Борис Якушин: «Гипотезы о происхождении языка» Борис Владимирович Якушин Гипотезы о происхождении языка



страница3/13
Дата22.04.2016
Размер1.68 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Глава 2 УСТАНОВИТЕЛЬ ИМЕН – БЛАГОРОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК, ЗАКОНОДАТЕЛЬ



ЛАО-ЦЗЫ И КОНФУЦИЙ

У многих народов создание языка приписывалось отдаленным предкам, высокочтимым и святым основателям племени, которые были связаны с богами, покровительствовавшими этому племени. Естественно, что, создав племя, народ, праотцы создали и его язык. Так, в Ригведе имена устанавливают первые мудрецы. Подобный же вариант словотворчества (наряду с чисто божественным) содержится в древнеиранской священной книге Авесте (букв.: закон): "И их же древние люди гор имена установили".

В древнекитайской философии роль установителя имен выполняют не только предки, но и современники, управляющие государством. Спор шел лишь о том, насколько свободны они в выборе слов, как соотносится деятельность по именованию, выполняемая изначальной упорядочивающей мир силой, с деятельностью управителей. Рассмотрим в этой связи позиции двух выдающихся китайских философов античности (VI–V вв. до н. э.): Лао-цзы и Конфуция – основоположников двух из трех (третья – буддизм) в прошлом официальных религий, постоянно ведших между собой борьбу за влияние. Лао-дзы основал даосизм (от дао – путь, сы – выбравший), а Конфуций – конфуцианство.

В основном памятнике даосизма "Дао до цзин" ("Книга о пути и добродетели") установление имен тесно связано с понятием дао. Дао – это реальная, но неопределимая созидающая сила, предшествующая всему сущему (в том числе и богам) и независимая от него: "Человек следует (законам) земли. Земля следует (законам) неба. Небо следует законам дао, а дао следует самому себе".

Дао двойственно: одна сторона его безымянна, она не может быть выражена словами, она порождает главное в мире – небо и землю. Другая сторона обладает именем. Она изменчива, содержит конечные форматы, но в то же время она – "мать всех вещей". Как видим, и здесь именование сопутствует порождению вещей.

Зарождение даосизма, как и конфуцианства, происходило в очень трудную и бурную эпоху китайской истории, в эпоху междоусобиц, злоупотребления властью жестоких и алчных правителей, от чего страдало все население. Поэтому философы призывали правителей действовать в соответствии с законами, диктуемыми высшими силами. Только в этом случае поведение их будет правильным, т. е. приведет к порядку и благоденствию. Если государи и знать будут соблюдать дао, то и они сами, и народ успокоятся.

Установление порядка связано с именованием. Поскольку дао осуществляет порядок через государей, то и установление имен происходит через них. При этом государям необходимо "знать предел их употребления", т. е. их точный смысл. Это требование связано с законодательством: чем больше законов и чем они менее точны, тем больше беспорядка в обществе.

Конфуций, меньше интересовавшийся началами бытия и больше – нравственно-политическими способами наведения порядка в мире, прямо возлагал ответственность за установление имен на "благородного мужа" – государя, правителя. Он должен давать и произносить имена правильно, в соответствии с целесообразными правилами поведения. Последние основываются на гуманности и благорасположении благородного мужа к подданным и на их доверительной покорности.

Поскольку порядок и слова исходят, по Конфуцию, не от независимого дао, а от благородного мужа, то неправильные имена он же может и исправить. Отсюда теория исправления имен, имевшая определенный социальный смысл в условиях хаотического правления царствами при Конфуции.

Конфуций, говоря о правильности употребления имен, имеет в виду прежде всего общение между государем и подданными, правителем и исполнителями. Вот почему важно, чтобы слова благородного мужа были правильными, "имели под собой основание", т. е. указания его должны быть точными и понятными исполнителю. Такими же должны быть и законы, их исполнение и наказание за нарушение. Иначе "дела не могут осуществляться" и "народ не знает, как себя вести".

Однажды Цзы-лу спросил учителя: что вы сделаете прежде всего, если Вэйский правитель (города Вэй) привлечет Вас к управлению государством? И Конфуций удивил своих учеников ответом: "Необходимо начать с исправления имен". Одной из злободневных задач в этом отношении было приведение в соответствие названий должностей с обязанностями занимающих их чиновников – отмечает автор комментариев к "Лунь юй" ("Беседы и суждения") Конфуция В. А. Кривцов. Другими словами, государь или чиновник, отец или сын должны соответствовать, так сказать, своему понятию, выполнять прежде всего свое предназначение и социальные функции. Естественно, что для правильного выполнения распоряжений благородного мужа и законов это необходимо.

СПОР ДРЕВНЕГРЕЧЕСКИХ ФИЛОСОФОВ: «ПО УСТАНОВЛЕНИЮ» ИЛИ «ОТ ПРИРОДЫ»

Здесь и в дальнейшем мы будем иметь дело только с гипотезами, по которым язык возник естественным образом, без участия таинственной силы, свойственной божеству или обожествляемым людям.

Древнегреческая философия в основном была сосредоточена на объяснении картины мира и природы человека из их сущности. Крайне редки мифологические сюжеты, связанные с происхождением языка, или рассуждения философов, привлекающих божественное начало для объяснения этого вопроса. Правда, в эллинистической мифологии (Восточное Средиземноморье) был сюжет о том, что создателем языка является бог Гермес – покровитель торговли и средств сообщения, отождествлявшийся с египетским богом Тотом. Но в греческой философии эта идея не была популярной. Сошлемся лишь на эпикурейца Диогена из Эноанды(П или III в.). Он называет явным вздором принятие Гермеса в качестве учителя языка.

Дело не только в том, что древние греки не доверяли богам (атеистов среди них было не так уж много), а, думается, в том, что дух философствования был таким, что если философ мог убедительно ответить на вопрос, используя естественные аргументы, то он не прибегал к сверхъестественной помощи. А вопрос о происхождении имен в общем и целом казался разрешимым, по крайней мере после платоновского "Крати-ла" (см. далее), что констатировал комментатор Аристотеля Аммоний (александрийский философ).


Мысль философов, а затем лингвистов и психологов вращалась уже вокруг двух основных вопросов: 1) какие природные звуки послужили "материалом" для создания звучаний слов; 2) строились ли слова сознательным интеллектуальным усилием или они складывались стихийно, "естественным" образом.

В древнегреческой философии развернулась борьба между двумя основными трактовками происхождения имен. Первая – "по установлению" – исходила из того, что имена людям и вещам (это не различалось) дают произвольно искусные в своем деле установители имен, подобно тому как родители нарекают своих детей. Другая линия связывала имена с природой вещей и людей, свойства которых отражались в звучании или значении имени.

Начиная с V в. до н. э. и вплоть до падения Римской империи и распространения христианства в древнегреческой философии дискутировался вопрос об истоках норм человеческого поведения, в том числе и языкового.

Физик-философ, изучающий природу, Архелай (V в. до н. э.), учитель Сократа, резко противопоставлял природный мир и человеческие установления. "Законы, политический строй, справедливое и несправедливое, – говорил он, – все это существует по установлению".

Особенно много рассуждали об этом софисты – первые профессиональные философы (V–IV вв. до н. э.). Говоря об установленности человеческих законов, они выдвигали идею "общественного договора". Так, по Ликофрону, государство есть собрание равноправных граждан, которые в целях обеспечения своей безопасности решили ограничить свою естественную свободу. Фразимах утверждал, что люди договорились не допускать несправедливости и не терпеть ее. Софист Антифонт говорил, что веления закона надуманны, а велениям природы свойственна внутренняя необходимость. Поэтому при свидетелях полезно высоко ставить закон, а без них – слушаться велений природы.

Сократ (469–399 гг. до н. э.), выдающийся афинский философ-идеалист, противопоставляет человека природе, изучать которую – дело нечестивое и безбожное. Главное, чем надлежит заниматься людям, – это стремиться к пониманию того, что есть справедливость, право, закон, добро и зло. Эту линию продолжают и последователи Сократа – этическая школа киренаиков (основана учеником Сократа Аристиппом в г. Кирена), которые, по свидетельству историка философии Древней Греции Диогена Лаэртского, утверждали, что нет ничего справедливого, прекрасного или безобразного по природе: все это определяется установлением и обычаем. Поскольку природа противопоставлена человеку, то постигнуть ее сущность трудно. Но если люди установили сами нравственные законы, то естественно, что они в состоянии их познать. Согласно киренаикам, чтобы обрести счастье, нужно постичь смысл добра и зла. Тогда ты станешь хорошим оратором, лишишься суеверий и страха смерти.

Таким образом, тезис об установлении касался достаточно широкого круга явлений общественной жизни, но относительно происхождения имей он обсуждался особенно остро. Дело в том, что в ряде философских школ так же, как и в мифологических представлениях, именование вещи связывалось с ее созданием, но не в буквальном смысле, а как вычленение ее из потока действительности. Наиболее ярко это выразилось в философии Парменида (его акмэ4 – 500 г. до н. э.). Вещи не имеют ни рождения, ни конца. Они образуются смешением веществ и изменением смесей. Рождение же вещи есть не что иное, как называние ее людьми. Положенное для вещи имя выделяет ее среди других вещей, являясь ее отличительным знаком. У наивного материалиста Протагора (ок. 480–410 гг. до н. э.) бытие мира вечно и неизменно. Наблюдаемые же органами чувств изменения – лишь видимость, результат мнения, а не разумного знания неподвижной сущности, "истины".

Агностик Горгий(ок.483–375 гг. до н. э.), высказывавшийся о непознаваемости мира, выдвигал против "отприродно-сти" речи следующие аргументы: "субстраты (вещи) не раскрывают природы друг друга. Тем более неспособна сделать это речь, так как если она и субстрат, то по своей природе больше отличается от всех прочих субстратов, чем они друг от друга. И особенно отличаются видимые тела от речей, ибо иным органом воспринимается видимое, иным – речь". Звучащая речь, таким образом, не может показывать видимых субстратов.

Стройную аргументацию против теории "от природы" выстроил выдающийся философ-материалист, "размышлявший обо всем", Демокрит. Своим аргументам он дал названия: многозначность, равновесие, переименование и безыменность. Для понимания этой аргументации необходимо иметь в виду, что в представлении сторонников имен "от природы" само звучание названия вещи изображает или показывает ее, являясь как бы фотографией вещей.

Многозначность, или равноименность (в современной терминологии – омонимия), – означает, что различные вещи называются одним именем, тогда как по теории "от природы" разным вещам должны соответствовать разные имена, поскольку вещи различны по природе. Равновесие, или многоименность: разные имена "подходят" одной и той же вещи (синонимы), и, следовательно, они должны "подходить" (совпадать) друг другу, что невозможно, так как они все же разные; если бы имена были "от природы", то невозможно было бы переименование, в частности людей (нельзя было бы, например, переименовать Аристокла в Платона: Аристокл – настоящее имя, а Платон ("широкий") – прозвище). Безыменность состоит в том, что из схожих слов не всегда можно создать сходные производные слова, т. е. ряда имен нехватает.

Некоторые философы (Диодор Крон, IV в. до н. э.), демонстрируя произвольност; установления имен, называли своих рабов не полнозначными словами, взятыми из общенародного языка, а союзами и частицами (например, "Но ведь").

Мы сможем лучше понять активность сторонников "установления", если учтем, как любовно ораторы и поэты относились к слову, а они не только внимательно всматривались в значение слова, но и оценивали его звучание и даже "цвет" и "вкус". Лучшие ораторы и поэты должны были обладать, как потом выразится В. Гумбольдт, чутьем языка, употребляя известные слова и создавая новые выражения, т. е. они должны быть искусными в языке. Вот как об этом писал римский поэт Гораций (65-8 гг. до н. э.):

Скажет поэт хорошо, когда знакомому слову Новый оттенок придаст сочетаиьем искусным. Когда же Новых примет выраженье найти неизвестному нужно, Слово такое создать, что неслыхано было Цетегам, Будет удачей. Но вольность дается с условием меры: Созданным вновь и вводимым словам окажут доверье, Если на греческий лад умело составлены будут. Варию или Вергилию как отказать в этом праве, Данном римским народом Цецилию или же Плавту? Что же меня упрекать за немногие новшества, если Энний уже и Катои создавали слова и богатством Новым язык наделили отцов?…

Много опавших уже возродится, а тех, что в расцвете, Много слов опадет, коль скоро захочет обычай. Что в решеньях его – и право и правила речи6.

Противники имен "от природы" любили обыгрывать собственные имена оппонентов, которые брались из слов общенародного языка и несли с собой присущие им понятия, которые далеко не всегда соответствовали качествам названных ими людей.

Вот какой диалог приводит Диоген Лаэрте кий – древнегреческий историк философии. Два представителя разных сократических (этических) школ – известные философы IV в. до н. э. Стильпон и Феодор-Безбожник – поссорились из-за имени Феодор: "Скажи, Феодор, – спросил Стильпон, – что в твоем имени, то ведь и в тебе?" Феодор согласился. "Но ведь в имени твоем бог?" (Имя Theodoros произведено от слова Theos – бог). Феодор и с этим согласился. "Стало быть ты и есть бог?" Феодор и это вынужден был принять. Стильпон расхохотался и сказал: "Негодник ты эдакий, да ведь с таким рассуждением ты себя признаешь хоть галкой, хоть чем угодно!" И более того, добавим мы, Феодор был известным атеистом, за это и получил прозвище "Безбожник".

Чтобы выходить из подобных ситуаций, сторонники имен "от природы" стали говорить, что есть правильные имена, соответствующие природе человека, и неправильные, данные ему ошибочно. Кратил – один из собеседников Сократа и Гермогена в диалоге Платона "Кратил" (см. следующий раздел) – так и заявляет. Имена Кратил и Сократ правильные, соответствуют носящим их людям: Кратил означает "силу", "власть", Сократ – "сохраняющий свою силу невредимой". А вот Гермоген – имя неправильное и не есть действительное имя Гермогена. Оно означает "происходящий из рода Гермеса", бога торговли и прибыли, тогда как участник беседы Гермоген неудачлив в делах и, по выражению Сократа, в погоне за деньгами теряет состояние.

Основоположником теории "отприродности" имени был, видимо, Гераклит Эфесский (ок. 540–475 гг. до н. э.), философ-материалист, сформулировавший ряд принципов диалектики. Однако его взгляды на природу имен не дошли до нас. Единственная, кажется, возможность восстановить их состоит в том, чтобы отождествить высказывания Кратила в диалоге Платона "Кратил", во-первых, с мнением исторически существовавшего философа Кратила и, во-вторых, со взглядами его учителя Гераклита. Такое отождествление делает Аммоний (V в.), комментатор Аристотеля, что, по мнению некоторых современных исследователей, достаточно сомнительно.

Взгляды Гераклита, по Аммонию, состоят в следующем. Подобно тому как восприятие вещей определено их природой, так и имена им определила она же: природа создала имена. Имена – это тени или отражения вещей. Тот, кто именует вещи, должен открыть природой созданное правильно имя, и если ему это не удается, то он не именует подлинно, а лишь производит шум. Такая точка зрения могла, видимо, принадлежать Гераклиту, если учесть контекст его философии.

Мир как целое и отдельные вещи находятся в постоянном движении, возникая и разрушаясь. Гераклиту принадлежат знаменитые слова: "В одну и ту же реку нельзя войти дважды" и "Все течет, все изменяется". Жизнь и смерть, активное и пассивное, добро и зло существуют и не существуют одновременно. Они переходят друг в друга, противоборствуя между собой. Поэтому нельзя сказать, что есть добро, а что есть зло. Люди по своему произволу называют нечто добром или злом, как кому понравится. Поэтому имена вещей устанавливаются произвольно. Но это неправильные имена.

В основе вечного движения лежит логос – огонь как процесс, первопричина, законодательная и разумная сила. Он – душа природы и сама природа. Человеческий разум, стремясь приобщиться к всеобщему закону, логосу, должен обращаться к законам природы, а не к условным установлениям какого-либо государства, людей. Истина жива, поэтому она подвижна и прячется от человека. Мы видим лишь застывшее, а следовательно, омертвевшее. Только лучшие люди, из которых один стоит тысячи, могут познать вечный закон природы и высказать его. Они-то и открывают правильные имена, соответствующие природе вещей и созданные ею.

Как мы увидим в дальнейшем, стоики, восприемники Гераклита, были сторонниками имен "от природы" и непосредственно связывали восприятие вещей со звучанием их имен.

Сторонники "отприродности" имен привлекали к защите своей точки зрения самую различную аргументацию. Люди не

могут называть любой предмет любым словом и менять по своему усмотрению названия предметов. На это сторонники "установления" возражали, что не только в разных языках одна и та же вещь называется по-разному, но и в одном языке может быть несколько имен для одной вещи. Что же касается переименования, то они иллюстрировали его возможность на собственных именах.

Защитники имей "от природы" прибегали к самым неожиданным доводам вроде, например, того, что проклятия и молитвы действуют на названных в них людей именно потому, что их имена связаны с их природой. Другие видят "отприродность" имени в том, что и имя, и глагол есть звуки, а звуки – явления природы. Следовательно, имена и глаголы "от природы". Аммоний отвечал на этот аргумент так: подобно тому как дерево – материал для искусственно созданной двери, так и звуки – материал для имен и глаголов, последние же являются человеческим созданием.

Подводя итог дискуссии греческих философов, Аммоний признает наиболее мудрой линию божественного Платона и его ученика Аристотеля, в которой объединены "установление" и "отприродность" имен: они создаются установителями имен в соответствии с природой вещей.

Аммоний считает, что имена существуют по установлению, так как их установил "замысел рассуждающей души" в соответствии с природой вещи, и иллюстрирует эти слова примерами, из которых, по его мнению, видно, что имена мужского рода соответствуют мужской сущности, а женского рода – женской8. Первой свойственно воздействовать и входить, второй – воспринимать. Так, ум – мужского рода, а душа – женского, потому что установитель имен усмотрел: ум освещает душу, а душа освещаема им. По той же причине Солнце, по Аммонию, мужского рода, а Луна и Земля – женского. Реки имеют мужской род, а озера и море – женский, так как первые вливаются во вторые.

Что же касается множественности имей, то она не препятствует им быть "от природы". Переименовывая вещи, мы добиваемся большего соответствия имен их природе. Как у человека может быть несколько изображений, так и у вещи – несколько имен. При этом одна и та же сущность раскрывается с различных точек зрения. Например, слова anthropcs, merops, brotos обозначают человека, но с разных сторон: первое произошло от выражения "рассматривающий то, что увидел", второе – "имеющий членораздельную речь", третье – "запятнанный от падения души".

Итак, слова – это искусственные подобия вещей, устанавливаемые творцами имен. Причем подобие рассматривалось в двух, часто неразличаемых смыслах: подобие по каким-то признакам звуковой стороны слова и подобие его исходного, предшествующего значения, что особенно выразительно в собственных именах (Архидам – начальник народа, Василиск – царственный, Евтихий – благополучный).

Представление о том, что первые имена создавались мудрыми установителями, всматривавшимися в сущность вещей и старавшимися отразить ее в именах, настолько глубоко и серьезно, что, хотя в истории философской и лингвистической мысли и были отходы от него и от вопросов, связанных с ним, XX в. со своими новыми данными о доистории человечества возвращается к нему, наполняя его современным содержанием.



УСТАНОВИТЕЛЬ ИМЕН – ИСКУСНЫЙ ЧЕЛОВЕК: ДИАЛОГ «КРАТИЛ» ПЛАТОНА. АРИСТОТЕЛЬ

Платон (428–348 гг. до н. э.), крупнейший философ-идеалист Древней Греции, автор до сих пор ценимого лингвистами диалога "Кратил, или о правильности имен", был сторонником теории установления, произвольности имен и невозможности с их помощью познать сущее, поскольку они не отражают его. В одном из своих последних писем он говорит: "Ничто не мешает, чтобы то, что ныне называется круглым, было названо прямым, и прямое – круглым; и у тех, кто произвели эту перестановку и называют навыворот, имена отнюдь не будут менее прочными"".

Около 387 г. Платон организовал в Афинах кружок философствующих аристократов, который был назван академией по имени сада, где собирались философы, названного в честь легендарного героя Академа. Платоновская академия просуществовала почти тысячу лет и была закрыта византийским императором Юстинианом, при котором христианство было уже государственной религией, в 529 г. н. э. как рассадник язычества, хотя надо сказать, первые христианские вероучители, отцы церкви, широко пользовались аргументацией Платона н платоников в защиту божества и в истолковании его роли.

Основная форма произведений Платона – диалог. В соответствии с этим "Кратил" построен так, что сначала Сократ – любимый учитель Платона и выразитель авторских идей во всех платоновских диалогах – переубеждает Гермогена, сторонника имен "по установлению", и Кратила, ратующего за "отприродность" имен. Затем Сократ соединяет обе точки зрения, объяснив, как установители создают правильные и неправильные имена.

Сократ подводит вопросами Гермогена к тому, что всякая вещь имеет свою устойчивую сущность, независимую от нас. Когда мы что-либо делаем с вещами, то мы должны свои действия (резать, жечь, ткать) согласовывать с природой вещей, иначе не добьемся успеха. Но говорить – то же действие, и оно будет успешным, если человек говорит так, как свойственно природе вещи.

Здесь Сократ слишком прямолинейно отождествляет предметные действия с речевыми. Последние имеют принципиально другую природу: они символичны и посредством словесных знаков выражают и описывают любые физические действия, их нельзя рассматривать в одном ряду с предметными действиями, как нельзя переносить свойства вещи на изображение ее в зеркале.

Поскольку Платон против "природной" теории имен, постольку он, видимо, специально разрешает Сократу делать искусственные натяжки в аргументации в защиту этой теории, чтобы, так сказать, ее скомпрометировать.

Следующий шаг в доказательстве Сократа – переход от "говорить" к "именовать", которое является частью действия "говорить". А так как все действия имеют свою собственную природу, независимую от нас, но зависимую от природы вещей, над которыми эти действия совершаются, то и именование должно совершаться не как мы пожелаем, а по природе данной вещи. Здесь Сократ опять допускает логическую натяжку, отождествляя именование в составе речи, когда человек пользуется уже готовыми словами, с именованием как созданием новых слов, к чему он дальше и переходит.

Но предварительно Сократ использует еще одну аналогию: он сравнивает имя с орудиями ремесленников – с буравом, с челноком ткацкого станка – и делает вывод, что имя есть некое орудие поучения и разбора сущности. Сподобным представлением об имени Платон настойчиво боролся, не признавая за языком роли средства познания мира. Прекрасно использовать орудие, продолжает Сократ, можно только тогда, когда оно изготовлено тем, кто хорошо владеет своим искусством. Так и установление имен может осуществлять не всякий муж, а обладающий способностями законодателя, творца имен. Только он способен вложить в буквы и слоги образ имени, от природы присущего всякой вещи.

Разъяснив Гермогену, что свойства челнока и бурава определяются природой той работы, для которой они предназначены (ткать, буравить), и что создатели этих орудий имеют это в виду, когда воплощают их образ в дереве или железе, Сократ утверждает, что имена свойственны вещам от природы, а роль законодателя состоит лишь в том, чтобы видеть образы этих имен и воплощать их в буквы и слоги. Здесь Сократ, во-первых, ушел от собственной аналогии, по которой выходило бы, что имена должны соответствовать той работе, для которой они предназначены, т. е. говорению, и, во-вторых, не объясняет, каким образом законодателю становится известен образ имени, которое независимо от него присуще вещам.

Слова Сократа о том, что если законодатель хочет быть настоящим уотановителем имен, то он должен уметь создавать и устанавливать все имена, явно предназначены для того, чтобы вызвать недоумение читателя: ведь чтобы установить все имена, законодатель прежде должен познать сущность всех вещей и соответствующие образы имен, что, конечно, не по силам никакому законодателю.

Далее аргументация Сократа за "природность" еще более компрометируется, когда он объясняет, как были установлены те или иные имена. Основные приемы здесь – добавление или отнятие букв. Так, законодатель прекрасно создал слово "/fcra" для обозначения буквы /3, добавив к ней еще три буквы «, г, а и нисколько не повредив ее природе. Имя Diphilos (Дифил) было создано из двух слов Dii и philos (вдвойне любимый) путем отбрасывания второго i в слове Dii. Слово "хорошее" Сократ выводит из слов "удивительное" и "быстрое". Эти в свою очередь выводимы из других слов. И так можно дойти до исходных элементов, до первых имен.

В качестве источников первых имен не могли быть звукоподражания, рассуждает Сократ, так как подражание скоту, петухам и прочим животным вовсе не означает их именования. Все же, скажем мы, звукоподражательный принцип будет в дальнейшем широко применяться в гипотезах о происхождении языка. Если имя показывает сущность вещей, то оно не может подражать их звукам, а должно отражать их существенные свойства.

Подобно тому, считал Сократ, как алфавит состоит из букв (в европейской традиции звуки и буквы не различались вплоть до XIX в.), из которых складываются слоги, слова и словосочетания, так и все сущее делится на элементы, из которых можно выделить исходные или объединить их в виды. После этого надо соотнести буквы алфавита с вещами, с их свойствами. Буква р (в латинской транскрипции г), например, показалась установителю имен орудием движения, она подобна порыву и язык при ее произнесении приходит в сильное сотрясение. Движение эта буква выражает в таких словах, как rein (течь), tromos (дрожь), trechein (бежать) и т. п. Буква г(йота) использовалась установителем для всего тонкого, что может пройти через все. Буквы ‹р (фи), |Д(пси), о (сигма) и? (дзэта) имеют характер дуновения. Поэтому установитель использовал их для называния всего вздутого и всякого трясения. Для сжатия больше всего подходят 8 (дельта) и г (тау), а скользящая буква Л (лямбда) – для всего гладкого, лоснящегося и т. п. Большие буквы А (альфа) и Н (эта) установитель использовал для именования большого и длинного, а О – для круглого. Комбинируя буквы в слоги, а слоги в слова, законодатель также шел путем подражания сущностям вещей.

Кратил, сторонник "отприродности" имен, довольно быстро соглашается с Сократом, что без установления и обычая именам не обойтись.

Установители имен, как и художники, могут быть более или менее способными. Если художник воспроизвел все подходящие цвета и формы, то картина получилась прекрасной. Если же он что-то пропустил, а что-то добавил, то картина исказится. Так и установитель имен мог пропустить некоторые буквы, другие – добавить. В результате имя будет создано неправильно. Однако и неправильные имена показывают вещи, но не благодаря сходству с ними, а по обычаю. Последний толкуется в том смысле, что люди понимают друг друга и тогда, когда пользуются неправильными именами. И все же для имен лучше, когда большинство их букв являются сходными с вещами, и плохо – в противоположном случае. В этой связи Сократ отвергает соображение о договоре между людьми, называя его грубым, а в первой части диалога, говоря о законодателе, он утверждает, что установление имен, как акт, не могло быть делом первых ничтожных людей.

В диалоге "Кратил" Платон собрал известные в его время гипотезы, которые образовали тот набор постулатов, вокруг которого в основном и вращалась вся последующая мысль философов и лингвистов. Однако сам Платон все эти гипотезы в той или иной форме отвергает: либо высмеивает, как теорию подобия, либо просто не признает (звукоподражание, договор). Ближе всего ему теория установления, но и в ней он не уверен. Все это приведет его впоследствии к мысли о божественном начале: первым грамматистом был бог или богочеловек, расчленивший речь на отдельные звуки (гласные, согласные и безгласные) и создавший грамматику.

Ученик Платона Аристотель (384–322 гг. до н. э.) непосредственно не интересовался происхождением имен. Однако его комментаторы полагают, что он придерживался взглядов Платона: слова – символы, но если установитель именует правильно, то они соответствуют природе вещей. Аристотель приводит следующее рассуждение: слова являются знаками волнений души, впечатлений от вещей. Но знаки не везде одинаковы, в разных языках различны, тогда как вещи и вызываемые ими впечатления везде одинаковы. Отсюда следует, что ни одно имя не существует от природы, слова лишь случайным образом связаны с вещами.

Интересно, что для Аристотеля знак (или символ) – понятие более широкое, чем слово. Обозначать могут и звуки животных: не поддающиеся написанию звуки, вроде тех, какие издают звери, тоже обозначают что-нибудь, но ни один из них не представляет слова. Он, таким образом, как бы признавал способность знакового поведения за животными, не владеющими словами.

Поэтому символ является родовым понятием для имени. В связи с этим комментатор Аммоний дает следующее определение имени, соответствующее точке зрения Аристотеля: имя – "символ, образуемый из звука с условным значением, без отношения ко времени, отдельная часть которого (звука) ничего не обозначает, указующий на какое-либо существование или лицо"". Это определение нуждается в пояснении. Слова "без отношения ко времени" указывают на то, что речь идет только об именах (существительных). Глаголы же, как имеющие "оттенок времени", здесь исключаются. Имя и глагол – две из четырех частей речи, имеющие самостоятельное значение.

Аристотель различал простые и сложные слова; части простых слов (слоги) не имеют самостоятельного значения (с современной точки зрения, если слог выражает морфему, то он значим), а сложные слова состоят из частей со значением. В определении Аммония имеются в виду только простые имена: "отдельные части звука ничего не обозначают". Признак, "указывающий на какое-либо существование или лицо", дан, видимо, для отличения человеческого слова от других звуков, например животных, которые обозначают "душевные волнения", но не указывают на какое-либо существование вне животного.

Аммоний в своем комментарии к трактату Аристотеля "Об истолковании" стремится показать, что тот вовсе не отрицал возможности того, что слова могут оказаться природным подобием вещей, но устанавливается это подобие искусственно. Свойством "отприродности" имен Аристотель сам часто пользуется, стараясь либо установить подобие у старых имен, либо создать его при введении новых слов. Так, в лекциях по физике он устанавливает соответствие вещам таких имен: automaton "самопроизвольное", kenon "пустое", hyetos "дождь"; его новые слова также строятся по соответствию вещам: entelecheia "целесообразное осуществление", horos "определение для простых терминов силлогизма", schema "фигура силлогизма", antiphasis "противоречие".

Таким образом, линия Платона – Аристотеля предполагала установление имен мудрым человеком по возможности в согласии с природой вещей. Если же таковое отсутствует, то это происходило по двум причинам: или имя с самого начала было плохо установлено, не в соответствии с вещью, или первоначально правильное нмя было искажено обычаем.

Остается неясным вопрос, что имеется в виду под подобием имени вещи. Само звучание должно походить на вещь, как это стремится показать Сократ, пародируя кого-то из атомистов? Или этимологически, своей "внутренней формой", т. е. значением морфем ("слогов"), слово должно подражать впечатлению о вещи. Примеры, приведенные Аммонием, говорят, кажется, о втором понимании.



ИДЕЯ ОБ УСТАНОВИТЕЛЯХ ИМЕН В ЭПОХУ ПРОСВЕЩЕНИЯ (ДЕЖЕРАНДО)

Приблизительно в 1797 г. Парижский институт объявил конкурсную тему "Влияние знаков на формирование идей" (Determiner quelle a ete 1"influence des signes sur la formation des idees). Случайно узнав об этом, французский историк философии, публицист и общественный деятель Ж.М. Дежерандо (1772–1842) сочиняет на эту тему мемуар, который в более обширном виде издается в 1800 г. под названием "Знаки и искусство мыслить, рассмотренные в их взаимном отношении"12.

Дежерандо трактует происхождение языка на фоне его соотношения с мышлением и в каком-то смысле предвосхищает идеи В. Гумбольдта. Французский философ обращается к этнографическим наблюдениям за поведением и мышлением диких племен и обращает внимание на то, как мало успехов они сделали в умственной деятельности. Хотя их мышление и способно удержать множество фактов, но неспособно связать их логической цепью. Однако у Дежерандо вызывает удивление тот факт, что некоторые из наречий для своего создания требуют высокого строя мысли, большого "усилия разумения". И это особенно странно, что ныне живущие племена на протяжении многих поколений ничего не прибавляют к своему языку. Отсюда Дежерандо делает вывод: они имели при своем возникновении в качестве руководителей несколько человек, превосходивших всех тех, из кого эти народы состоят теперь, и даже одаренных своего рода гением.

Вопрос о совершенстве языка малокультурных народов остается до сих пор одним из самых таинственных. Здесь едва ли можно говорить о вырождении таких племен (Дежерандо также исключает такое предположение), об упрощении форм их поведения и культуры при сохранении богатства языка. Ведь если в их истории были бы времена, богатые событиями и тонкими взаимоотношениями между людьми, требовавшими совершенного языка, то с отходом таких времен в прошлое с ними бы ушло и разнообразие языковых явлений, уже не требовавшееся для общения. Но этого не произошло. Следует предположить, что и богатая лексика и сложные грамматические формы, которые являются, по выражению Дежерандо, известного рода отражением весьма тонкой метафизики, соответствуют разнообразному и детализированному общению "дикарей" с природой и между собой. Это общение, как мы полагаем, не требует возвышения к абстракциям и теоретического мышления, но отражает непостижимую для постороннего наблюдателя жизненно важную дифференциацию, событий и их связей, хотя и в замкнутой, но внутренне разнообразной среде.



ЯЗЫК ИЗОБРЕЛИ ПЕРВЫЕ ПАРЫ ПРАЛЮДЕЙ (Я. ГРИММ)

Уже упоминавшийся нами ранее выдающийся германский филолог Я. Гримм выступал как против божественного происхождения языка, так и против врожденности и "отприродности" языковой способности. Язык не мог быть результатом откровения свыше, так как это означало бы божественность человеческой природы, ее внутреннего мира. Он не мог быть и врожденным, поскольку тогда человек ничем бы не отличался от других животных, владеющих своими "языками". Остается только считать, что язык – чисто человеческое приобретение и изобретение, созданное в согласии с природой человека. "Возникнув непосредственно из человеческого мышления, приноравливаясь к нему, идя с ним в ногу, язык стал общим достоянием всех людей…"ь (очень глубокое и правильное понимание подчиненности языка мышлению).

По мнению Я. Гримма, легче всего представить происхождение языка в ситуации, в которой взаимодействуют две-три пары родоначальников и их дети. Изобретаемый язык в результате многократного повторения одними и теми же людьми хорошо шлифуется и закрепляется в их среде. Дети, воспринимая его, передадут язык новому поколению и шире распространят его. В творении языка несомненно велика роль женщин, о чем говорит наличие во всех древних языках наряду с мужскими женских окончаний в склонении и спряжении. Женщины создавали и свой особый говор, соответствующий чертам их быта. Первые слова формировались изобретателем достаточно произвольно, но при этом он руководствовался более или менее тонким чувством. Это чувство должно было, например, учитывать, что гласные звуки имеют женское происхождение, а согласные – мужское, что буква 1 обозначает мягкое, а г – грубое и т. д. (как видим, идея звуке-изобразительности первых слов дошла от древних греков до середины XIX в.). Изобретатели понимали, что нельзя применять одни и те же звуки к различным представлениям, так как это приведет к путанице.

Что касается взглядов Я. Гримма на характер изначального языка, то здесь мыслитель опирался на классификацию языков Шлейхера – Гумбольдта. Первые слова состояли из одних корней и обозначали вещественные представления. При этом исходными были представления о себе и других, и поэтому первыми частями речи явились не имена, а местоимения (как начала всякого имени, а не заместители) и глаголы. Развиваясь в идиллической обстановке, слова обладали ясностью и непринужденностью, но в то же время были слишком перегружены, "так что свет и тень не могли в них как следует распределиться" (видимо, Я. Гримм имеет в виду, что слова сами по себе были многозначными (перегруженными), но в контексте, описывающем простые ситуации, в которых общались первые люди, слова приобретали ясность и определенность: XIX век еще не умел, а под влиянием В. Гумбольдта и не хотел, различать язык как систему слов и речь как процесс их использования).

Синтаксиса в первобытном языке не было. Слова располагались в простой последовательности, "указанной чувствами".

Первобытный язык начинает разрушаться и переходить во флективный тогда, когда "дух языка" начинает различать основные и побочные представления. Слова, обозначающие последние, в укороченном и как бы облегченном виде превращаются в определительные представления, присоединяемые к основным. Так возникают флексии, суффиксы и префиксы (и с этим надо согласиться: нет ничего в грамматике, чего сначала не было бы в лексике, только механизм грамматикализации был сложнее).



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница