, в большей части, довольно мелкое, и поэтому огромное количество отмелей, где еще высокие пни. Это очень опасные места, стоит только разгуляться ветру, там происходят постоянно катастрофы с рыбатскими лодками, маломерными судами, которые садятся на эти высокие пни, переворачиваются.

Невероятный зимние заморы, когда из-за гниения мхов, и дерева, затопленного подо льдом, накапливаются метан и другие продукты гниения, не достает кислорода, рыба буквально лезет в проруби, ее можно было черпать ведрами.

Кстати сказать, строительство этого Рыбинского водохранилища было воспето поэмами, передачами, там рассказывалось о затопленных деревнях и городках, где «саамы заглядывают в окошки». Все это на самом деле было. Но многие строения не переносились на сухое место, а просто уходили под воду. Была такая знаменитая церковь, о которой тоже писали советские поэты, которая торчала посреди воды.

Были же и экономические соображения, почему надо эти земли затопить. Соображения следующие:

Главное - это электроэнергия, которую будет давать соответствующая гидроэлектростанция. В самом деле, гидроэлектростанцию построили. Водохранилища строили в 30 годы, затопили и строили плотину до 1938-39 года. Электроэнергия этой знаменитой электростанции была не востребована до тех пор, пока не был сооружен Череповецкий металлургический комбинат (1960годы).

Далее, вопрос о судоходстве, рыбном хозяйстве.

В планах и пропаганде много говорилось о том, какие замечательные условия для судоходства создаются организацией этого водохранилища.

Так вот до революции, по Малоге, одной из рек, значительное русло которой составляло новое Маложское море, ходили караваны барш. Товарное судоходство было очень развито, и значительная часть транспортируемого была живая рыба, не случайно Рыбинское море, и главный город Рыбинск, который на короткое время становился Андроповым когда-то, а потом снова вернул себе прежнее название. Название этот город получил не случайно, ходили так называемые плашкоуты, специальные суда для перевозки рыбы и перевозились другие грузы.

А пассажирское судоходство, было такое: два парохода в день проходили в одном направлении, от Висигонска к Рыбинску, и два парохода в обратном направлении. В то время, когда Я начал ездить туда на охоту, там курсировал один пароходик «Михаил Лермонтов» этот пароходик был трофейный пароход, его в порядке репараций привезли из Финляндии после войны и соответственна, ходил раз в два дня.

Я уже говорил о заморах рыбы зимних, эти заморы чудовищные, в зиму погибало огромное количество рыбы, варварски ловилась, черпали из прорубей тоны рыбы, которые некуда было девать, она шла на корм свиньям. Рыбы, тем не менее, осталось много. Ну а о рыбном промысле немножко ниже.

Эти места были местами, где мне в молодости приходилось бывать каждый год, где я ближе всего столкнулся с колхозным сельским хозяйством и жизнью в деревне, и с воспоминаниями о коллективизации. Об этом, разумеется, писано, переписано, но, тем не менее, в каждой голове есть своя картинка, свои примеры.

Непритязательное сельское население, память о коллективизации была еще очень жива, когда я стал туда ездить, а это было конец 40-х годов и до начало 60-х годов регулярно.

Коллективизация проходила также как и в других местах, то же раскулачивание, но вот только когда встречаешься с людьми, для которых это живая память, картинки получаются уж очень выразительные.

Был у нас такой знакомый Андрей Савельевич, и фамилию его настоящую никто не знал. Все его звали Андрей Савельевич ГПухо. Так вот, он был активным участником коллективизации, это был такой крепливый старик, склонный рассказывать байки, а также он рассказывал эпизоды, в которых он сам участвовал: кого раскулачивали, кого считали кулаком, а кого подкулачником, как следили, чтоб не слишком много домашнего скарба было, и как он Гпухо сообщал сведения о зажиточных мужиках в те самые органы ГПУ, откуда он и получил свой псевдоним.

Появлялись же и жертвы кулатского террора, естественно, раз было раскулачивание, так надлежало кулакам зверствовать. Одну из этих жертв Я видел и помню. Были два брата, о которых ни один из вспоминающих рассказчиков не произнес не одного хорошего слова, они были такие жестокие сельские хулиганы, т.е. люди, которые совершали свои зверские выходи для того, что утвердить свое господство над окружающими. Это были два здоровенных мужика, вокруг которых крутилась запьянцовская молодежь, составляющая их штат.

Творили они произвол по всей округе, за ними много изнасилований, пару убийств, бесчисленное количество драк, избиений, подожженные избы и т.д. Они хозяйничали на этом месте, до тех пор, пока мужики не собрались и не решили дело по-своему: не обращаясь к власти, они этих мужиков подстерегли и жесточайшим образом их изувечили. Я не знаю судьбу одного из них, а другого Я видел, его чудом выходили, видно был очень здоровый человек. Когда Я увидел, это был высокий человек, сильно хромавший, с изувеченными руками, одна рука была ампутирована, на другой не хватало нескольких пальцев. После этой засады, он оказался в Ленинграде, где его и выходили. Так вот этот мужик стал образцово-показательной жертвой кулатского террора.

А он приезжал на родину, и выступал с лекциями, в качестве лектора обкома. Я лекции не слышал, но говорят это, был такой полуграмотный пересказ передовых статьей из газеты «Правды». Вот как создавалась вся эта мифология.

Как же жила эта деревня, когда я там бывал. Ну, понятное дело, работали там колхозники, как и всюду по России, по меткому народному выражению, «работали за палочки», т.е. те палочки, которые ставились в соответствующие ведомости, отмечая выход на работу и норму выработки в трудоднях.

Вот, например, что я помню в этих самых нормах. Как-то приезжаем мы в августе, и местные бабы говорят: «ну в этом году мы кое-что получили, все-таки не пустой трудодень».

Что же они получили? – 17 копеек деньгами и 30 грамм зерна. Надо знать, что такое трудодень: трудодень за рабочий день заработать было практически невозможно, как правило, очень напряженная и долгая работа – это пол трудодня, 0,7 трудодня, не больше того. В общем 300 трудодней в год это была не бывалая вещь, считалось, что это стахановский рекорд.

Совершенно ясно, что никакого экономического значения в семейном бюджете этот заработок в колхозе не имел. Колхоз, с его напряженной работой – это была трудовая повинность, это выброшенное время, это выброшенный труд, но это повинность – баба должна была в колхозе работать, а мужику ни как нельзя было, потому что семья с голоду помрет. Баба несла эту повинность, занималась домашним хозяйством, а также огородом, ну огородом занималась вся семья, потому что с огорода - то и жили в значительной степени. А мужик всяко устраивался – он шел либо на лесоповал. А лесоповал был важен еще по одной причине – тем рабочим разрешалось продавать печеный хлеб, колхозникам его не продавали – «заработай в колхозе!» поэтому важной причиной, по которой мужик должен был числиться на иной работе – это право покупать хлеб. Второе, какие- никакие деньги можно заработать, если числишься где-то на работе.

Ну, где числились?

Кто-то на лесоповале – это тяжелая работа, оплачиваемая плохо, но все-таки получше других, но там надо выложиться. Очень часто мужик, который валит лес, он уезжает из дома на долго, потому что делиана сплошь и рядом далеко. Ну, а дальше шли лесники, бакенщики. Зарплаты были нищенские, но все же какие-то деньги, в тоже время и лесник и бакенщик уже и дома, и на огороде может что-то делать.

Теперь, что касается скота: со скотом было тяжко, потому что и скот, и домашняя птица облагались налогом. Надо было сдать там, сколько-то сливочного масла с коровы, надо было сдать сколько-то яиц с курицы. И налоги были не маленькие, доходило до того, что облагалась налогами яблоня каждая и т.д.

Покосы не давали, значит, в этом смысле преимущества имели лесники, потому что они имели право выкосить поляны в лесу. Понятно, что перепадало и односельчанам, потому что лесник того другого пустит на свою деляну, а на кого-то просто закроет глаза, ну и в ход шла стандартная советская, особенно деревенская, хотя и городская, валюта – бутылка. Таким образом, косили на корову сено. Как это удавалось наворовать сена на целую зиму для коровы? Вот значит еще одни плюс того, что свои же местные лесниками работали, потому что они же должны охранять эту траву, которую ни кто не скосит, она ни кому не будет нужна, но если поймают тебя с этой копенкой сена, и ты может в тюрьму загреметь.

Со свиней тоже надо было платить налог, но со свиньями дело было проще, именно в результате этих зимних заморов, потому что есть это мяса нельзя было, потому что свинина воняла рыбой. Собственно вся эта рыба, вычерпанная из прорубей, вся и шла на корм свиньям. Потому что куда ее столько девать? Зимой, конечно, она хранилась, и зима за счет этого была все-таки не голодной, а летом хранить ее было невозможно.

Края лесные, и в ходу, конечно, было браконьерство, ну, прежде всего лось. Мужик, который в зиму не завалил лося – это был просто не годящий мужик. Поэтому у настоящих хозяин были ружья. Они шли в лес (благо лесная охрана своя), завалят лося, но прятались и от соседей прятались, потому что доносительство тоже было в ходу. Так, вообщем, и жили на подножном корму, а все эти несчастные деньги уходили на кое-какую одежку.

Вообще надо сказать, что все это вело к чудовищной деградации, прежде всего, к деградации экономической. Что собой представляло это приусадебное хозяйство? Это, как правило, корова, поросята, если удастся от налогов как-то прикрыться, что удавалось тоже, потому что в Советском союзе все одинаково работали, и те, кто следил за налогами, тоже так работали.

Огород. Что такое огород? Старые воспоминания, что огород – это разнообразные овощи и т.п., ничего подобного. Огород – это, прежде всего, картошка в большей части, немного капусты, моркови, свеклы и все. Потому что даже огурцы и помидор – это считалось уже баловством, это слишком много работы с ними, а о разнообразии овощей и говорить нечего.

Была деградацию, почему-то особенно русского сельского хозяйства. Почему - это уже вопрос другой, тут может быть дело не только в колхозах, которые вытеснили из деревни самую трудоспособную и одаренную часть крестьян, настоящих хозяин и оставили вот эту, дорвавшуюся до водки голытьбу, которой все «трынь трава». Тем не менее, здесь может быть этническая загадка.

Потом, после Малоги, я частенько бывал в Казахстане, в нижнем течении Урала, но там о сельском хозяйстве говорить нечего, и русского населения там практически нет. Там есть отгонное скотоводство, потому что там, в основном коренная степь, высыхающая совершенно в лето, поэтому казахи гоняют табуны крупного рогатого скота и овец.

А вот, скажем предгорье Тянь-Шаня – это дальняя окрестность Алма-Аты (600 км.) – это такой районный городишко Учеарал (???), стоящий на многоводной горной реке «Тен-тек», она очень мелкая, но очень быстрая, и несет огромную воду. Это жаркое и продолжительное лето, это великолепная земля, и это изобилие воды.

Городок устроен так: маленькие домики, в основном одноэтажные, чаще саманные, чем деревянные, и они с фасада все обращены к центру города, а зады – это большие куски земли, т.е. огороды.

И вот идешь по тылу улицы, мимо этих арыков, огородов.

Вот участок – он замечательно разделан: ни одной травинки, сорняков, он весь, прополот, ухожен, огромные кусты помидоров, с краснеющими плодами, вот тут кукуруза высоченная, тут всякая зелень и т.д.

Там был полный интернационал, кого там только не было. И вот идешь мимо этого великолепного возделанного огорода, спрашиваешь у местных, ходили мы там с зоологом Володя Грачев:

«Чей это огород»

«Это немецкий огород, это ссыльные немцы»

Вот еще огород – великолепно возделан тоже, только одна отличительная черта – гораздо больше лука, чем у немцев – это корейский огород.

А вот идешь и спрашиваешь: «А почему-то тут никто ничего не сажает, один бурьян?»

«Нет, это участок, это огород»

Ну, вот подходишь к этому огороду: трава выше пояса, разгребешь ее немножко и там такие жалкие кустики томатов, и с лесной орех помидорчики весят, ну и еще где-то, что-то посажено.

Это удивительно. Если б один такой участок, так ведь сплошь и рядом. Так вот эта деградация коснулась больше всего русского населения. В колхозы сгоняли всех. Я не знаю в чем здесь дело, почему именно большинство населения страны так вот деградировало, может быть тут не без генетики?

Почему эта деградация так различна, прошлась по разным этносам, не будем сейчас об этом говорить.

Вот молодая пара, встретились мы с молодым парнем, которого Сашей зовут, красивый, веселый, встретились мы с ним в этом Кучерале (???), когда он уже 4-ый день там уживался. А живет он, оказывается не там, а в горах вот уж прямо на плоскогорьях, переходящих потом в отродье (???) Тянь-Шаня, это 30 км. от городка.

Так вот уговаривает он нашу кампанию охотничью:

«Поедем ко мне, на охоту в город сходите, да там и кеклика постреляете, там может, козла завалим»

«А что, ты здесь делаешь» - спрашивает его хозяин.

«Да так, Натака, послала хлеба купить»

«Ну, ты так что 4 дня хлеб покупаешь»

« Тут то одного встретишь, другого встретишь, да уже пора собираться. Ну вот, если ребята со мной поедут».

Ну, в конце концов, мы кое-как со своим скарбом пристроились на бензиновой бочке, и поехали туда.

Жена – молодая деваха, красавица, кровь с молоком, вообще пара, просто залюбуешься, с них картины писать.

Значит, где они живут - Это степь на плоскогорье и уже в близи начинаются горы; живут они в землянке, соседи – казахи в юртах живут, замечательное жилье для такой кочевой жизни, но они там живут почти оседла, но в юртах, потому что откочевывают иногда со скотом. Землянка - двери нет, вместо двери весит одеяла,

«Слушай Саша, так ведь зима скоро ж (двое маленьких детей, две девочки)

«А я знаю, там, в степи в 5 км, я видел, там старая дверь валялась, я ее привезу, вот казахи дадут лошадь, съежу и привезу дверь»

«А когда привезешь?»

«Да привезу, сейчас-то только сентябрь»

Рядом ни грядочки, ни чего не вскопано, а он числится на работе, он пассику сторожит. Где-то в горах пассика и он иногда туда наезжает (хотя должен был бы там жить), иногда там переночует, одним словом наезжает, когда казах даст лошадь - сядет и поедет, своей нету, конечно; заодно и меда привезет.

Вот значит приехали мы, жена его не ругает, особенно. Поесть надо: порезали хлеб, и налили мед.

«Завтра, - говорит - суп сварю». И дети так же питаются.

На завтра, действительно, утром встала, и пошла в степь, далеко в степь, видно наклоняется, в подол что-то собирает. Пришла – щавель набрала, быстренько накрошила и воды налила, на печку - вот и суп. Картошки не было, но одна морковка все же была. Ну и опять мед с хлебом.

Рядом с землянкой глубокая дыра.

«Что у тебя там?»

«А там кролики живут».

Значит, он туда в подземелье накидал кроликов, они там живут, размножаются, а он им, прямо сверху, иногда траву сыпит.

«Слушай, у тебя же девчонка еще маленькая (она еще ползает), она же провалится в эту дырку»

«Нет, за ней Анька последит (а Аньке 6 лет)»

«Так ты бы закрыл ее»

«А-а, да и нечем, да и кроликам темно будет».

Вот значит, иногда он лестницу притащит, слезет туда, достанет кролика - все еда.

Бегают казачата неподалеку, вообщем, на этого казачонка посмотришь, если так на палец плюнуть и потереть, можно увидеть кожу, а у этих девок до кожи не доберешься, грязь сплошная, я не знаю, когда они мылись, заболеть же можно.

Вот жизнь молодой семьи. Саша хлеба привез и водки, конечно же, то же. Так эта жизнь и идет, изо дня в день.

Это уже получает деградация не чисто хозяйственная, которая объясняется тем, что ты в колхозе отгорби, а потом, какой там заниматься огородной культурой, времени нет, да и сил нет. Это деградация уже совсем иного сорта.

Вот деревенские старики. Я ведь там бывал в конце 40-х в начале 50-х годов, т.е. 17 год не так и далеко. Т.е. я заставал стариков, здоровых, деревенских. Это были все люди, родившиеся до 17 года, а многие из них даже повзрослевшие к 17 году. Вот я там встречал человека, который гонял буксиры, с караванами баржей (???) по Малоге. Он промышленник был.

Поговоришь с этими стариками. Это всегда содержательный разговор, вообщем, не очень грамотная, но очень образная речь, никакого пустословия. Поговоришь с ним о жизни, и задумаешься, а московский профессор может так думать или нет.

И вот слышишь разговор стариков:

-«Ты, какое радио слушаешь? Я то больше «Голос Америки»

-«А я «Би-би-си» уж больно справедливо клевещут»

Вот, интерес к жизни, и к тому, как люди в мире живут.

Этот деревенский уклад, глушь и купить что-то, и не дай Бог, заболеет кто-то ехать далеко. Получается, кто тебе поможет, только на соседей и расчет. Поэтому в этой глуши, ну скажем одинокая старуха, к ней уж точно придут соседи дров наколоть, вспахать, да и воды наносить, а то и полу помыть. А вот помочь соседке, иногда придет и молодой, не иначе как под нажимом стариков: «Ты что тут расселся, давай иди, там бабка Маня одна». Молодой по отнекивается, и чуть ли не пинками все же придет к бабке, а чаще сами старики-то и придут.

Молодежь абсолютно серая, совершенно неинтересная, зато все комсомольцы. Разговор у них совершенно серый, бессодержательный. Они отличаются от стариков кардинально.

И досуг: собираются на мосту, поют частушки, и пляшут. Ни одну частушку я повторить не могу, этого не выдерживает ни бумага, ни что другое. Меня ни сколько не смущает соленое слово, но там нет ничего кроме этого, там нет минимального юмора, который бывает в похабном анекдоте, там есть только мат, больше ничего. Кричат эти частушки и девчата, и парни, и пляшут под гармошку.

Ну а разговор о жизни, он, так или иначе, сваливается в такую штампованную советскую фразеологию. Представления такие: есть Америка – она хуже всех, наши враги, там очень плохо. После армии молодые парни, как правило, не возвращаются, будут искать возможность хоть как зацепиться в городе.

И вот эта деградация, она, пожалуй, еще хуже, ну потому что, это ступенька к деградации любого вида, любой сферы.
Заметка к школе военного времени

Стр. 6(9)
Что касается нашего разнузданного хулиганства.

Буржуйки в классе топились дровами, кто-то приносил вязанку дров, они постоянно подкладывались в топку, чернила замерзали, да и мы сидели в рукавицах. Писали мало, т.к. в рукавицах много не напишешь. Все это так и было в начале войны.

Но вот стоило звонку на перемену, стоило учителю выйти из класса, начиналась военная игра: по классу летали эти паленью дров. Как никому не размозжили голову, я просто этого не понимаю. Игра состояла в том, чтобы спрятаться под партой, имея запасенные полешки, потом получить момент, высунуться и бросить в неприятеля. Но вот, что было самое удивительное: в игру эту играли так энергично, что стенку в соседний класс пробили.

Там образовалась дыра, которую завесили географической картой. Так вот дырка эта постепенно расширялась, что через нее можно было пролезть в соседний класс: ученик, пробирался к задним сиденьям, и дождавшись, когда учитель отвернется, нырял за географическую карту, и оказывался в соседнем классе, где тоже шел урок. Как это могло быть, я не представляю себе сейчас, мне вот трудно поверить, думаю, что и читателям тоже. Дыра в стене, пробитая поленьями, через которую может пролезть человек – о чем же думали наши школьные наставники? Я просто этого не понимаю.

Был у нас такой учитель, раненный на фронте Николай Иванович, который преподавал и физику, и почему-то, географию. Видно, это был не совсем здоровый человек, т.е. он ранен-то был в руку, но может быть, он был не вполне адекватен, во всяком случае, человек удивительный, такой за взятый враль – русское издание «Барона Менхаузена».

Он какое-то время был нашим всеобщим любимцем, во-первых, потому, что он рассказывал свои фантастические истории на уроке, и это было гораздо интересней, чем рисковать получить двойку, стоя у карты. И уроки физики, и уроки географии он комкал, скороговоркой, продиктовав нам что-нибудь такое, с непременным требованием записать дословно, а потом рассказывал фантастические истории, главным образом о своих военных подвигах, и о своих путешествиях, даже на дне морей и океанов. Он рассказывал о том, как он погружался в качестве водолаза в воды Амура, и как захватившие катер Японцы лишили его воздуха, и как его спас тигр, прокусивший водолазную рубашку. Как выяснилось, все было почерпнуто из старых (еще до военных) журналов «Вокруг света».

Рассказам этим мы некоторое время верили, и даже писали коллективное письмо в президиум верховного совета о том, что такого героя надо наградить высоким орденом, и присвоить ему звание «Героя Советского союза». Вот такова была школа военного времени. Надо сказать, что к концу войны она начала, понемножку приходить в норму: было уже центральное отопление, начинала возвращаться к старой советской довоенной школе.
Замечание к стр. 18-19 (29)

Относительно того, как меня вербовали в стукачи.

Вскоре, я понял, почему именно я привлек внимание КГБ. На том самом злосчастном факультетском собрании, где шла разборка, по поводу нашего письма в деканат преподавания генетики, я оказался единственным из тех, кто не снял своей подписи с этого письма, и который выступил на этом собрании. Говорил я горячо и сбивчиво. Понятно, что обвинители наши были в основном преподаватели кафедр «Дарвинизма» и «Генетики», и особенно энергично неиствовала (???) Фаина (не помню ее отчество) Куперман.

Она, в частности, употребила такой полемический прием: »вот, видите ли, не учат вас формальной генетики, а вот в университете, читается курс научного атеизма, так вы что хотите, чтоб вам там и Библию излагали?

На что я сказал: «Конечно, хотим, чтоб нам излагали и Библию. Нельзя воспитывать ученных, которые отвергают что-то, о чем даже не имеют представление».

Я думаю, что и этот эпизод, с моим выступлением на этом собрании, он в каком-то смысле способствовал моему авторитету на факультете, но дело даже не в этом. Я думаю, что иметь стукача из среды тех, кого трудно заподозрить особенно заманчиво. И если уж я приобрел в глазах наших кураторов из органов некоторый статус заводилы, то уж такой- то осведомитель особенно привлекателен. Поэтому не случайно эти эпизоды: и это письмо в деканат, и эта постыдная для меня вербовка так тесно связались.

Было и еще одно для меня последствие этого обращения в деканат. Я уже говорил, что оргвыводов не делалось, все кончилось некой проработкой. Но по-видимому, как раз по отношению ко мне, некая опасность по комсомольской линии назревала, потому что мои факультетские приятели, ближе меня прикосновенные к комсомольскому начальству предупредили меня, что надо мне воспользоваться своим возрастом. Дело в том, что в те поры комсомольский возраст считался с 14 до 26 лет, а по достижению 26 лет членство в комсомоле не прекращалось автоматически. Если человек желал выйти из комсомола, то он должен был написать заявление об этом, а если он такого заявление не делал, то странным советским образом считалось, что он просит, чтоб ему разрешили остаться в комсомоле еще на 2 года. В 28 лет он выбывал из комсомола еще автоматически. Разумеется, никто ни каких заявлений о том, что он хочет выйти из комсомола, не писал, и по этому все автоматически оставались в комсомоле до 28 лет.

Я подумал и последовал совету. Так и написал, что мне исполнилось 26 лет, и я прошу не считать меня больше комсомольцем.

Дело в том, что мои отношения с комсомолом складывались не вполне стандартным, и не самым удачным образом. Когда я переходил из медицинского института в университет, я, естественно, снялся в медицинском институте с комсомольского учета, а в университете не встал на комсомольский учет, по той простой причине, что на заочном отделении, куда я и перешел, никакой комсомольской организации не существовало, естественно, зачем заочникам комсомольская организация, они по месту работы числятся в комсомоле.

Но учился я фактически на дневном отделении. Я ходил на занятия, я был записан в академическую группу, а в комсомольскую не был. И вот прошло три года моего обучения в университете, я уже его закончил за эти три года, поскольку были зачтены мне многие экзамены из медицинского института.

Университет я кончил, а в комсомоле я не числился и взносов не платил. А когда я поступил на работу, на кафедру «Биофизики», то тут моими этими обстоятельствами заинтересовались, и мне надо было встать на учет.

Поохали, поахала комсомольские боссы: как же так, нигде не числился, взносов не платил, и решили, что надо мне объявить некое взыскание, и тут же предложить способ снять это взыскание, что и было с успехом проделано. Меня назначили в паре с моей однокурсницей Сашей Качановой, с кафедры «Зоологии беспозвоночных», агитатором в женском общежитии строителей.

Приближались какие-то выборы, мы должны были туда ходить, о чем-то разговаривать с этими девушками. Тут, надо сказать, я совершенно опростоволосился.

На первой же беседе, я, вообщем - то работал 2-м номером - я сидел и помалкивал, до того момента, как девушки, дружно жаловавшиеся на скверные обстоятельства в их общежитии, на перебой не стали говорить о том, что как грязно у них, как плохо убирают. Приводился такой пример: « в туалете, например, там ребенок, и его не убирают». Тут я как-то возмутился и сказал: «Как ребенок? Его ж надо кормить, его надо мыть» моя партнерша толкает меня ногой под столом. А девушки не унимаются и говорят: «ребенок там, так и лежит в туалете…, а комендантша к нам она строга, она за нами следит, а к самой солдаты ходят». Тут я стал немножко понимать, что ребенок был скорее не живой, а мертвый. Это меня совершенно потрясло.

Эти походы в общежитие как-то загладили мою недостаточную активность в комсомоле, и я продолжал себе числиться и платить положенные взносы. Ничем другим я естественно в комсомоле не занимался.

Но вот когда произошла эта скандальная история в деканат, и это собрание, и мое выступление на этом собрании, вот тогда вспомнили, что по комсомольской линии у меня у меня есть грешки.

И мудрые ребята из комсомольского комитета просто, откровенно мне и сказали: «Если 26 лет есть, ну и валика ты из комсомола. Зачем тебе нужно еще какие-то комсомольские разбирательства. Тут, знаешь, стали плохо о тебе говорить». Ну, я и написал заявление. На этом, моя комсомольская карьера к немалому для меня облегчению для меня окончилась.

Вот именно, в силу этих странных обстоятельств, когда наша комсомольская группа, где я учился, обсуждала мои неуместные шутки в день похорон Сталина, вот потому-то я на ней и отсутствовал. И я только понаслышке знаю, что вот фронтовик Гриша Курелла за меня заступился, не то бы я имел неприятности много раньше.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница