Цахуры: прошлое и настоящее. Древние говорили: «Человек, который не знает историю своего народа, подобен тому, кто не знает своего отца»



страница9/20
Дата01.05.2016
Размер3.9 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

Рапорт ген.-м. Чиляева ген.-адъют. Воронцову о вторжении Хаджи-Мурада в Джаро-Белоканскую и Нухинскую провинции.

16 октября 1850 г.

С 30 сентября получал я беспрестанно с разных сторон сведения, что после праздника курбан-байрама (5, 6 и 7 октября) горцы намерены сделать в весьма значительных силах вторжение одновременно на разные пункты лезгинской кордонной линии, но что главное усилие обратят на пространство между кр. Закаталами и сел. Белоканы, будучи уверенным в сочувствии к ним джарцев и надеясь вполне на их содействие; хотя в джарцах и незаметно было еще волнения, но зная их предательство и ненависть к русскому правительству, я счел необходимым принять меры, сколько позволяли мои средства, к предупреждению покушений неприятеля на помянутом пространстве, где и самая местность обещает ему верный успех, не оставляя наблюдения за прочими пунктами.

Для прикрытия Мухахского ущелья расположена во временном Сувагильском форте одна рота 3-го бат. Ериванского карабинерного полка, кроме того выставлено 200 чел. милиции [599] из Елисуйского участка; 3 же роты помянутого бат. с 2 горными орудиями передвинуты от сел. Мамрух в кр. Закатлы. Подполк. кн. Чавчавадзе, находящемуся с 2 ротами, взводом крепостных ружей и 2 горными орудиями при сел. Ках, предписано немедленно по получении положительных сведений о направлении неприятельских скопищ против оконечности правого фланга Лезгинской линии требовать батальон из Шинского ущелья.

Наконец, по распоряжению моему 9 октября прибыл из укр. Бежаньян в кр. Закаталы 3-й бат. со взводом крепостных ружей гренадерского е. и. в. великого кн. Константина Николаевича полка при 2 горных орудиях. В Бежаньяны же отправлены из укр. Лагодех 2 роты 2 бат. Тифлисского егерского полка и взвод Кавказского стрелкового батальона. Слухи о намерении горцев спуститься на Линию и о приказании Шамиля быть в совершенной готовности к выступлению ежедневно подтверждались; но положительных известий, что они скопляются где-либо не было; напротив от 7 октября за № 535 ген.-м. кн. Орбелиани сообщил мне, что получаемые им сведения из Ириба не заключают ничего важного и неприятель в этой части Дагестана сборов не имеет, и что 6-го числа получено им письмо от Агаларбека 216 из Казикумуха, который уведомляет также, что неприятель не имеет сборов; но что Шамиль имеет намерение двинуть после бай-рама значительную партию на Казикумух.

Полученные 8 числа подполк. кн. Чавчавадзе через горные магалы сведения были также согласны с сообщенными ген.-м. кн. Орбелиани. Напротив, слухи из Анкратля были более тревожные.

Между тем в ночь с 10 на 11 октября получил я донесения елисуйского участкового заседателя, что партия до 1000 человек конных горцев спустилась внезапно к сел. Большой Сувагиль и оттуда направилась к сел. Кум.

Вследствие этого немедленно командирован мною из кр. Закатал по этому направлению с 3 ротами 3 бат. Ериванского карабинерного полка и 2 горными орудиями полк. кн. Багратион Мухранский, которому поручил я принять начальство над всеми войсками, на оконечности правого фланга Линии расположенными, и над жителями в военном отношении и действовать по обстоятельствам. 12 числа на рассвете получил я донесение кн. Багратиона Мухранского, кто конная партия, спустившаяся через сел. Кум, находится под начальством Хаджи-Мурада и Тамим Аги и что не останавливаясь там она [600] направилась к низменным селениям Елисуйского приставства. Зная предприимчивость Хаджи-Мурада, я, несмотря на тревожные известия, получаемые мною из Анкратля, оставив в Закаталах 3 слабые роты линейного бат., немедленно выступил на подкрепление кн. Мухранского с 3-м бат. гренадерского полка и 2 горными орудиями и направил к сел. Алмало 2 роты 5 бат. Тифлисского егерского полка, с второю сотнею грузинской дружины, 50 человек казаков и 40 всадников джаро-лезгинской милиции для преграждения неприятелю пути, если бы он двинулся по этому направлению.

Пройдя сел. Чебонколь, получил я из сел. Ках донесение подполк. кн. Чавчавадзе, что по первому известию о движении Хаджи-Мурада из Большого Сувагиля к Куму он в 11 часов ночи с 10 на 11 число выступил с вверенным ему войсками навстречу неприятелю, но полученные им известия, будто бы другие более значительные скопища направляются по Елисуйскому ущелью к сел. Ках, заставили его возвратиться на прежнюю позицию; известия эти оказались ложными, тем не менее они дали возможность неприятелю пройти беспрепятственно к р. Алазани и сжечь Бабаратминскую станцию. Вместе с тем кн. Чавчавадзе донес мне, что от Бабаратминской станции Хаджи-Мурад направляется вверх по Алазани и будто бы намерен проникнуть до сел. Муганло.

Это донесение, равно и полученные мною вновь сведения о намерении горцев двинуться в округ из Анкратля, заставили меня возвратиться с бат. и 2 орудиями в Закаталы, дабы присутствием войск предупредить волнения джарцев. Это возвращение войск заставило анкратльцев отложить свое намерение вторгнуться в Джаро-Белоканский округ.

Из последующих сведений о действиях Хаджи-Мурада оказалось, что от р. Алазани он направился к сел. Чалут Нухинского уезда, а оттуда 12 октября прошел по дороге мимо селений Зекзита, Гусейны, в Кашкачайское ущелье, из которого того же числа перевалились в сел. Елису и возвратился в горные магалы. Донося о сем в с, имею честь представить при сем в подлиннике рапорт ко мне полк. кн. Багратиона Мухранского от 14 октября № 32 и нухинского уездного начальника от 16 октября № 696; из этих донесений в. с. усмотреть изволите подробности о вреде, причиненном Хаджи-Мурадом набегом его в Нухинский уезд.

В заключение долгом считаю доложить в. с, что дерзость Хаджи-Мурада осталась слабо наказанною единственно через недостаток на вверенной мне линии кавалерии; в 4 сотнях казачьего № 12 полка, назначенных в состав лезгинского отряда, частью от продолжительного нахождения в горах, [601] частью от перевозки на казачьих лошадях провианта в горы во время летней экспедиции, а также от совершенного недостатка подножного корма лошади у многих казаков пали, и у большей части пришли в совершенное изнурение, так что я принужден был отправить их в полковую штаб-квартиру, и в Джаро-Белоканском округе осталось всего около 120 казаков № 12 полка, из числа которых находится при участковых заседателях 30 чел. для конвоирования их по

Из путевых заметок, веденных на Кавказе в 1860 году.

I.

От Тифлиса до Ириба.

17 июля я оставил Тифлис и выехал на почтовых на Царские Колодцы и Закаталы, с тем, чтобы оттуда пробраться во внутренний Дагестан, взглянуть на эту в высшей степени оригинально-дикую страну, еще так недавно бывшую театром упорной, фанатической борьбы. Весьма естественно, что, выезжая из Тифлиса, я не мог освободиться от некоторого вполне понятного беспокойства: я отправлялся в страну еще очень мало известную, в которой должен был встретить много затруднений. Главнейшие из них заключались в том, что я вовсе не знал языка страны и не имел своих лошадей, а должен был ими пользоваться от жителей. Правда, что в некоторой степени эти затруднения были мне облегчены обязательностью высшего начальства кавказской армии, которое снабдило меня открытыми листами и предписаниями на имя местных начальств Дагестана, чтобы мне было оказываемо всякого рода содействие. Это, конечно, значительно должно было облегчить, и действительно облегчило, мою поездку.

Вообще, справедливость требует сказать, что, во все время моего трехмесячного пребывания на Кавказе, при всех моих поездках по краю, я везде встречал в местных властях самое ревностное желание во всем сколь возможно более [120] облегчить мою поездку и доставить мне всевозможные удобства. Гостеприимство было самое радушное, так что, благодаря ему, я не встретил и половины тех лишений, какие надеялся встретить, выезжая из Тифлиса. Впрочем, в моем рассказе, мне неоднократно придется еще упоминать о радушии и гостеприимстве Кавказцев, а потому, не распространяясь здесь об этом предмете, перейду прямо к описанию моей поездки.

О переезде моем от Тифлиса до Новых Закатал не стоило бы много говорить: всякий, кому случалось ездить на почтовых по нашей громадной России, может себе легко составить понятие о том, каков был для меня этот переезд. Более, чем где либо в закавказском крае, переезд этот вполне напомнил мне Россию. Совершенно такие же станции, как и на обыкновенных наших трактах, такие же телеги, даже и ямщики не из местных жителей, а чисто русские, в поярковых шляпах и с всегдашней, докучливой для проезжающего просьбой — «на чаек». Одно разве что отличало этот путь от многих, хотя и не от всех пролегающих по России: это неисправность на нем почтовой части. Лучшим доказательством тому может служить то, что переезд от Тифлиса до Новых Закатал, всего в 180 верст, по казенной подорожной и при самом ревностном моем желании ехать сколь возможно быстрее, сделан был мною более чем в полуторы суток, при чем на некоторых станциях приходилось, волей-неволей, просиживать по четыре и даже по пяти часов. Правда и то, что, в то же время, на этом тракте происходило передвижение штаба кавказской гренадерской дивизии из Царских Колодцев в Тифлис, вследствие чего очень много почтовых лошадей было взято под переезд чинов этого штаба.

Но вот наконец, часу в третьем ночи, я добрался до Новых Закатал. Въехавши на форштат, окруженный, как и крепость, стеною, ямщик озадачил меня весьма естественным вопросом: куда ехать? Надо заметить, что в Закаталах нет никаких гостинниц; есть только какой-то немец, о котором мне говорили еще в Тифлисе и у которого можно иметь довольно сносный приют, а главное — кусок хорошего бифштекса. Но как зовут этого немца и где он живет, этого не могли мне сказать в Тифлисе, а тем более не мог узнать я об этом вслед за приездом своим [121] в Закаталы, так как на улицах, буквально говоря, не было и собаки. Конечно, у меня были бумаги к коменданту и к начальнику Закатальского округа; но я не решался беспокоить этих лиц в такой поздний час ночи, а потому предоставил себя вполне на волю ямщика, чтобы он вез меня куда-нибудь на частную квартиру. И вот началось странствование по форштату: мы подъезжали к нескольким домикам, стучали, вызывали хозяев и спрашивали, нет ли места для ночлега, но везде получали отказ; наконец, после долгих странствований, в одном домике какого-то женатого солдата, нас обрадовали ответом, что есть свободная комнатка, за которую довелось заплатить 75 коп. сер. в сутки. Но торговаться или спорить о дороговизне было не время, и я поспешил занять эту комнатку, а не более как через полчаса после того я уже спал крепким, мертвым сном, не обращая внимания на присутствие в этой же комнате множества всякого рода ползающих и скачущих насекомых, а равно и несмотря на то, что устроенная мною наскоро постель далеко не могла назваться покойною и мягкою.

На другой день первым моим делом было явиться к местным властям и, представив привезенные мною из штаба армии бумаги, объявить им, что я прошу их содействия для доставления мне средств проникнуть в Дагестан через Мухахское ущелье и Диндидах в верховья Самура, а оттуда через Сары-даг и Тлесерух в Гуниб, сделавшийся столь известным сдачею в нем Шамиля. Таков был на первый раз план моего путешествия. Путь этот был избран мною потому, что он давал мне возможность видеть снеговой Кавказский хребет в таком месте, где перевалы через него еще очень мало разработаны, и особенно же потому, что, следуя этим путем, я мог посетить весьма дикие и еще мало известные части внутреннего Дагестана, — части, куда весьма редко проникали даже войска наши.

Против ожидания, просьба моя о доставлении мне трех лошадей — для меня, находившегося при мне деньщика Кузьмы Николаева и под вьюк — а равно и о снабжении меня проводником, который бы знал места и мог служить переводчиком, не встретила ни малейшего затруднения, и все это было готово отправиться со мною в путь менее чем через сутки после моего прибытия в Новые Закаталы. По распоряжению [122] начальника Закатальского округа, ко мне были назначены штаб-ротмистр Ибрагим и двое рядовых из джаро-лезгинской милиции. Конвой этот должен был сопровождать меня до лежащего в верховьях Самура аула Куссур, где находился пост от той же милиции.

Но, в ожидании выезда из Закатал и среди сборов к предстоящей поездке, считаю нелишним сказать несколько слов о самом Закатальском округе.



Округ этот, занимая все пространство по левому берегу Алазани до главного Кавказского хребта, от пределов Телавского до границ Нухинского уезда, подчинен в военном отношении начальнику Верхнего Дагестана, а по внутреннему управлению находится в непосредственном подчинении наместника кавказского. Главное население его состоит из Лезгин, которые издавна уже спустились здесь с гор и заняли весь левый берег Алазани от Лагодех почти до самой Нухи, а также из Ислиноевцев — племени, составившегося из пленных Грузин, отведенных сюда Лезгинами из Грузии и принявших магометанство. Но, сделавшись правоверными лишь по принуждению или же в видах улучшения своей участи, Ислинои до сих пор еще сохранили воспоминание о том, что они некогда принадлежали христианству; многие оставались даже постоянно тайно верными ему и в настоящее время спешат принимать снова крещение. Они не утратили и свой родной язык — говорят все по грузински и никогда не пропускают случая, чтобы не высказать, что они вовсе не Лезгины, а Ислинои.

Благодаря в высшей степени плодородной почве, обилию и богатству растительности, население Закатальского округа живет весьма привольно и зажиточно. Земледелие, впрочем, здесь не в блистательном положении; но зато сильно развиты скотоводство, садоводство и особенно разведение тутовых дерев и шелковичного червя. Шелк составляет для здешних жителей весьма прибыльный предмет производства. Хорошие хозяева добывают его от двух до восьми пудов в год, что, при существующей в Закавказье цене на шелк — от 80 и даже до 120 руб. сер. за пуд — дает им весьма хороший доход; притом же, самая варка и размотка шелку дает прекрасный заработок и бедным жителям: они нанимаются обыкновенно для этой работы у более зажиточных хозяев и за [123] свой труд получают плату натурою, с каждых семи или восьми фунтов размотанного шелку по одному фунту. Несмотря, однако же, на все естественные условия, благоприятствующие в этом крае развитию шелководства, оно делает слабые успехи, и вообще закавказский шелк невысокого достоинства и преимущественно идет на производство разных материй, имеющих сбыт в самом крае. Конечно, развитию благосостояния и вообще промышлености между жителями Закатальского округа много препятствовала и близость его от театра военных действий, а вследствие того и постоянно угрожающая им опасность со стороны гор. Житель Алазанской долины, во время господства Шамиля в горах, должен был находиться постоянно настороже; даже для обработки ближайшего к его дому поля он не смел выходить без оружия. Нет никакого сомнения, что, с успокоением восточного Кавказа, должны увеличиться богатство и промышленость населения Алазанской долины. Даже и в настоящее время уже заметны начала этого благосостояния, особенно у Лезгин, которые постоянно отличаются своим трудолюбием; что же касается до Ислиноевцев, то они, сохранив вполне свой природный характер, остались и здесь столь же беспечными и ленивыми, какими встречаем вообще везде Грузин. Нет ничего удивительного, что эти два племени, несмотря на свое соседство и на постоянные близкие сношения между ними, никак не могут ужиться и сохраняют какую-то врожденную враждебность друг к другу. Лезгин серьезен, положителен, постоянно занят возможно лучшим — конечно, по своему — устройством своего быта; во всех своих делах, Лезгин как будто бы сознает, что он должен трудиться не только для себя, но и для своего потомства. Взгляните на дома Лезгин, на их сады: везде видно, что они заботятся о том, чтобы все это было прочно и долговечно. Эта поразительная черта их характера как-то не ладится с известною их воинственностью и с рассказами о постоянных их набегах на Закавказье. Из всех рассказов обыкновенно выводят то заключение, что Лезгины народ дикий, хищнический, живущий разбоем и грабежом. Но подобный вывод нам кажется несколько преувеличенным. Лезгины воинственны, это правда, что и вполне понятно, вследствие сурового характера природы их родины; но о них нельзя сказать, чтобы они были [124] войнолюбивы, подобно, например, Чеченцам и разным отраслям племени Адыге. Войнолюбивый и хищнический народ не станет так заботиться об устройстве своего благосостояния, как это делает Лезгин. Если же было время, что Лезгины были грозою всех равнин, окружающих их горы, то преимущественно потому, что они действовали или по воле разных ханов, успевавших подчинять себе даже многие вольные общества, или же по внушению религиозного фанатизма, возбуждаемого в них разными честолюбцами. Вообще Лезгины, сколько нам кажется, имеют много сходства с Швейцарцами и Тирольцами средних веков, которые всегда были воинственны, потому что закаливались в борьбе с окружающею их природою, нанимались, подобно Лезгинам, на службу в войсках иностранных держав, потому что находили на родине недостаток в средствах продовольствия, но вовсе не отличались хищничеством и завоевательными стремлениями. Лезгин, как вообще всякий горный житель, более всего привязан к своей родине, почему мы и видим, что хотя Лезгины и очень часто спускались со своих диких и суровых гор для набегов на Грузию, однако же нигде в ней не утвердились. Выселение их в Алазанскую долину можно объяснить тем, что, по всей вероятности, в горах оказался уже слишком большой избыток населения, превзошедший местные средства довольствия. Но и здесь эти переселенцы, известные вообще под названием джарских Лезгин, нисколько не изменили своего характера и образа жизни и сохраняли, несмотря даже на присутствие наших войск на бывшей Лезгинской линии, постоянные сношения со своими соотечественниками, жившими за снеговым хребтом. Этим и объясняется, почему, во время нашей борьбы с Шамилем, партии качохов, или удальцов-разбойников, составлявших исключение из общей массы населения, весьма часто проникали в долину Алазани, грабили и жгли целые деревни и совершенно безнаказанно возвращались обратно за главный хребет. Только уже с 1847 года, когда на Лезгинской линии были образованы партизанские отряды, только тогда нападения качохов стали повторяться реже и сделались менее опасными для жителей долины. О партизанских отрядах мы еще скажем несколько слов, впоследствии, теперь же, в заключении нашей беглой характеристики лезгинского племени, скажем только, что Лезгины далеко не могут [125] назваться хищническим народом и что если временно они делались таким, то единственно вследствие разных внешних побуждений и обстоятельств. Лучшим доказательством тому служит спокойствие, какое водворилось в Дагестане со времени пленения Шамиля: в этом крае, еще столь недавно так сильно взволнованном, почти не слышно ни о каких разбоях; население его вполне предалось мирным занятиям и толпами отправляется на заработки в Закавказье, где вообще Лезгины считаются самыми лучшими, смышлеными и усердными работниками.

Что касается до Грузин вообще, то, по своему характеру, они представляют совершенную противоположность с Лезгинами. Грузин беспечен в высшей степени; для него нет мысли о завтрашнем дне; дайте ему вина, да пусть над его ухом звучит однообразно монотонная зурна, — и он счастлив, забудет все на свете. Эта беспечность Грузин вполне отразилась во всей их жизни. Взгляните на их дома, на их хозяйство: все сделано как-нибудь, на живую нитку, лишь бы только было. В доме Грузина вы не встретите многого, что вполне необходимо в каждом мало-мальски порядочном хозяйстве, но зато почти у каждого, даже самого беднейшего Грузина, найдете щегольской наряд, в котором он красуется в праздничные дни. Вы увидите, что Грузин иногда и будет работать усидчиво, трудиться в поте лица, но для чего это? для того лишь, чтобы заработать что-нибудь и вслед затем спустить заработанные деньги в веселой компании, на пирушке.

Замечательно, что Грузины в своем характере и в своей одежде представляют очень много сходства с Поляками: тот же веселый, разгульный, беспечный характер, та же храбрость и отвага и, наконец, те же откидные рукава, встречаемые как в старинном польском костюме, так и в грузинском. Конечно, из этого отнюдь нельзя выводить ннкаких сближений между двумя нациями, но все-таки, кажется, не безынтересно было бы исследовать, откуда и когда заимствован народный костюм Закавказцев и Поляков и не есть ли самый покрой народного костюма, по крайней мере отчасти, выражение характера народного.

Хотя Закатальский округ давно уже находится в нашем управлении, но нравы его жителей, по-прежнему, остаются [126] в своей первобытной простоте и дикости. Так, например, до сих пор еще между Джаро-Лезгинами сильно развито воровство и в общественном мнении не только не считается пороком, но даже чем-то если не вроде добродетели, то, по крайней мере, очень похвального поступка. Вообще порок этот развит не только между одними Лезгинами, но почти между всеми кавказскими племенами, не только живущими в горах, но и населяющими равнины и издавна уже подчиненными гражданскому порядку. Так, например, воровство вовсе не считается пороком, а, напротив, некоторого рода удальством, между мингрельскими и имеретинскими дворянскими и княжескими родами. Но особенно сильно оно укоренилось в Чечне, и здесь-то, в последнее время, делаемы были разные попытки для искоренения между Чеченцами этого порока. С этою целью было предложено несколько различных мер. Не вдаваясь в подробности всех предложений, не можем, однако, не заметить, что многие из них чрезвычайно оригинальны. Так одни советовали за каждое воровство подвергать виновного телесному наказанию, надеясь, что столь сильным средством можно будет наиболее подействовать на самолюбие Чеченцев, у которых, как у народа вполне свободного, никогда не существовало телесного наказания; другие предлагали завести особые клейма или свидетельства на всякого рода принадлежащую горцу скотину, с тем, чтобы всегда можно было по этим данным поверить, когда и откуда приобретена она; наконец, было мнение, чтобы всех уличенных в воровстве выселять в особые аулы, где подвергать их самому строгому надзору, назначая к ним старшин из людей честных и не выпуская их никуда из аула без особого на то разрешения, — одним словом, завести в горах что-то в роде штрафных колонн. Последнее мнение, сколько известно, обратило на себя особенное внимание начальства Терской области, и, основываясь на нем, в виде опыта, заведены даже два подобные порочные, или штрафные аула: один, если не ошибаемся, в Военно-Осетинском (ныне Владикавказском), а другой в Аргунском или Чеченском округе.

Предметы, наиболее соблазняющие всякого горца и побуждающие его к воровству, это — разного рода домашний скот и лошади. Между Джаро-Лезгинами чрезвычайно развита также кража невест. Несмотря на всю кажущуюся дикость этого [127] кавказского племени, очень часто оказывается, что и сердца этих дикарей волнуются теми же страстями и побуждениями, которые шевелят и сердца, прикрытые разного рода фраками и корсетами нашей образованной Европы. И здесь, на скатах снегового хребта, точно так же, как и на равнинах сантиментальной Германии, молодые люди влюбляются в молодых девушек, пользуются их взаимностью, но весьма часто их чувства не одобряются родителями, которые, по обыкновению, имеют свои особые виды при допущении своих детей в брачные союзы. И здесь, точно так же, как в Европе, молодое поколение живет по преимуществу сердцем, а почтенные родители, не увлекаясь сердечными побуждениями и часто вовсе забывая свою собственную молодость, руководятся лишь внушениями рассудка; молодое поколение считает, что для счастья нужно иметь только сердце, которое бы сошлось дружественно и билось одинаково с другим сердцем, а осторожные родители полагают, что этого еще недостаточно для полного счастья их детей, а что важнее всего необходимы деньги, да стада баранов, да дом с участком земли, да и много тому подобных безделиц. Вследствие такого резкого различия во взглядах, родители весьма часто отказывают жениху небогатому, не обращая внимания на то, что он силен и богат своею любовью; жених же, в подобном случае, обыкновенно кончает тем, что похищает свою возлюбленную и увозит ее.

До сих пор все делается тем же порядком, как и в Европе; но с минуты похищения молодой красавицы в горах дело принимает совершенно особый ход и характер. В Европе сейчас же начинают кричать о бесчестии, нанесенном всему роду похищенной красавицы, стараются отыскать похитителя с тем, чтобы кровью его смыть семейный позор. Горец же, у которого похитили дочь, действует гораздо хладнокровнее: он на первом плане видит лишь покражу и старается отыскать потерянное. Вследствие того он немедленно подает объявление местному начальству и просит, чтобы оно отыскало виновных; начальство отыскивает их и возвращает похищенную девушку по принадлежности родителям, иногда через несколько недель и даже месяцев после ее похищения. Тем дело и кончается; о бесчестии нет и помина, и девушка, находившаяся в бегах, возвращается под родительский кров так, как будто бы ничего и не было с нею.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница