Действующие лица: Сокольский



страница1/3
Дата07.05.2016
Размер0.59 Mb.
  1   2   3
Звезда уходит в Солнце

MMXIII


"...надобно надеяться, что с большим распространением

просвещения исчезнут и эти пятна на русском солнце".

"...по сему манускрипту можно заключить, что тогда Россия была

только частию мира, а не обхватывала обоих полушарий".

"4338-ой год", кн. Одоевский В.Ф.

Действующие лица:

Сокольский - титулярный советник в департаменте герольдии Сената, на вид за тридцать пять лет.

Вершинин Стожар Галактионович - советник, на борту "Звезды".

Волин Иван Ильич - бывший помещик из Тверской губернии, далеко за шестьдесят лет.

Фанфаров Сергей Николаевич - столичный интеллигент, критик, ему за пятьдесят.

Русских Казимир - техник на борту "Звезды".

Явин Иван- начальник медицинского отдела на борту "Звезды".

Битюгов Алексей Семенович - близок к эсерам, затем депутат-трудовик в IV Гос. Думе, одного возраста с Сокольским.

Саянский Андрей - представитель ЦУПа на борту "Звезды".

Капитан - женщина неопределенного возраста и внешности, Протей в женском обличье.

Елена Николаевна - дама полусвета, ей за тридцать лет.

Варя - дочь хозяйки комнат Сокольского, на вид - до двадцати лет, в последнем действии выглядит гораздо старше.

Революционные матросы.

Место действия - С.-Петербург (Петроград) 1910-ых годов и звездолет "Звезда".

Время действия - 1911,1913,1917 гг. и спустя несколько сотен тысяч лет после них.

Действие первое.
Большая зала, на заднем плане располагаются внушительный шахматный лес, под ним - людские фигуры, лежащие, сидящие и стоящие впрок. Блуждающий свет.
Сокольский. А что же дальше?

Вершинин. Ужели сказанного тебе недостаточно?

Сокольский. Но почему же я? Вот только это я не понимаю!

Вершинин. Давай так: навскидку и внатяжку: я сам этого не понимаю, просто бац горохом в лоб - не понимаю.

Сокольский. Но миры...

Вершинин. Песчинки, ты хотел сказать? Их просто-напросто не существует: какого полыхающего черта ты нечто мнишь о них? Их нет, теперь их точно нет.

Сокольский. Но меня тоже не было.

Вершинин. Какой умопомрачительный резон. Вот здесь ты и срезан, брательник. Тебя не было, ты был, тебя не стало, и вот ты снова есть. Сечешь фишку?

Сокольский. Едва ли. Зря вы столько времени тратили на меня! Какой неуютный оскал звезд.

Вершинин. Это тебе бог улыбается, то бишь мы, то бишь все то забубенное прошлое, которое клокочет в тебе. (Прикладывает свою руку к его сердцу.) Клокочет ведь, заливается постукиванием, загорается разрывами звезд на черном полотнище, верно?

Сокольский. Я не могу свыкнуться с мыслью, что с тех пор прошли тысячелетия.

Вершинин. Один миг. Щелчок разрозненных пальцев. Или тебя удивляет то, что я говорю с тобой по-русски?

Сокольский. Признаться, немного. Но как весь космос стал русским? В голове не укладывается.

Вершинин. Веры нет в тебе, наверняка прежде ты имел зуб на Россию, зажатый в правом кулачке, был неким хулителем божественного порядка, от служб ваших православных отлынивал? Пойми, русский - это свет, а свет быстрее времени, а время лишь переработанное нашей мыслью пространство. Гляди сюда своими вспухшими зеницами, глядишь? (В его правой ладони зажигается огонь. Он начинает рисовать им причудливые фигуры в воздухе.) Человека нет, человечества нет, нет Земли, нет ничего, но дух строит миры, влача жалкое существование в наших сердцах, ведь мы боги. (Огонь гаснет.) Впрочем, весьма бутафорные и скучающие.

Сокольский. Только зачем я вам нужен, иной человек, умерший в далекие эпохи? Когда я умер, когда?

Вершинин. В то время, когда время было. Несколько сотен тысячелетий назад.

Сокольский. Господи, отчего я не могу узнать то, что со мной тогда сталось? Мою могилу? Мою Елену? Мою... Зачем?

Вершинин. Ты непременно их желаешь воскресить: какое баловное желание, право же!

Сокольский. Но отчего же нельзя их подвергнуть тому, чему вы подвергли меня?

Вершинин. А кто ж отменил Страшный суд? Ты, верно, возразишь, дескать, по воскресении надобно судить, но почему бы трубным ангелом не вострубить в угасшие атомы и сперва не воскресить праведников, дабы они образовали стройный хоровод, вонзали в светила песнь и ликовали при виде колесницы, ведомой грифонами.

Сокольский. У меня все же классическое образование, Стожар...только сейчас пришло в голову, что я не знаю твоего отчества. Праведник, вы только подумайте!

Вершинин. К чертям, но, впрочем, изволь. Галактионович. Таково мое отчество. То бишь, ты полагаешь, что праведником тебе не пристало быть?

Сокольский. Господи, да я личный дворянин, титулярный советник, служу в департаменте герольдии в Петербурге, читаю под полой "Весы" и изредка у себя на квартире устраиваю чаевные вечера с сослуживцами.

Вершинин (говорит взахлеб, срываясь на причитания). Неужели ты думаешь, что тот набор слов, произнесенный тобой имеет хоть толику временного смысла? Стерто, обвислой рукой умершей смерти, упраздненной за неимением будущего, за уходом прежнего в прошлое, за истеканием настоящего в ничто. Кончено! Бац, и тяжелый обух падает на расколотую надвое голову, хлещет клюквенный сок, и поломанная корона валяется у картонных сапог, облекающих берцовые кости.

Сокольский. Где вы меня нашли? Неужели вы восстановили меня из ветра?

Вершинин. О да, из солнечного ветра, дующего из далекого скопления пролитого и закисшего ныне молока.

Сокольский. Как мне привыкнуть к подобным изъяснениям, Вершинин?

Вершинин. Даже вселенная чурается привычки.


Стук, какой бывает при поверке колесных осей вагона на глухой станции.
По крайней мере ваша хваленая физика полагала нечто, что управляет далекими звездами, как управляло вашей системой, нашей колыбелью. А тут бац! И оказалось, что законы во времени, пространство - в законах, а дух - в пространстве, эдакая разгоряченная и в общем-то бессмысленная матрешка.

Сокольский. Или нет, постойте! Я надворный советник!

Вершинин. Какой это имеет смысл?
Стук приближается.
Ведь что в слове ценного? Признаться, вот тебе душа на выворот и разворот, я тоже первое время страдал спорадическим буйством памяти, сохраненной каким-то атомом, из которого меня восстановили уж много и много эонов назад. Маялся по свету, рвался за несущественное, царапал стены желтыми мелками, но смысл? Смерть поймана, время упразднено, остается всего один шаг, малесенький шажок, излом брови, поворот плеча, напряженность членов и...
Стук совсем близко.
Сокольский. Я вспомню. Вот воскресение! Иного спасения, быть и может, и нет.

Вершинин. Заклинаю тебя, не путай столь далекие материи. Да, я понимаю тебя, твоя словесная обрывочность, дряхлость твоих задохшихся воспоминаний, взмыленность памяти, прямиком указывает на вопрос: как по воскресении, лишившись памяти, я могу понять, что воскрес именно я, а не кто-либо другой, не мой брат, положим, с обещанной ему женой? Ведь так! Ведь секу я фишку, не попросту ведь заливаюсь? Так вот тебе ответ на изыскание: зачем, еще раз - зачем тебе думать об истлевших костях, о распавшихся атомах, когда ты, быть может, и не лично воскрес, какой в том толк в конце концов! а воскресил слепок времени, излом брови, дрожанье губ, черемуховую зрачковость блеклых глаз, свою эпоху во всей всеохватности явлений, во всей эпохальной эпохе!


Входит Саянский в престранном пестром одеянии. В его руках что-то вроде кувалды.
Саянский. Собственно, ведь я не помешал...гм...лекции?

Вершинин. Собственно...гм...а зачем вы стучите?

Саянский. Для вновь прибывших возглашаю: наша миссия не находится в отрыве от всего передового человечества, ушедшего в звезды. Так говорили древние! Наша миссия велика и всеславна, мы восстановили десятки планет, сняли сотни звезд с их пространств, и с их системами отправили в зев сворачивающейся вселенной. Но! Я подчеркиваю! Да будут славны предки, ушедшие в звезды.

Вершинин. Послушайте, Саянский, вы не параде, вы просто надругались над моим чувством прекрасного.

Саянский. Неужели ж я плохо изъясняюсь, а, товарищ восстановленный?

Сокольский. У меня есть имя.

Саянский. И какое же?

Сокольский. Как вспомню, я первому вам и скажу его.

Саянский. Будьте же так любезны. Так вот... Тщась исполнить свой долг перед предками и нашими великими пророками.

Вершинин. Которые тоже, будь они неладны, ушли в звезды и там разложились на атомы гелия, продолжая все же в своих разлагающихся мозгах думать о своем избранном великорусском народе, что распространился до самых пределов и рубежей. Но вот чертова незадача! Как он распространился, этот народишко, так и началось Великое сжатие, а эти крысы, возомнившие себя черт знает чем, решили втихаря покончить собой, а простым бессмертным втюхали историю об уходе в солнца. Новейшая история - тема нашей следующей закованной в кавычки лекции.

Саянский. Будь ты, Вершинин, умнее, ты бы не позволял себе подобные выходки и выдвинулся бы по службе, как я.

Вершинин. Если б я был тобой, то я бы все равно не был тобой.

Саянский. И все же капитан доверил мне важное поручение.

Вершинин. Воскресить какого-нибудь титулованного подонка?

Саянский. Осмотреть корабль на наличие адских машин.

Вершинин. Шесть человек на борту этого корабля, ужели кто-то замыслил в своем негодном сердишке, сорвать выполнение потаенного задания, ох уж их, ох уж их.

Саянский. Ирония мне ваша не понятна. Тем более не в вашу пользу то, что вы знаете об этом задании, данном нам великими пророками.

Вершинин. ...и по совместительству мошенниками. Боюсь вас разочаровать: о задании знают все, только никто не догадывается, в чем его суть: наверняка какая-нибудь разымчивая блажь.

Саянский. Ума не приложу, как вам поручено было заведовать столь тонкой материей, как образование восстановленного?

Вершинин (подмигивает Сокольскому). Идея просто бинго, пойду-ка я спрошу у кого-нибудь, отчего это так? Миры гибнут, миры гаснут, а нам бы только по ветру да сплюнуть. (Собирается уходить.)

Саянский. Постойте, вас хотел видеть капитан.

Вершинин. Вот и спрошу у человека, зачем я заведую обучением Сокольского. (Уходя.) Сокольский, что есть время?

Сокольский. Немота восклицательных знаков, помноженная на говорливость знаков вопросительных.

Саянский. Крамольно он ведь вас учит, восстановленный?

Сокольский. Едва ли. Мне наоборот кажется, что в его словах, по крайней мер в тех, что я разбираю, слишком много правоты.

Саянский. Так это и есть крамольность, если разобраться.

Сокольский. Вы тоже изволите быть из тех?

Саянский. В смысле?

Сокольский. Из господ восстановленных.

Саянский. Я жил всегда, хотя бы с тех самых пор, когда смерть поймали и закопали.

Сокольский. Ведь правда, что ее похоронили?

Саянский. Весь цвет общества собрался на ее похоронах. Она визжала, так и норовила броситься на каждого, но хоть она была слепа, мы глазки-то ей прикрыли, а кисти рук отсекли, говорят, она была тоже человеком, но тогда ведь всякое болтали, вселенная была больше, да и людей было больше, в том числе самого ядовитейшего типа - мечтателей, вроде...


Свет над Сокольским и Саянским потухает. Зажигается свет над фигурами двух людей, казавшихся прежде двумя восковыми фигурами. По мере своего разговора они пересекают шахматный лес, состоящий из деревьев-шахматных фигур.
Явин. Послушай меня, в голове не укладывается, как они признают в нас своих братьев, а не богов, как они не перебьют друг друга! Как мы будем держать их в шеренгах, как мы их будем судить? И по чему? Неужели праведники не получат по деяниям их, неужели их святый подвиг останется в забвении, неужели память их не будет нами выпестована, неужели мы получим пресловутое и огульное воскресение тел, а не душ?

Русских. Отстань ради бога. Мир катится под откос. Дай насладится тем, что есть, зачем ты рассуждаешь об этих истлевших ребятах, ну, воскресим мы их, раздадим по пайку, разместим в лагерях.

Явин. Миллиарды ведомых тел!

Русских. Ой-те, даже миллиарды. Вручим по прянику, скажем: пардон, ребята, мы на вас ошейнички наденем, дескать, переводчики, новейшие технологии и все такое.

Явин. Но их души возмутятся нашему насилию. Души, отдавшие жизнь за други своя, полегшие в ратной битве, воскреснут в том же самом месте, пускай без истлевшего оружия, но ведь они продолжат битву: членами своими, зубами, кулаками. Фарсал, Херонея, Маназкерт, Сталинград.

Русских. Тайбэй, Саппоро и прочая байда. Перебьют друг друга - воскресим заново!

Явин. Но ведь мы не знаем способа! Мы угасающие боги, и посему нам нечего размениваться из-за блудливых душ, но боже! Нам каждая душа важна.

Русских. Только вот затея с прикормкой может провалиться. Начнут наверняка друг друга есть, эх-ма, что за народ! так и представляется второе воскресение из живота собрата.

Явин. Я так боюсь, что человек запятнает себя по воскресении, начнет предаваться непотребствам и чинить нам препятствия. Ведь нас всего шесть человек, как нам обуздать миллиарды-триллионы клокочущих душ, как нам вернуть им память и веру?

Русских. Ну, на русских мы гаркнем: айда, брательники, сюда, вот у нас и есть все восточные славяне. Объясним им -это мы, дескать, это наш корабль, мы прилетели сюда, потому что мир кончается, потому что бог забыл нас, потому что мы вместо него. Мы победили смерть, мы заселили вселенную. Айда пировать да лыбиться падающим кудлатым звездам!

Явин. Обнаженные женщины и дети, и что самое худшее - обнаженные мужчины, похотливые после воскресения, беспамятные как Денница, я боюсь себе представить, что будет с их телами, поднятыми из мириадолетнего забвения, какая похотливая сосредоточенность скопится в них.

Русских. А мы скажем им: кто тронет женщину, тому кирдык-башка. Вот только что делать с вавилонянами и всякими там африканскими австралопитеками, сорвут ведь ошейники и пойдет торговля за сигареты и грех похоти.

Явин. Наверняка найдутся те, что, обнаженные, под тяжким взоров мириадов глаз, стиснутые среди человеческих толп, примутся проповедовать и кричать, что воскресения не было, что они жили так всегда и что лжепророки, вроде нас, смущают их веру и наводняют их земли страхом и трепетом.

Русских. Ой, не воскрешал бы я евреев, но где уж избирательность у подобных бабахающих механизмов? А Самуил, господи, его уж понарошку воскрешали разок, а Лазарь, вот душа несчастная: только умер - и сразу тук-тук в замогильню, дескать, выходи; ну все, лет через дцать, снова в могилу, и тут бац! снова тук-тук, выходи, а потом мы со своей воскрешающей бомбой. Вот человек должно быть затюканный.

Явин. Как, упразднив смерть, остаться людьми, как не обратиться тотчас же в бессмертное животное, как?

Русских. Ведь они все вытопчут, вот черти, а! натуральный табун, а как быть с теми, кто воскреснет в океанах, ведь материки дрейфуют, это русские первые показали, наши, а ведь гордость так и распирает: такое ощущение, что наш девиз: распространяйся по вселенной! вот так, широким русским душам - просто требуется больше пространства. Вот в общем-то и весь секрет.

Явин. Ведь у нас не будет ангелов и херувимов, смешно сказать! Среднеместный звездолет: обшарпанный, на ладан дышащий! и о нем было пророчество! И поднимется среди них после приступа страха, гул смеха и потеряемся мы в их смехе, и скажут они нам: ведь мы такие же боги, как и вы, прочь с наших земель, что мы ответим им?

Русских. И англичан не нужно воскрешать, больно чопорные, так и мнится, что черти голые, а сзади них - воскрешенные корабли, груженые углем и овцами, что за люди, боже мой! Или немцев! Ну эти хлопцы воскреснут одетыми, вот вам зуб и мизинец на отсечение, да еще в моноклях все - вот прям напропалую.

Явин. Бога нет, мы вместо него! Господи, а что же будет с младенцами, неужели им не дано будет повзрослеть, а жены, имевшие нескольких мужей? А убийцы и грешники? Ужели их вмещать в единое стадо с агнцами божиими, с сынами человеческими? Неужели воскресений должно быть много, дабы отчиститься от поволоки греховности в страдающем взгляде.

Русских. А отчего вот нам животных не воскресить? Ну, ящеры, положим, пожрут добрую часть народонаселения, но всякие там пичужки пойдут на прокормку голодных восстановленных, или им, что, теперь есть не положено, раз они бессмертны в своем воскресении?

Свет перемещается на Сокольского и Саянского. Говорливые фигуры застывают в прежнем положении.

Саянский. Такие вот мечтатели.

Сокольский. А о чем они говорили? неужели они собирались...

Саянский. Болтают пустое, зачем вам голову забивать? Если позволите, мне пора, надо всю внутреннюю обшивку простучать.

Сокольский. Надеюсь, никаких адских машин и в помине нет.
Саянский уходит. Задний план освещается, там располагаются неподвижные человеческие фигуры. Сокольский подходит к ним и начинает их двигать.
Этот здесь, этот там... Он, кажется, говорил о немецкой философии, любопытно, кто-нибудь из них знает, что это такое? Наверняка. Но так ли живо, как я? Вспомнить-вспомнить-вспомнить. Гар...Гартман, а затем разговор о политике, как много разговоров было в моей жизни! Позвольте, меня звали надворный, коллежский, ах, право же! Ход вещей влечет Вселенную к заведомому уничтожению, ибо мы, существа в высшей степени разумные, осознаем во всей неизбежности ее бессмысленность и бесцельность, следовательно, нам не остается ничего иного, как способствовать скорейшему ее обращению в веселое ничто. Веселое ничто! Как он говорил (Фигуре.) А ты так сможешь? Все одушевлено, так, Варечка? (Все быстрее и быстрее бегает от фигуры к фигуре.) Почему вы молчите? неужели я так отвратно прожил жизнь, что по воскресении мне ничего не помнится? Господи, Иисус Христосе, как они могли забыть этот вензель: И да Х? Елена Николаевна! (Внезапно останавливается и подходит к двум фигурам: мужской и женской, ставит их друг напротив друга и пытается разговорить их.) Я любил вас, искренне, презирая постылое снисхождение моей матери к вам, Елена Николаевна, кто же знал, что это проклятый Бурцев сдаст вашего кумира, что Фофанов умрет в тот же год, что мы будем с вами рассматривать иллюстрацию в газетах, на которой мирная германская канонерка весело пыхтит всеми своими трубами в далеком марокканском порту. А сейчас ничего не осталось, ровным счетом ничего, все, что волновало нас, превратилось в прах: нет немцев, нет канонерских лодок, нет Марокко, нет ничего. Только звезды и мы. Но, господи, отчего вы, Варенька, уехали в Гельсингфорс, ведь, (Одна из фигур оживает и начинает говорит вместе с Сокольским.) ей-богу, я не имею ни малейшего касательства к тому, что творится на этом чертовом обреченном борту. Не будьте (Оживает женская фигур, затем фигура Вершинина, Сокольский медленно уходит на задний план к прочим фигурам.)

Капитан. ...столь самонадеянны.

Вершинин. О! Что вы, моя самонадеянность не имеет ни малейшего касательства к тому, что происходит на этом обреченном корабле.

Капитан. Неужели? Он обречен, потому что им верховодит женщина?

Вершинин. Он обречен, потому что у нас команда состоит целиком из мужчин, о достопочтенная.

Капитан. Не кривляйтесь. Вы забыли? У нас нет разницы между мужчиной и женщиной. Мы единые андрогины.

Вершинин. Во мне говорит старая память воскрешенного.

Капитан. Я полагала, что у восстановленных не сохраняется память.

Вершинин. Память - это костяк души. И ничего с эти не поделаешь. Бесчисленность звезд, бьющаяся друг о друга, кометная поволока и метеорный шум. С чем его сравнить? Шум дождя, состоящий из музыки падения, из всхлипывания собственно удара об асфальт, и из звука капель, ударяющихся о...

Капитан. А, вот к чему вы клоните. Любовь упразднена наряду со смертью.

Вершинин. Даже наша любовь, Елена?

Капитан. Отказываюсь признавать ее.

Вершинин. А они кричали тебе: твой ребенок, твой ребенок? И что ты им сказала, вспоминай!

Капитан. У каждого бывают казусы. Лишь для восстановленных мы боги.

Вершинин. Отказываюсь признавать, черт дери.

Капитан. Кстати, ты отстранен от обучения Сокольского.

Вершинин. Его обучения перекладывается на раболепствующие плечи этого беса?

Капитан. Не принимайте близко к сердцу, перед тем, как мы воскресим всю Землю целиком, нам необходим положительный опыт обучения.

Вершинин. Елена!

Капитан. Попрошу без ослушаний выполнять мои приказы.

Вершинин. Я так любил тебя, так, как не любил господа бога. Елена!

Капитан. Мне пора.


Взрыв. Неожиданно фигуры застывают. С дальнего плана выходит Сокольский. Он сосредоточенно погружает фигуры в тележки и увозит их, изредка бормоча безумные слова на каком-то праязыке.

Действие второе.
Съемная комната Сокольского недалеко от Варшавского вокзала в С.-Петербурге. Посередине располагается большой стол, за ним сидят шестеро - восторженная Варенька сидит чуть поодаль вместе со скучающей Еленой Николаевной, первая одета просто, вторая по моде начала двадцатого века с позывами к оригинальности. Рядом с Варей сидит Фанфаров, блистательный мужчина во фраке и в годах, рядом с ним Сокольский, за ним - одетый в робу Волин, рядом с Еленой сидит Битюгов в паре, являющей собой нелепое смешение стилей. Варя поглощена чтением газеты.
Битюгов. Елена Николаевна, вот скажите мне, отчего такие чувствительные столичные барышни, как вы, воспринимаете Богрова в таком священномученическом ореоле?

Елена. Ах, право же, по вам настоящий революционер должен быть истым эсером, ему и шага вправо не дозволяется, впрочем, un point, c'est tout.

Сокольский. Действительно, Битюгов, подобные разговоры нагоняют на нее скуку.

Волин. Скука происходит исключительно от пресыщения.

Фанфаров. О нет, дорогой мой, скука нападает на человека лишь тогда, когда он не способен воспринимать искусство.

Битюгов. Все ваше нынешнее искусство - просто апчхи, Сергей Николаевич.

Фанфаров. О, святые угодники, имена Арцыбашева, Вербицкой, Нагродской войдут в анналы не только русской литературы наряду с такими корифеями, как Надсон и Фофанов, но и мировой литературы, вот вам левая рука для сожжения.

Волин. Достойно порицания то, что вы не включили в этот список не столь давно умершего печальника земли русской.

Фанфаров. Бросьте, кондовый язык, отсутствье сюжета, доморощенное проповедничество, что еще прикажете?

Варя. Ах, здесь сказано, что у Богрова осталась в Киеве невеста и что на Лысой горе она было свела счеты с жизнью. Бедная девушка!

Битюгов. Революция не забудет о ее страданиях.

Фанфаров. Позвольте. Да я знаю эту певичку! Особа самого легчайшего поведения. Знаете, была ночь, цыгане, медведь на цепи, и я с ней, помню-помню.

Елена. Que dites-vous? Jeune fille là.

Сокольский. Варенька, бросьте вы о ней печалиться, тем паче Богров-то был из инородцев.

Фанфаров. Из жидов, вы хотите сказать.

Битюгов. Это просто оскорбительно! Может быть, вы еще поддерживаете черту оседлости?

Фанфаров. Я полагаю, что их жительство должно располагаться как можно далее от Москвы и Петербурга, да я, если хотите, выступаю за то, чтобы отодвинуть эту пресловутую линию к нашим границам с Австрией и Германией.

Волин. Русский народ должен прежде всего очистится нравственно, а именно от порочной власти собственности, а затем очистить и другие народы, соседствующие с ним.

Битюгов. Вот в этом вопросе, Волин, мы с вами сходимся, но вы, Сергей Николаевич, с вашей великодержавной колокольни чушь порете.

Фанфаров. Это ж какая колокольня должна быть: небось каланча пожарная, как вам?

Варя. А еще здесь говорят, что киевский градоначальник благословил недавний погром.

Битюгов. Царизм должен пасть, так или иначе. Только тогда Россия вздохнет свободной грудью.

Елена. Ах, мне дурно от ваших лозунгов.

Волин. Преображение России возможно только через освобождение от греха, который переполняет всех нас. Грех собственности и грех свободы. Как человек может быть хозяином земли, как человек может быть хозяином даже малой толики той вселенной, которую создал Бог?

Фанфаров. А вы только представьте, что через несколько веков мы будем владеть не только земельными наделами на Земле (Grand Dieu! pléonasme!), но также и на Луне и на планетах, находящихся от нас сейчас в таком же таинственном отдалении, в каком оные находились для древних.

Варя. Елена Николаевна, помните, как в синематографе надзвездные путешественники угадили в глаз Луне?

Елена. Да, отменная фильма.

Сокольский. Фанфаров, вы еще скажите, что и время отменят, и смерть упразднят, и мой департамент герольдии.

Битюгов. Свершившись, революция произведет такие перемены, какие и не снились самому Сен-Симону.

Фанфаров. Говорят, прогорел этот ваш Сен-Симон на продаже черт знает чего.

Волин. Вы, должно быть, его путаете с Фурье.

Битюгов. Он не был социалистом в полном смысле этого слова. Его ключевая ошибка сновалась вследствие того, что он не признавал участия рабочих масс в историческом прогрессе.

Фанфаров. Прогресс! Ну право же, ridiculе! Такого оболганного слова наш русский язык вытерпеть не может. У одной из моих (Быстро глядя на Варю.) артисток был лакей, который вечно говаривал: "Образуется да образуется". И что же? Вся нынешняя восторженная молодежь также твердит: прогресс да прогресс. Если угодно, долгогривые попы куда разумнее при читке своих молитв, чем ваши завравшиеся мальчики.

Битюгов. Которые жертвуют собой и идут на эшафот ради идеи.

Волин. Убиенные души, презревшие в себе истину ради мира.

Фанфаров. Стало быть, убивать хорошо. Следственно, правы киевские кисейные барышни, вздыхавшие на казни этого жида?

Варя. Богрова, Сергей Николаевич.

Фанфаров. Вы сущий ангел, Варенька.

Елена (тихо). Faiseuse d'anges, pour être précis.

Битюгов. Этот, будет вам угодно, жид - невзирая на сотрудничество с охранкой - первый святой революции, ибо он избавил Россию от исчадия ада.

Фанфаров. Я бы сказал, он избавил ее от человека, изобретшего новый фасон галстуков, что для нас русских, согласитесь, несвойственно.

Елена. Ах, бросьте вы пустословить о политике, давайте лучше о чем-нибудь другом!

Сокольский. Всем достаточно чая, или я поставлю еще один самовар?

Варя. Что вы, я могу это сделать.

Сокольский. Варенька, вам вовсе ни к чему...

Варя. Мне не в тягость. Я очень люблю ставить самовар.

Фанфаров. Ну что я говорил, разве она не ангел?

Битюгов. Не нужно чая. Мы скоро отправимся по домам, как-никак десятый час.

Варя. В это время Петербург такой таинственный и одновременно неуютный.

Волин. Воля русской царя здесь разбилась о волю русского народа, она дала трещину - и из этой трещины родился Петербург.

Фанфаров. Петрополис! Город чухонцев и остзейских немцев, город русской знати и грузинских князьков, тягающихся с своем неразумении с бухарским эмиром, боже мой! Петрополис, надрываясь, тянет за собой всю изможденную Россию с ее инородными насельниками и нашими русскими пьяными мужиками.

Сокольский. Да вы правы, этот город медленно удушает, особенно после революции.

Елена. В любом случае выбор шляпок в Петербурге куда более широкий, нежели в Москве.

Битюгов. Поэтому революция здесь и носила характер менее ожесточенный, чем в Москве.

Фанфаров. Мир вступил в благую эпоху процветания, еще несчастный Гюго в середине девятнадцатого века высказывал свою мечту о всеевропейском братстве - и вот это время наступило. Последние оттоманские события указывают на то, что на осколках бывшей восточной империи возникнет новый европейский союз, который сплотит разрозненные нынче страны, а Россия будет занимать в нем главенствующее положение. Так поднимем же последний на сегодня чайный тост за двуглавых орлов на воротах Константинополя!
Сокольский поднимает стаканы вместе с Фанфаровым. Глядя на него, стакан поднимает Варя. Остальные молчат.
Сокольский. Битюгов, цербер революции , отчего ты не поднял стакан?

Битюгов. Когда-нибудь среди эсеров появится тот человек, который разовьет идеи некого англичанина, полагавшего все нынешние пороки наших экономических систем в наступлении империализма.

Фанфаров. Позвольте, разве это несуразное понятие способно отменить орлов на вратах Константинополя, что может быть святее этого?

Волин. Новая русская вера.

Фанфаров. Значит эта вера направлена против пернатых на вратах Стамбула?

Волин. Собственно, она зреет в недрах русского народа.

Фанфаров. Наряду с ней в недрах нашего народа зреет пьянство, невежество и скабрёзности.

Волин. Все равно мы не должны идти войной на отпрысков Измаила, нам следует вразумить их нашими словами и деяниями.

Фанфаров. Уж это, верно, вразумит их поболе трехлинеек.

Битюгов. Постойте, Сергей Николаевич, я согласен выпить с вами за социалистическую Россию, которая со временем вместит в себя целый мир.

Фанфаров. Уж лучше выпить за башибузуков, чем за подобную похабность.

Сокольский (укоризненно). А вы, Елена Николаевна, отчего не подняли стакан?

Елена. J'ai le cœur gros.

Варя. Как вы можете так говорить!

Елена. А в чем, собственно, дело, дитя?

Варя. Извините меня... Но у меня дух захватывает, когда я слышу разговоры этих людей, мне не хочется вмешиваться в них, но на сердце такая блажь, словно есть в этих разговорах что-то доброе, важное, а главное нужное для всех нас. Простите, я, кажется, заставила спуститься ангела в эту комнату.

Фанфаров. Что вы, Варенька! Вы сами сущий ангел, я не престаю это повторять.

Волин. Есть нечто грешное в уподоблении женщины ангелу, впрочем, это не имеет ни малейшего касательства к вам, Варвара Федоровна.

Фанфаров. Бросьте! Не в том ли заключается конечная цель всякой эволюции, чтобы поднять данное нам существо до уровня существа искомого, так что против него прежнее существо будет смотреться глупо и нелепо? Соединить мужчину и женщину в некоторую целокупность, а затем поднять их до ангельского чина, по крайней мере до сил и властей, чем вам не божественное предначертание?

Битюгов. Иными словами: социализм.

Варя. Я не понимаю значение этого слова.

Битюгов. Что же, Варя, социализм - это когда у вас есть душа, у вас есть душа, а остальное все общее.

Варя (хлопает в ладоши). Как замечательно!

Елена (гробовым голосом). C'est astap!

Волин (неожиданно). Мне пора, Варвара Федоровна.

Елена. А со мной вы уж не хотите попрощаться?

Волин. Не хочу. Сокольский, очень рад.

Фанфаров. Постойте же, позвольте я подкину вас на извозчике. Вам все равно на Мойку, Варенька, с вас Беллини нужно было писать своих мадонн, Елена Николаевна, ай-ай-ай, не будьте такой букой. Сокольский, насчет контрамарок мы столкуемся и сочтемся завтра. А, Битюгов, мое почтение и искренний пиетет перед вашей славной, но чересчур уж заносящейся головой.

Битюгов. И мой пиетет пребывает с вами. Собственно, я не большой знаток искусства, как вы видите, практические науки куда более важны.

Фанфаров. Надеюсь, будущее опровергнет ваши огульные слова.

Сокольский. Мне так жаль, что вы столь скоро уходите, Сергей Николаевич. И вы, Иван Ильич.

Волин. Прошу вас поторопиться.

Варя. Как жаль, что я не смогла познакомить вас сегодня с моей матерью.

Сокольский. Она хозяйка здешних квартир.

Фанфаров. А, вы значит и столуетесь у нее?

Сокольский. Какое это имеет значение?

Варя. Я провожу вас до парадной.

Битюгов. Я бы тоже отправился с вами, но у меня особая надобность до Сокольского касательно кое-каких книг.

Фанфаров. Надеюсь, не революционного содержания.

Сокольский. Будет вам, будет!


Волин, скрывая конфуз, Фанфаров, весело балагуря, и зардевшаяся Варя уходят.
Елена. Несносная девчушка. А каков этот осел!

Сокольский. Отчего ты так скверно себя вела?

Елена. Жизнь уходит через подобные разговоры, а тут еще эта Варенька, божий ангел, с вас бы мадонн писать, тьфу! Я лучше нее, а она в тебя влюблена.

Сокольский. Враки, Елена Николаевна. Как пить дать враки.

Битюгов (откашлявшись). Ich möchte etwas Wichtiges besprechen. Das versteht sich von selbst, dass Elen allerlei Teilnahme an dieser Sache und Engagement zeigt...

Елена. Бросьте вы этот театр, а то загремите на Пряжку, Алексей. Кто следующая жертва?

Битюгов. Вы женщина прямо не на ять, а будто через ижицу.

Елена. Я вас вижу насквозь, только зачем вам Сокольский?

Битюгов. Крайне важное для революции дело. После провала твоей типографской затеи, мы решили дать тебе возможность искупить свою вину...

Сокольский. Постой, ты клонишь к тому, чтобы мне стать бомбистом? Это уже какие-то максималисты получаются, а не эсеры.

Битюгов. Отчего бомбистом? Убей главу своего департамента.

Елена. Он тебе, к слову, никогда не нравился.

Сокольский. А если я откажусь?

Битюгов. Послушай, тогда тебе придется заложить адские машины по всему Сенату.

Сокольский. И все же?

Битюгов. Тебе лучше этого не знать.

Сокольский. И который срок предоставляется мне для обдумывания?

Битюгов. Три дня.

Сокольский. А если...

Битюгов. Ежели ты собрался нечто обдумывать, то позволь мне тебе напомнить, что осознание собственной трусости, пускай однажды проявленной, вполне сойдет за наказание, не так ли?

Елена. Что же здесь думать?

Сокольский. Отчего ты стала столь кровожадной?

Елена. Моя душа томится по герою, который отправит к чертям весь этот свет, что был ко мне неблагосклонен. Постой. Да, я допускаю, что в этом желании присутствует малая толика женского себялюбия, но тебе не кажется, что, став героем, ты сослужишь себе добрую службу передо мной?

Сокольский. Бог мой, одно дело, баловаться прокламациями, другое дело пойти на убийство человека.

Битюгов. Царский чиновник человеком по своему определению не является.

Елена. Быть может, ты просто crains?

Сокольский. Трушу, ты хочешь сказать? Господи, отчего ты меня свел с ней?

Елена. Не изображай из себя стенающего пророка.

Битюгов. Пожалуй, я оставлю вас, дабы не конфузить, тем более в преддверии скорой свадьбы.

Елена. Очень рада, Алексей, что ты пришел к нам.

Сокольский. Я обещаюсь подумать над твоим предложением, но ничего определенного покуда не смею обещать.

Битюгов. Не подведи меня на этот раз. К слову, дай мне для вида какую-нибудь книжицу. Люблю совершенную конспирацию, что здесь поделаешь?

Сокольский. "Северные цветы" за этот год устроят тебя?

Битюгов. Вполне. Революция создается из суммы наших решимостей, помни это, товарищ.

Сокольский. Будь здоров.

Битюгов. Мое почтение, Елена Николаевна.


Битюгов уходит, Елена бросается на колени к Сокольскому, обнимает его страстно и начинает целовать. Молчание. Через некоторое время дверь отворяется. Показывается Варя.
Варя. Ой, простите, я, кажется...

Сокольский. Нет, Варенька, я показывал Елене Николаевне гм...

Елена. Безусловно показывал.

Сокольский. Ах вот, ваша брошь, Елена Николаевна, она нашлась.

Варя. Нет-нет, я все равно некстати. Я увидела, как ушел Битюгов и подумала, что...

Сокольский. Что вы, Варенька, куда вы?

Варя. Я пойду к мама.

Сокольский. Но вы будете у себя?

Варя. Да-да... (Уходит.)

Елена. Она просто несносна.

Сокольский. Она всего-навсего ребенок, Елена.

Елена. А ты уверен, что она нас не сдаст? Я видела, как она разговаривала с околоточным.

Сокольский. Разве я в чем-нибудь повинен? Не забывай я титулярный советник, служащий в сенатском департаменте герольдии.

Елена. Ты ведь очень этим гордишься?

Сокольский. Откуда в тебе столько злобы?

Елена. Для света я гулящая дама, а может быть, до выхода в свет я была столь же непорочна, как твоя любимая Варенька.

Сокольский. Изволь выйти. Пожалуйста.

Елена. Ах да, я совсем забыла, что живу через дверь налево. Ты ко мне прибежишь еще и примешься вымаливать прощение на своих собачьих коленках. Как всегда, впрочем, только в этот раз я не буду благосклонна к твоим взвизгиваниям.

Сокольский. Выйди вон.

Елена. О да, мой повелитель.

Сокольский. Немедля!
Елена, изменившись в лице, уходит. Сокольский садится в кресло, затем вскакивает и начинает ходить взад-вперед. Смеркается.

  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница