Братья александр и павел сведомские



Скачать 218.23 Kb.
Дата05.05.2016
Размер218.23 Kb.
БРАТЬЯ АЛЕКСАНДР И ПАВЕЛ СВЕДОМСКИЕ

Трудно себе представить двух родных братьев, так не похожих одни на другого и по внешности, и по складу характеров, и в то же время так тесно связанных между собою неразрывными узами крепкой любви и товарищеской дружбы, какими были Александр и Павел Сведомские.

Старший Александр — высокий и стройный, прозванный родным братом «Бароном» за множество «фантазий», заставлявших его неожи­данно бросать палитру и кисти и что-то изобретать в области механики и фотографии. Младший Павел — коренастый, низкорослый, плотно сложенный, с красивым лицом, слегка обезображенным натуральной оспой, и слегка горбатым носом, отдаленно напоминающим клюв по­пугая. За это сходство Барон «ал ему кличку — «Попа» и «Попочка». Эти клички крепко прилипли к братьям и в домашнем, семейном кругу и среди близких друзей — собратьев по искусству. «Джойя» по-италь­янски— радость, или попросту «Джойка» так звал Павел Александро­вич своего брата, когда говорил о нем или хотел окликнуть.

Связали их на всю жизнь и детство, проведенное в деревенской глуши Пермской губернии, и увлечение искусством в юношеские и зре­лые годы. Трудно решить, что больше.

Вспоминая свою молодость, Павел Александрович рассказывал: «Маменька наша рано овдовела, и до ее вторичного замужества мы жили на Михайловском заводе, в лесной глуши Пермской губернии.

Имение по тем временам и местам было небольшое — всего 14000 десятин земли, поросшей еловым лесом на болотистом грунте. В наших краях помещики владели многими тысячами и сотнями тысяч десятин хорошей земли.

От судоходной реки Камы отделяли наше имение 30 верст. Дорога была проложен? по настилу из фашинника, и экипаж, запряженный

тройкой, едва тащился, то и дело подпрыгивая, точно ехали мы по клавишам фортепиано.

Ближайший город Сарапул лежал на правом берегу Камы в Вят­ской губернии, куда переезжали на большом пароме, вмещавшем нашу тройку и еще несколько крестьянских телег. Соседи нам не завидо­вали — имение считалось бездоходным. Лес на таком расстоянии от сплавной реки не представлял никакой ценности. Капитаны пароходов забирали у помещиков дрова из того леса, что рос на самом берегу. Пахотной земли было мало, и по нашему климату рожь родилась плохо. Лучше шел лен, который сеяли по свежей гари, и на земле, покрытой густым слоем золы от пожарищ.

Пожары случались часто – охотники не слишком церемонились и не всегда тушили и затаптывали разведенные костры. Случались и умыш­ленные поджоги.

Усадьба наша стояла на пригорке. Дом был простой, деревянный, с мезонином, в одной из комнат которого была наша детская, а когда подросли – мы с Джойкой заняли весь мезонин.

Недалеко от дома протекала лесная речка, запруда которой образо­вала широкое и длинное озеро, клином втыкавшееся в густой, дрему­чий лес. На запруде стоял небольшой винокуренный завод, только теперь начинающий приносить нам небольшой доход.

Об искусстве мы, дети, никакого понятия не имели, но, как все малыши, рисовали в тетрадях карандашом все, что взбредет в голову.

Перед праздниками маменька ездила за разными покупками в Са­рапул, и когда мы подросли немного – брала нас с собой. В городе было несколько лавок, где продавали всякую снедь, но нас, детей, больше привлекала одна - самая большая, в которой можно было ку­пить решительно все, что нужно в деревенском помещичьем хозяйстве — начиная с дегтя, гвоздей и веревок н кончая книгами, материями и разными дамскими модами, специально выписываемыми хозяином из Москвы и Питера.

Тут маменьку встречали с низкими поклонами приказчики, подруч­ные мальчишки и сам хозяин — почтенный, б\агообрааный старик с длинной седой бородой. Маменька усаживалась в мягкое кресло и на­чинала по списку основательно заказывать, что надо из съестного и хозяйственного, а потом выбирать материю на платья, отделки к ним. шляпы и пестрые платки и шали на подарки домашней прислуге. Заня­тие это продолжалось часами.

Предоставленные надолго самим себе, мы с Бароном не скучали. Грызли подаренные хозяином мятные пряники с генералами в трех уголках, сидевшими верхом на конях, или свернувшуюся колечком стер­лядь и внимательно рассматривали развешенный на стенках и разло­женный по прилавкам разнообразный товар

Наше внимание привлекали висящие на стенах картины — цвет­ные олеографии. Заглядывались на книжки с картинками для детей, но больше всего восхищали продолговатые, желтые, плоские коробочки разной величины с акварельными красками в плиточках и с мягкими кисточками в оправе из гусиных перьев.

Особенно пленительными казались две круглые белые тарелочки для натирания красок, украшавшие каждый ящик. Иметь такое сокро­вище было нашей детской мечтой, но сколько раз ни просили купить их для нас свою маменьку – каждый раз получали отказ. Занятие художеством маменька считала пустяковым делом, недостойным дворян­ских детей

В имении нашем, как мы узнали гораздо позже, когда выросли, предполагалось присутствие железной руды, и еще отец наш подумывал об ее разработке, а маменька хотела сделать из нас горных инженеров. Пока что мы росли, как растут все дети нашего круга — то есть немно­го учились читать, писать и молиться, а большую часть дня — играли и шалили.

Как мы ни упрашивали маменьку подарить нам краски – она была непреклонна, каждый раз отказывала и вместо красок дарила какие-нибудь игрушки и конфеты. Покупаемые ею для нас детские книжки с цветными картинками еще сильнее дразнили детское воображение. Бес-искуситель был силен, и кончилось тем, что в одну из таких пред­праздничных поездок за покупками в Сарапул, пока маменьку окру­жали приказчики и хозяин, мы с Джойкой стянули с прилавка ма­ленькую коробку с акварельными красками. Выбрали нарочно по­меньше, чтобы уместилась в кармане.

Первые дни тщательно скрывали от всех наше сокровище, только тайком любовались, потом не вытерпели, достали кружку с водой и на­чали мазать все, что подвернется под руку. Кисточек в коробочке ока­залось две, и мы, взявши каждый по книжке, стали сперва раскра­шивать картинки, потом сами творить — кто во что горазд. Это нас и погубило. В детской появились не одни только рисунки карандашом, но и акварели.

Первой заметила их нянька и доложила маменьке, приказавшей привести нас на суд и расправу. Попробовали мы запираться, но улики: наши «шедевры» и коробочка с злополучными красками, найденная няней, как мы ее ни прятали – были налицо. Пришлось волей-неволей сознаться, выслушать строгий выговор в суровый приговор: отвезти нам самим, без сопровождения старших, украденные краски в Сарапул и отдать их с рук на руки самому хозяину.

Запряжена была в плетенный казанский тарантас тройка, кучеру был дан наказ, куда нас доставить, и мы покатили. Ехали густым ель­ником, подпрыгивали на фашинном настиле, и оба всю дорогу — все тридцать верст — ревели. Страшно и стыдно было сознаться перед хозяином в совершенном преступлении — маменька основательно «проч­ла нам мораль».

В лавке нас встретили знакомые приказчики и сам старый хозяин.

— Здравствуйте, детки, а что же это ваша маменька к нам не по жаловала – аль захворала? Избави господи!

Вместо ответа мы протянули соблазнившую нас коробочку красок:

— Вот, возьмите,— могли только сказать оба разом.

Старик не понял сперва в чем дело, потом сообразил и стал нас успокаивать словами:

— Да что вы, детки, на что мне она, оставьте себе - поиграете. Да
зачем вы взяли эту — самую худшую? Постойте, я сам вам выберу
каждому, получше.

Засуетился, что-то сказал приказчику, вынул из ящика две самые большие коробки, о которых мы и мечтать не могли, прибавил еще каждому по альбому для рисования и коробке цветных карандашей и подал нам со словами:

— Вот, возьмите от меня в подарок, да, кстати, и эти кулечки со
сладостями прихватите и маменьке от меня низко кланяйтесь, скажите,
что напрасно изволили беспокоиться и вас одних в такую даль из-за
такого пустяка посылать.

Домой мы возвращались, как триумфаторы, по той же дороге, по которой ехали со слезами и ревом. Каждый из нас прижимал к сердцу подаренную ему коробку акварельных красок и сосал леденец из своего кулька. С тех пор на пачканные красками бумаги маменька стала смот­реть спокойно».

Братья подросли, мать отвезла их в Петербург, где отдала в учение в Горный институт, рассчитывая на то, что со временем свои инженеры с большим рвением, чем наемные специалисты, примутся за поиски железной руды в имении, и бездоходное в настоящее время, в будущем с их помощью оно превратится в «золотое дно».

Надеждам ее не суждено было осуществиться. Года через два после поступления братьев Сведомских в Горный институт она вышла вто­рично замуж за образованного земского врача Ф. В. Семенова. Желая усовершенствоваться в своей науке, он легко убедил жену, что за гра­ницей, особенно в Германии, специальные учебные заведения постав­лены лучше, чем в России, и вскоре после свадьбы они всей семьей вы­ехали в Дюссельдорф.

Про свои летние забавы в имении перед отъездом за границу с особым удовольствием рассказывали оба брата:

«В Горном институте нам попалась книжка «Пиротехника», мы повыписывали из нее различные рецепты, накупили материалы, а когда приехали к себе на завод, начали пробовать делать «римские свечи», «бураки со швермерами», колеса, мельницы, жаворонков и ракеты. Ну, свечи, и «бураки» у нас выходили, колеса и мельницы вертелись, жа­воронки взлетали высоко, а вот с ракетами пришлось долго повозиться, пока не научились набивать их как следует. Вначале – то не полетят, то разорвутся на месте. Потом всему научились и ко дню маменькиных именин затеяли приготовить грандиозный, невиданный в наших краях фейерверк. Перед крыльцом нашего дома была большая, круглая, утоп­танная площадка. Мы с Бароном еще лучше ее выгладили и решили пустить, в заключение фейерверка, четыре парохода. Должны они были ходить по кругу, один за другим, и непрерывно салютовать из малень­ких пушек. Для большего эффекта на мачтах поставили паруса, осве­щать которые должны были разноцветные бенгальские огни

День именин приближался, все уже у нас было готово, оставалось закончить только несколько «бураков». Барон сидел на табуретке и за­кладывал «швермера» в самый большой бурак, а я прилаживал фи­тили — «стопины» к пароходам, как вдруг зашел посмотреть, что мы делаем, наш двоюродный брат, страстный охотник, всегда ходивший в высоких сапогах, выше колен. Увидел на полу ступку с недотолченным порохом и, не вынимая изо рта тлеющую папиросу, взял ступку и пестик, сел на подоконник открытого окна и стал толочь. Мы успели ему только крикнуть:

— Что ты делаешь? — Как вдруг раздался взрыв, ступка и пестик полетели на пол. В окне мелькнула пара длинных ног в высоких ботфортах. Да и койка с табуретом, на котором сидел, и с бураком в руках куба­рем выкатился вниз по лестнице, а я — не помню как очутился на

Дым валит из окон мезонина, пальба ракет — мы схватили ведра с водой, бросились наверх тушить и остолбенели: все горит, все стре­ляет, а чаша гордость пароходы — подлецы — так и ходят, так и ходят по кругу, и стреляют, и стреляют из пушек. Сбежались люди, огонь потушили, пропали только все наши труды. Хватились двоюродного брата, под окном его не нашли, а минут через десять он прибежал со словами:

— Вот маменька сердится, что я себе волосы и брови спалил, а мне ничего не сделалось.

Сказал, да как свалился, завыл и стал кататься по земле. Оказа­лось, что кожаные ботфорты на ногах совсем сгорели и только обуглен­ные, неизвестно как, держались. Потом несколько месяцев лежал в больнице, думали, что придется отнять ноги, да как-то обошлось благополучно. Вскоре после этого мы уехали в Германию».

Так рассказывал Павел, а позже рассказывал Александр: «В Гер­мании мы поселились в Дюссельдорфе. Отчим водил нас по музеям, потом мы одни шатались целыми днями по улицам. В то время жизнь в этом городе была скучная, как говорят — «патриархальная». Немцы рано начинали рабочий день и рано ложились спать. Наша улица слабо освещалась газовыми фонарями, а когда были лунные ночи, их из-за экономии тушили. Луна не всегда оправдывала свое назначение. Случа­лось — заволакивали ее тучи, и тогда становилось совсем темно. Рано ложиться спать не хотелось, чем заняться — не знали, вот и придумали себе развлечение, а немцам сюрприз. Купили в охотничьем магазине немного пороху и пистонов, достали у маменьки стальные вязальные спицы, нашлись и пустые бутылки. Насыпали в одну из них горсть пороху, сквозь пробку продели длинную спицу, на конец которой, до­ходящий до дна, налепили мятым хлебом пистон, а чтобы при падении обязательно ударилась носом — нарезали полосы газет — длинный хвост – приклеили его снизу бутылки. Дождались полночи, открыли форточку, посмотрели направо и налево - «шуцмана» и прохожих нет никого,— взяли и выкинули на улицу наш снаряд, а форточку и внут­ренние ставни моментально закрыли. Жили мы на третьем этаже, хвост у бутылки был пышный, падала она медленно, и видели мы сквозь щели в ставнях, к полному своему удовольствию, как стукнулась она иглой о землю. Раздался, натурально, взрыв — бутылка разлетелась в мелкие куски. Сквозь выпиленные сердца в деревянных ставнях ви­дели, как выбегали на улицу перепуганные соседи, как откуда-то при­бежал запыхавшийся шуцман и смотрел в недоумении на все дома и крыши, на наши окна, но форточка и ставни были закрыты, лампу мы потушили заранее — улик никаких не было.

Такое развлечение повторили, так же благополучно, еще раз, спустя немного времени, а на третий раз попались: кто-то случайно заметил, как полетела бутылка из нашего окна, и указал на него полиции. Ма­меньке предложили уплатить за наше озорство штраф и выехать из этого квартала».

Рассказывал про юношеские проделки уже немолодой художник и, видимо, наслаждался, переживая в воспоминаниях молодости с ее без­рассудством и удальством.

В Германии братья Сведомские не только озорничали, но и учи­лись. Хорошо освоились с немецким языком. Хождение по музеям, окружавшая их атмосфера архитектурной старины, бережно сохраняемой в городах, маленьких местечках и деревнях, оказали незаметно сильное влияние на развитие подсознательного детского влечения к искусству.

Вместо горного института оба брата одновременно поступили в Дюссельдорфскую академию художеств, славившуюся в то время сво­ими профессорами, и с увлечением занялись рисованием и живописью. Было как раз время расцвета славы Макарта с пышной декоратив­ностью нагроможденных в картине различных аксессуаров, с букетами из засохших стеблях цветов и листьев, получивших название «макар

товских букетов», долгое время составлявших обязательное украшение дамских гостиных и будуаров.

Тем временем отчим их для своих занятий по медицине должен был переехать со всей семьей в Мюнхен. Здесь оба брата, что назы­вается, с головой окунулись в искусство. Старая и новая пинакотеки, множество магазинов художественных принадлежностей, устраивавших периодические и постоянные выставки, академическая выставка и международная в С1а5-Ра!аз1— все это было так ново, так полно сильных впечатлений от самых разнообразных направлений в искус­стве... В Мюнхене Сведомские пробыли недолго и переехали в г. Кае* сель. Там некоторое время работали в местной Академии художеств, потом поступили в частную мастерскую знаменитого художника Мункаччи. Увидев их первые этюды и оценив юношеское увлечение искус­ством, уже немолодой художник охотно принял в свою мастерскую обоих братьев, сохранивших об учителе и его преподавании светлую память до конца жизни.

Мать и отчим уехали в Россию, а уже совершеннолетние Алек­сандр и Павел Сведомские остались за границей и предприняли путе­шествие по Европе. Через Париж, где они задержались недолго, по­ехали в Италию — в Венецию, Милан, Флоренцию, Рим и Неаполь. Посетили множество мелких городов и местечек, не столько с целью их археологического изучения, сколько с целью поисков красоты, и на­всегда обосновались в Риме, климат которого и в летнее и в зимнее время мягок, а старина и колоритная современность давали художникам того времени неисчерпаемые темы для их воплощения в картинах и статуях.

Мать и отчим братьев Сведомских долгое время жили в Мюнхене, где у них родился сын Анатолий Федорович Семенов — филолог, вос­питанный в Германии — диаметральная противоположность своим свод­ным братьям, «человек в футляре», сказали бы в наше время. Смерть матери заставила Александра и Павла вернуться на краткое время в Россию, в свое родовое имение, для вступления в права наследства и устройства денежных дел. Оставаться на севере им не хотелось. Чи­новный Питер и купеческая Москва не привлекали. Туман и морозы пугали, а яркое солнце Италии, синее небо и живой общительный нрав итальянцев тянули поскорее вернуться в мастерскую на V\а Маг-(]иИа, недалеко от р<агга сН Зрадпа, с крошечной каменной баркой фонтана Вегтш и высокой лестницей, ведущей к церкви "ПишЧа йе! МопН; у подножия этой лестницы, на р!агга Ш Зрацпа. располагались живописными группами римские погонщики ослов, дети и крестьяне из близкого к Риму маленького городка Альбано — профессиональные на­турщики, одетые в традиционные итальянские костюмы времен Алек­сандра Иванова и Карла Брюллова. Красочным фоном этих живопис товских букетов», долгое время составлявших обязательное украшение дамских гостиных и будуаров.

Тем временем отчим их для своих занятий по медицине должен был переехать со всей семьей в Мюнхен. Здесь оба брата, что назы­вается, с головой окунулись в искусство. Старая и новая пинакотеки, множество магазинов художественных принадлежностей, устраивавших периодические и постоянные выставки, академическая выставка и международная в С!а5-Ра!аз1— все это было так ново, так полно сильных впечатлений от самых разнообразных направлений в искус­стве... В Мюнхене Сведомские пробыли недолго и переехали в г. Кае* сель. Там некоторое время работали в местной Академии художеств, потом поступили в частную мастерскую знаменитого художника Мун-каччи. Увидев их первые этюды и оценив юношеское увлечение искус­ством, уже немолодой художник охотно принял в свою мастерскую обоих братьев, сохранивших об учителе и его преподавании светлую память до конца жизни.

Мать и отчим уехали в Россию, а уже совершеннолетние Алек­сандр и Павел Сведомские остались за границей и предприняли путе­шествие по Европе. Через Париж, где они задержались недолго, по­ехали в Италию — в Венецию, Милан, Флоренцию, Рим и Неаполь. Посетили множество мелких городов и местечек, не столько с целью их археологического изучения, сколько с целью поисков красоты, и на­всегда обосновались в Риме, климат которого и в летнее и в зимнее время мягок, а старина и колоритная современность давали художникам того времени неисчерпаемые темы для их воплощения в картинах и статуях.

Мать и отчим братьев Сведомских долгое время жили в Мюнхене, где у них родился сын Анатолий Федорович Семенов — филолог, вос­питанный в Германии — диаметральная противоположность своим свод­ным братьям, «человек в футляре», сказали бы в наше время. Смерть матери заставила Александра и Павла вернуться на краткое время в Россию, в свое родовое имение, для вступления в права наследства и устройства денежных дел. Оставаться на севере им не хотелось. Чи­новный Питер и купеческая Москва не привлекали. Туман и морозы пугали, а яркое солнце Италии, синее небо и живой общительный нрав итальянцев тянули поскорее вернуться в мастерскую на У1Э Маг-(]иИа, недалеко от р'ахга (И Зрадпа, с крошечной каменной баркой фонтана Вегшш и высокой лестницей, ведущей к церкви ТНпЙа <1е1 Моп!]; у подножия этой лестницы, на р!агга ей Зрацпа, располагались живописными группами римские погонщики ослов, дети и крестьяне из близкого к Риму маленького городка Альбано — профессиональные на­турщики, одетые в традиционные итальянские костюмы времен Алек­сандра Иванова и Карла Брюллова. Красочным фоном этих живописных групп служили разнообразные цветы, которые целыми корзинами выставлялись на ступенях лестницы. Их продавали красивые, молодые, черноволосые и старые, седые типичные римлянки.

Закончив в России все необходимые формальности с получением на­следства и вводом во владения, братья Сведомские выдали доверен­ность на управление имением и винокуренным заводом своему двою­родному брату Павлу Ивановичу Панькову и покатили обратно в Ита­лию. Только на два-три летних месяца приезжали они, почти ежегодно, на родину, все же остальное время работали в Риме,

Рим, больше чем какой-нибудь другой город в Италии, привлекал к себе на постоянное жительство иностранцев. Пытливый ум на­ходил здесь богатую пищу для деятельности, начиная с доисторической эпохи, вплоть до цивилизации наших дней, а праздный — те развле­чения, которые светский или денежный человек находит во всякой сто­лице.

Только еще начавшие расширяться в 70-х годах прошлого столетия раскопки на Форуме и Палатине, богатые «антиками» государственные папские музеи и частные коллекции, многочисленные храмы с значи­тельными остатками древних мозаик и колонны, собор св. Петра, Сик­стинская Капелла, станцы Рафаэля — свидетели пышного расцвета итальянского искусства эпохи Возрождения — все это, в тон или иной форме и степени, способствовало развитию таланта и вкуса поселявше­гося в Риме художника. Писал ли он сцены из античной жизни, как Семирадскнй. Бакалович и многие другие — подлинные аксессуары были к его услугам, а колорит в стране, где «правит природой» Апол­лон, проносящийся на огненной колеснице, запряженной четверней не­укротимых коней, по ярколазурному небу, не мог не отразиться на палитре даже только начинающего писать художника.

Но не только античный мир питал воображение художников, приез­жавших ежегодно со всего света работать и доучиваться в «вечный го­род Рим». К их услугам было множество натурщиков и натурщиц, пози­ровавших в студиях и на открытом воздухе в живописных костюмах, давно вышедших из обихода современных итальянцев, или же в нату­ральном виде за гроши, скоро н бескорыстно становившихся друзьями художников.

День напряженной творческой работы заканчивался чаще всего в классическом саНе Сгесо, видавшем в своих залах, закопченных ды­мом дешевых итальянских сигар, многих знаменитостей литературного и художественного мира, из наших соотечественников — Н. В. Гоголя, А. А. Иванова, Карла Брюллова и многих других. Во время переезда на жительство в Рим братьев Сведомских этот классический клуб «земляков» различных национальностей еще доживал последние дни своей некогда громкой славы.

Новая жизнь города, освобожденного Гарибальди от папского владычества, вместе с новыми кварталами огромных домов и трамваями, вытесняла традиции 40-х годов, и отделанное с показной роскошью саНг Ага<|П() на р1агга Уепег!а, напротив дворца того же имени, где помешалось французское посольство, заполнилось скоро клиентами саНе Сгесо, превратившеюся в своего рода музейную или священную реликвию, куда не более одного раза заглядывали приезжие иностран­цы, чтобы выпить чашку кофе или кружку пива за тем самым столом, за которым «во время око» пировал какой-нибудь их знаменитый сооте­чественник.

«Все течет — все меняется»

В праздничные дни, чаще всего весной, римские художники ездили куда-нибудь за город, где пировали в какой-нибудь огромной гаКопа. Блюдо дымящихся макарон, политых обильно томатным соусом и посы­панных острым, сухим сыром — пармезаном, оплетенные соломой, круг­лые (без вдавленного дна) бутылки красного «Кьянти», всегда кисло­ватого и терпкого, или сладковатого и слегка игристого белого вина «Орвиетто» — составляли весь «пир», а солнце, тепло весеннего воз­духа, журчанье мандолины и звонкие пески развеселившихся итальян­цев дополняли легкое физическое опьянение опьянением красотой окру­жающей природы.

Такие «вылеты», как говорят немцы, были необходимы и молодости, полной надежд на светлое, славное будущее, и старикам-художникам, уже испытавшим на себе все превратности судьбы и недолговечность прижизненных успехов и славы.

Праздничные выезды за город в «кампанью» служили для братьев Сведомских не только развлечением, но давали материал и темы для новых эскизов и работ. Каждый из них захватывал с собой альбом и ящик с красками и привозил домой в мастерскую несколько наброс­ков и этюдов, сделанных в ожидании длинных и скользких, как змеи, макарон.

Молодые, бодрые, талантливые, искренне и горячо увлеченные ис­кусством, хорошие товарищи, братья Сведомские очень скоро освоились с римской жизнью и подружились со многими итальянскими, русскими и иностранными художниками, жившими в Риме много лет или посе­лившимися в нем навсегда.

Мастерская на ч~\а МагциНз № 5 служила им одновременно кварти­рой, и многие бездомные художники находили у ее хозяев приют и де­ликатную материальную помощь в трудную минуту жизни.

Работали оба усердно, особенно Павел Александрович. Старший — Александр – пейзажист постоянно чем-нибудь увлекался и отвлекался от работы в студии; либо бродил по лавкам старьевщиков в поисках старинного художественного хлама, либо сидел дома н что-то мастерил, по несколько дней сряду, а потом забрасывал. Однажды, к изумлению брата и всех знакомых, притащил купленный где-то, как лом металла, пулемет Армстронга — первый появившийся в Европе. Долго с ним возился, целыми часами разбирал, чистил и собирал, но попробовать, конечно, не мог: пулеметные ленты с патронами в хламе старьевщиков, торгующих металлом, не попадались и не могли попасться. Собранный, вычищенный пулемет некоторое время стоял в мастерской, вызывая недоумение посетителей и, в конце концов, снова вернулся к другому старьевщику.

Павел Александрович подсмеивался над чудачествами старшего брата и работал.

Вот как в свое время описал мастерскую братьев Сведомских в Риме. Талантливый журналист В. П. Кигн (Дедлов), печатавший свои рас» сказы и очерки в гайдебуровскон «Неделе».

«Их квартира помещалась в 1886 году» как ныне, в тихом переулке Маргутта. В самом углу Маргутты, делающем прямоугольное колено, мы нашли дверку в каменной стене* без звонка и замка, отворявшуюся толчком руки. За дверкой — узкий коридор, выведший нас на крошеч­ный, поросший травой дворик. Впереди от дворика подымался боль­шой холм в рощах, а над холмом — дело было ночью — синее звездное небо. В левом углу нашлась каменная л'есенка о двенадцати ступенях. По ней мы поднялись к новому коридору, между стеной дома н обры­вом холма, увитым плющом и розами. Тут мы постучали тяжелой же­лезной щеколдой, новая дверь отворилась, н мы очутились в мастер­ской н вместе с тем квартире Сведомских.

Уже самый вход обещал нечто фантастическое своими коридорами, двориками, нигде, кроме Рима, невиданными дрянными дверьми, не­ожиданно открывавшими прекрасные картинки неба, апельсиновых садов, холмов и стен, украшенных плющом, розами и просушиваемым после стирки бельем. Мастерская оказалась еще необычайнее, с ее фан­тастическим убранством и фантастическим существованием ее хозяев. Это были две громадные комнаты, вроде какой-нибудь танцевальной залы порядочного губернского клуба. В то же время мастерская похо­дила н на оранжерею, потому что одна стена и потолок были сплошь стеклянные, на окнах и под потолком висят полотняные занавеси для урегулирования света. Это 'настоящие паруса, а веревки, которыми их отдергивают и задергивают—целые снасти.

Не знаю, из чего сделаны стены фантастического здания, но, как видно, из чего-то промокаемого: во многих местах сырые пятна и по­токи. В обеих комнатах стояло по печке, конечно, римской, я виде жестяной коробки с железной трубой, прихотливо извивающейся по всему пространству мастерской. Печки раскалены добела, трубы — докрасна; огонь гудит, как отдаленный водопад, ио в комнатах все-таки холодно, так что видно дыхание. Немало способствует низкой темпера­туре фонтан холодной, как лед, воды, бьющей из стены в мраморный ящик — бассейн. Остановить воду нельзя, потому что разорвет трубы. Водопровод устроен еще при римских императорах и, как видно, «до­вольно несовершенно».

...Стены мастерской изображают собой нечто уже окончательно при­чудливое — не то огромный персидский ковер, не то палитру Хозяева зажигают лампы, и мы можем оглядеться обстоятельней. Оказывается, на стенах картины, эскизы, этюды. Между ними драпировки красивых материн, ковры, старинное оружие, характерные костюмы, полки с художественной посудой. Местами пыль н паутина постарались при­дать «тому красивому убранству меланхолический вид артистической

254

задумчивости. Несколько широких и мягких диванов, расставленных по мастерской, напоминают о художественной лени. Холод, почти мо­роз, заставляют думать о холоде холостого существования. Но огром­ная начатая картина и несколько свежих этюдов и эскизов на мольбер­тах указывают, на чем целиком сосредоточиваются хозяева, забывая про пыль, паутину в'холод»1.



«Огромная начатая картина», упоминаемая В. П. Кигном в описа­нии мастерской братьев Сведомских, это, конечно, «Жакерия» или по другому названная автором—«1793 год».

Пасмурный день склоняется к вечеру. На грязной дороге» наезжен­ной глубокими колеями колес крестьянских телег, лежит убитая жен­щина — аристократка, в богатом бархатно-шелковом платье. Вытяну­тая, безжизненная, но все же нежная обнаженная рука переломлена и вдавлена в грязь колесом проехавшей через нее телеги, а впереди, на­лево — толпа уходящих куда-то крестьян н крестьянок. Все они воору­жены чем попало. Кто машет кривой саблей, у кого на длинной палке привязана коса, заменяющая пику, у другого вилы. Все возбуждены и оживленно жестикулируют, видимо спешат. Никому нет дела до трупа аристократки, только маленькая девочка, которую мать тянет за руку за собой, остановилась и с детским любопытством смотрит на непо­движно лежащую в грязи красивую «тетю». Мать наклонилась к ребенку, очевидно уговаривает идти, не отставать от других. Оста­новилась в стороне от дороги и косматая, седая старуха, держащая в правой руке железные вилы, с насаженным на один зубец окровав­ленным человеческим сердцем. Привязанная к палке кровавокрасная тряпка развевается под порывами осеннего ветра. Разбитая карета лежит брошенная в стороне от проезжей дороги, с правой стороны, за трупом молодэй женщины. Вдали пылает замок. Тяжелые, медленно ползущие по небу тучи добавляют еще один мрачный аккорд к тяже­лому впечатлению, оставляемому в памяти зрителя этой картиной. Кон­траст бушующей толпы, детского любопытства и смерти отмечен осто­рожной рукой — нет страшных ран, потоков крови и только человече­ское сердце на зубце железных вил напоминает об ужасах где-то, над кем-то совершенной кровавой расправы.

На международной выставке в Париже картина имела большой успех и была продана в Америку В России она долгое время была запрещена царской цензурой н выставлена только в двух городах — Петербурге и Москве,— на что потребовалось «высочайшее» разрешение.

Вторая картина на тему из событий тон же эпохи, названная авто-



1 В. Дед ао» (В. П. Кнгя). Киевский Владимирский Собор и его худо­жественные творцы (Ж. «Неделя», № 25. Вопросы науки, литературы н жизни). Москм. 1901, стр. 11—14.

255


ром «У дверей тюрьмы», переносит зрителя в Париж в дни террора. Построена она на резком контрасте чувств: с одной стороны молодая, нарядная и красивая женщина, в богатом шелковом платье, умоляет тюремных сторожей пустить на свидание с любимым человеком ее и при­жавшуюся к ее ногам маленькую девочку, а с другой — безучастные, неумолимые лица двух солдат национальной гвардии; равнодушно смотрят они на отчаяние, переживаемое готовой упасть в обморок жен­щиной враждебного им класса.

Изысканная красота движений женщины, театрально заломившей красивые руки и почти падающей на спину, портит картину своим не­правдоподобием. В жизни сильные чувства переживаются проще.

Живя зимой постоянно в Риме, в окружении подлинных памятни­ков античного мира. П. А. Сведомским, естественно, отразил его п не­которых картинах, носящих название «Медуза», «Юлия в ссылке», «Оргия», «Казнь цветами». «Атоге», «Сократ у двери своего дома», «Старый кот», «Улица в Помпее», «Помпеянка с птицей», «Античная танцовщица», «Мессалина, спасающаяся от преследования своею мужа императора Клавдия в садах Пннчно».

256


Название первой напоминает о древнегреческой мифической жен­щине-* Медузе», одним взглядом убивавшей приближавшегося к ней мужчину. Это только условное напоминание, относящееся к фигуре и взгляду страстной женщины, стоящей одиноко, быть может, в ожида­нии своей жертвы.

«Юлия в ссылке» — изображает историческую личность, дочь рим­ского императора Августа, жену жестокого тирана Тнверия, славившую­ся своей красотой и бурным образом жизни. Она была сослана отцом на остров «Пандатария» в Тирренском море на много лет. Одинокая, она сидит, прижавшись к скале, точно спасается от каких-то преследо­ваний.

«Казнь цветами»' — коварная расправа Нерона над врагами, под­сказанная ему его любимцем, «законодателем мод» Петронием. Созван­ных на веселый пир гостей, когда они начали пьянеть от выпитого креп­кого вина и женских ласк, рабы засыпали розами, под тяжестью кото­рых нашли «красивую» смерть все заподозренные в интриге против тирана. Художник изобразил тот момент пира, когда начинают падать сверху цветы.

«Атоге» — вечная тема любви, в каталоге 10-й выставки картин «С.-Петербургского Общества Художников» нааванная «Поцелуй», передает сцену из античной римской жизни. Молодой человек, черно­волосый и смеющийся, охватил поперек талии крепкими руками моло­дую женщину, картинно закинувшую на его плечо левую руку и отки­нувшую назад голову. Оба готовы отдаться радости поцелуя. За ними виден жертвенник и статуя покровительницы любящих сердец, много-грудой богини — Дианы Эфесскон, как бы благословляющей готовый сорваться первый поцелуй. Стройные высокие кипарисы составляют часть фона картины.

«Сократ у двери своего дома» нашел ее крепко запертой на засов, а прославленная своим сварливым характером его жена Ксантипа, очевидно, осыпает бранью старика, полувысунувшись из небольшого окна над дверью. Поджавшая хвост черная собака как бы с укором смот­рит на своего хозяина, стучащего правой рукой. В левой руке Сократа посох и фонарь.

«Старый кот» — жанр ив античной жизни — переносит зрителя в мастерскую театральных масок, изготовляемых старым ремесленником хозяином и молодой жечщинон, помощницей. Он сидит на низкой ска-чгечке в центре картины, лицом обернувшись к сидящей направо жен­щине, раскрашивающей большую маску. Видно, старик рассмешил ее какой-то шуткой. Веселая улыбка играет на лицах обоих.



1 Находятся • Киевском иуме русского искусств*.
17 Н. А. Пр.». 257


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница