Большие трудности малого жанра из литературного дневника



Скачать 267.45 Kb.
Дата09.11.2016
Размер267.45 Kb.

БОЛЬШИЕ ТРУДНОСТИ МАЛОГО ЖАНРА

Из литературного дневника

Ныне все чаще говорится и пишется, что баяты переводить трудно. Это - уже немалый сдвиг, ибо не так давно считалось, что баяты перевести невозможно. Границы переводимости расширяются – не молниеносно, не по мановению волшебной палочки, но раздвигаются.

Они раздвигаются, как таинственные завесы, которые только издалека и несведущим кажутся тюлевыми, а при каждом прикосновении оказываются тяжелей и неподатливей кованых крепостных ворот. Но так или иначе они раздвигаются, и перед нами возникают россыпи драгоценных самородков. Но и эта метафора устарела. Перед нами открывается не пустошь, усыпанная каменьями, а большая сцена, на которой - живые люди. Перед нами предстает история азербайджанского народа, его мудрость, сила и гордость. Понятия эти открываются не в виде отвлечений, а в ярких картинах и репликах действующих лиц, с особенностями их произношения, легким юмором и горьким сарказмом. Перед нами проходят люди всех возрастов и всех сословий, но прежде всего и более всего - крестьяне, горцы и степняки. И за их репликами – жест, взгляд, выражение лица. В этой многоактной пьесе - бесчисленное множество действующих лиц, характеры и судьбы которых намечены молниеносным росчерком… (Я написал это и на мгновенье устыдился собственной высокопарности. Но не нашел в себе силы перечеркнуть написанное. И только внес уточнение: восторженность моя вызывается подлинниками баяты, а вовсе не переводами).
Однако от многолюдья и многокрасочности рябит в глазах.

Баяты - это россыпь несметная и бесценная, но в своем натуральном, первозданном виде – разбросана, хаотична. Баяты и «баятыобразные» песенки живут, как соты, а вернее – как икринки. Это – живая, подвижная, изменчивая система.

Четверостишья соединялись почти всякий раз каждым по своему усмотрению. Связками служили различные припевы - прибавления: «ай джан, ай джейран балам» и т.п.

Более-менее устойчивые циклы закреплялись в памяти, а затем фиксировались и на бумаге, как песни различных жанров – любовные, свадебные, похоронно-поминальные, а также связанные с временами года и т.п.

Не менее распространен и такой способ исполнения баяты, как дуэт, в котором каждый из участников поочередно исполняет уже сочиненные кем-то до него четверостишья, или импровизирует в процессе выступления, или же, наконец, сочетает исполнение известных образцов и свою интерпретацию, импровизацию, экспромт.

Собиратели баяты, исследователи их и составители сборников обычно исходят их тематических и жанровых признаков четверостиший, располагая их по разделам, а внутри них – в алфавитном порядке.

Если подлинники баяты - драгоценная россыпь самородков, а приведенные в некоторую условную систему – мозаика, то в переводах они проходят и «термообработку», и мозаичность приобретают иную.

Из имеющегося в моем распоряжении материала я стремился отбирать наиболее значительное, интересное. А выбрав, перевести наилучшим образом. А, переведя, распределить по рубрикам, несколько отличающимся от тех, что были в сборниках оригинальных баяты.

Готовя книгу «Баяты-песни», я попытался соблюсти более четко продуманную последовательность, располагая четверостишья внутри самих разделов. Во многих разделах я стремился выстроить диалоги, в развитии которых намечаются различные точки зрения на один и тот же предмет или явление. Порою эти точки зрения прямо противоположны, но в их перекрещении и высвечивается объективная истина.

Раздел «Любовь.Встречи-разлуки», кажется, сам выстроился так, чтобы обозначить живые отношения людей в развитии. Тут – готовые романы. Подчеркиваю, не романсы, а романы – с зарождением чувств, обидами, охлаждением, накалом страстей…


Среди самых разнообразных по содержанию баяты особо выделяются и количеством, и силой воздействия «агы» - причитания, песни-плачи. Трудно передать чувства, которые испытываешь, читая на камнях стихи не коранические, а народные. Лишний раз убеждаешься в силе народного духа, который противоборствует с мусульманством, навязанным извне. Ашуг спорит с моллой с самого начала и до конца.

Если бы не горные дороги от Апшерона до Карабаха и от Кубы до Ленкорани, я вряд ли чего-либо достиг в своих поисках. Мне кажется, кто не бывал в Шемахе, не стоял на Ахсуинском перевале, тот не может ничего путного сделать в какой-либо области, связанной с азербайджанской поэзией, музыкой, живописью.

Но, сойдя с высот, надо суметь проникнуть и в глубь – в сокровенные, а не просто пласты истории, языка, быта, обычаев и поверий – духовной и материальной жизни целого народа во многих его поколениях. Очень трудно сочетать «орлиность» и «кротовость», но только такое сочетание и позволяет, избавляясь от верхоглядства и самокопания, достигнуть чего-либо в искусстве, как, должно быть, и на любом ином поприще.

Переводы баяты, как правило, встречаются доброжелательно. Положительные оценки поощряют к дальнейшей работе. В процессе ее отнюдь не помешали бы детальные, деловые замечания, доброжелательный, но пристальный и требовательный анализ. Однако рецензенты редко обнаруживают подлинное знание дела и обычно отписываются общими фразами. Но отсутствие критики вовсе не значит, что можно обойтись без самокритики.

Сравнивая прежнее с нынешним, могу сказать: уже тогда и в общем, и в частностях многое было схвачено верно. Многое, но отнюдь не все. В прежних переводах была молодая увлеченность и немало отсебятины. Без определенной доли отсебятины искусство художественного перевода и немыслимо. Однако необходимо соблюдение меры и самоконтроль. Прежде же лихачество соседствовало с неряшливостью, и вольничанья было больше, чем истинной вольности.

Пристально разглядываю каждое четверостишье, как рыбак – каждую ячею сети, как кинорежиссер – каждый кадр, отсеивая дубли, как художник-реставратор – каждую деталь мозаики, чтобы воссоздать ее с предельной точностью. Меняется подход к материалу и обработка его. Суше, строже, четче хочется работать. Не скупее, а рациональнее. Нередко большим усилием отказываюсь от внешнего блеска и пробиваюсь ко внутренней содержательности. С.Мамедзаде в статье «Приближение к сути» лучше меня выразил направленность этого многолетнего процесса. Не броская интерпретация, а достоверная информация ставится теперь во главу угла. Это и есть стремление не только самому проникнуть в суть, но и передать ее другим.

Увидеть, понять и сделать - вот три звена работы этой трехступенчатой ракеты. И только третьей ступени при благоприятных условиях суждено попасть в цель.

Потому и вносятся поправки, что поэзия, а также теория и практика художественного перевода сверяются не только с подлинниками, но с действительностью, реальной жизнью.

О том, насколько был переработан бакинский сборник «Баяты» при подготовке «Ларца», мною рассказано в записках «Капли в море» (см. «Мастерство перевода», 1971). Здесь же вкратце расскажу о том, как переделывался и пополнялся «Ларец» при подготовке нового бакинского сборника «Баяты-песни».

О своей работе говорить и трудно, и легко.

Трудно, потому что не сразу видишь, на чем сосредоточиться: все представляется важным и кажется, что мелочей нет. Трудно еще и потому, что мешает опасение показаться нескромным - преувеличить объем трудностей и масштабы достигнутого.

Легко же потому, что основная работа позади, ты ее хорошо знаешь и, пытаясь подняться над самим собою, можешь взглянуть на сделанное как бы со стороны и сверху.

И тут приходится, к сожалению, повторить: у нас как читатели, так и сами писатели все еще недооценивают труда и творчества переводчика, глядя на это занятие, как второстепенное, подсобное. А между тем, серьезный переводчик, сочетая в себе качества поэта и ученого, является творческой личностью. Я не ставлю водораздела в работе над своими и переводными стихами. Что же касается моего тяготения к устному поэтическому творчеству азербайджанского народа, то могу еще раз подтвердить: баяты, пословицы и поговорки, а также ашугские стихи перевожу без всяких заказов, указаний, предложений и просьб. Я начал их переводить только по велению собственного сердца. И, кроме сердца, у поэта нет и не может быть лучшего заказчика.

Не считая себя специалистом по фольклору и фольклористике ни азербайджанской, ни русской, я вынужден был заняться ими, как любитель, с годами несколько профессионализировавшись в области, где все более сосредотачивались мои читательские и писательские пристрастия.

Какова же основная суть работы над баяты после выхода «Ларца» и каковы ответвления этой работы?

Общая суть такова: накопление практического опыта и навыков, а также освоение теории художественного перевода вызвали настоятельную необходимость представить русскому читателю те образцы, которые были ему доселе неизвестны. Это – одна линия, направленная на расширение демонстрации образцов азербайджанской устной поэзии. Второе направление – совершенствование уже имеющихся переводов, которое ведется по трем линиям. Первая из них: часть переводов приближается к подлинникам, сокращаются расхождения между ними. Например:




Подстрочник:

Gün ortada dayanar, Солнце (день) на средине станет,

Aləm nura boyanar. . Мир светом окрасится.

Bir bayatı deyərəm, Одно баяты скажу (произнесу),

Yar yuxudan oyanar. Милый (ая) проснется.
Прежний перевод таков:
Солнце светит с высоты,

Рвутся сети темноты.

Счастье хочешь разбудить,

Спой тихонько баяты.

Это – переложение вольное – особенно там, где «йар» - «милый», «милая» заменяются «счастьем». Толкование слишком расширительное. В качестве синонима избрано слово, чересчур отдаленное от конкретного. Поначалу я уточнил две основные строки:


Милая проснется сразу,

Как заслышит баяты.


Так я попытался поправить дело, но половинчатость остается половинчатостью, и потому впоследствии четверостишие было целиком передано иначе:
На средину выйдет солнце,

Свет на землю выльет солнце.

Баяты одно спою –

Сразу милая проснется.


Здесь работа перешла грань поправки, доделки. Грань эта существует в общем-то умозрительно, как экватор. На практике же происходят разнообразные отклонения от нее и приближения к ней.

Вторая линия доработок такова. Обычно одно баяты делится на надвое: первые две строки – зачин, запев и вторые две – основные. Первая часть, как правило, считается вспомогательной, подготовительной, и в прежних переводах ей уделялось недостаточное внимание, что было справедливо отнюдь не всегда.

Теперь осмотрительней подхожу к тому, что написано другими, и критичнее к тому, что некогда написал сам. В свое время (см. предисловие к «Баяты») мною было объявлено чуть ли не абракадаброй выражение:
Əziziyəm, yol dura, Дорогой, дорога стояла бы,

Yol üstündə yol dura. Над дорогой дорога стояла бы…


Во-первых, глагол «дурмаг» означает не только «стоять», но и «оставаться» и «быть». А во-вторых, странное на первый взгляд выражение оказалось вовсе не бессмыслицей. Я думал об этих двух строках, глядя на дорогу, поднимающуюся от Агдама к Шуше, особенно на подъезде к сердцу Карабаха, и увидел, что есть дорога над дорогой: витки ее держались как бы в воздухе над другим. Вместе с тем, сказанное некогда по конкретному поводу со временем приобрело обобщенный смысл и широко употребляется и поныне в переносном значении в связи с иными делами и намерениями, дескать, не мелочись, займись делом стоящим. Азербайджанский афоризм по-своему спорит с приземленным: лучше синицу в руки, чем журавля в небе. Но возвратимся к баяты. В свое время из-за недооценки зачина, сложности самого выражения и необходимости оперативного простора для действий оно было переведено так:
На охоте не робей,

Не добыча - воробей.

Чтоб наполнился казан,

Покрупней фазанов бей.


Конечно, у этого решения есть свои достоинства, особенно в передаче словосочетания: Газ вур, газан долдура. Казан и фазан передавали этот ассонанс. Однако совершить еще одну попытку не поздно и невозбранительно. Так попробуем. Может, правильнее будет так:
Здесь дорога мне видней,

Есть другая и над ней.

Воробью ль котел наполнить –

Бей гусей, бей покрупней!


А вот другой пример:
Подстрочник:
Gül açıb ara bağlar, Расцвели промежуточные сады,

Tutulub qara bağlar, Взяты в заборы сады.

Aşıq yüz söz desə də, Ашуг, если и сто слов скажет,

Axırın yara bağlar. Конец их с любимой свяжет.


(и в подстрочнике получилась рифма – по инерции). Раньше это четверостишие было представлено так:

Звонкий саз людей зовет,

Слушай звонкий саз, народ.

Что б ашуг ни говорил,

Речь на милую сведет.
Теперь оно звучит иначе:
В междугорье сад цветет,

Сад цветет, и взгляд цветет.

Что б ашуг ни говорил,

Речь на милую сведет.


Собрание баяты привлекает не только своими художественными достоинствами. Внимательному и опытному взгляду в нем открывается и свод морально-этических правил и установлений, законов любви и ненависти, дружбы и вражды. Эти установления на много веков предшествовали появлению исламских догм и по-своему противодействовали религии, навязанной извне. В ряде баяты народ вопреки ортодоксальному исламу настойчиво и последовательно утверждает единобрачие. Два из таких баяты ранее представлялись мне непереводимыми. Вот одно из них:
Mən aşiq bir canana,

Bir cana, bir canana.

Hər yetənə can vermə,

Versən, ver bir canana.


Очевидно, такие формальные признания, как рифмы, тут в процессе устного бытования стерлись. На концах строк повторяется по существу одно и то же слово. Зная и другие четверостишия с подобным звучанием, нетрудно реставрировать первоначальную инструментовку подлинника. Для меня, как для читателя, важна здесь игра слов, но не бессмысленная побрякушка, а именно та выявленная особенная созвучность, которая и есть точность, способствующая афористичности и запоминаемости «джан» - душа, «джанан» - красавица, милая, подруга. Я попытался было передать это так:
Много встречных - поперечных,

Да не много безупречных,

Сердце ты отдай одной,

Что сердечнее сердечных.



Но затем перевел еще раз:
У меня душа одна –

Задушевной отдана.

Жизнь одна - так пусть единственной

И достанется она.


Перевод удовлетворяет меня: тут и душа, и задушевная, и единственная, т.е. переданы заглавные, опорные слова подлинника в их необходимом сочетании. Предмет гордости педанта – тождественность огласовки в подлиннике и переводе на концах строк: «она» - «ана».

Долгое время нравилось мне такое четверостишье:


Обижать фиалку – грех,

Или тебе не жалко, снег!

Если я игиту нравлюсь,

Значит, я красивей всех.


Готовя новую книгу, я поинтересовался подлинником. Вот каков он:
Подстрочник:
Bulaq üstə çiçəyəm, Я - цветок над родником,

Əl vurma, köynəkçəyəm. Не трогай (рукой), болезненно - хрупкий (ая),

Hamıya çirkin olsam Хоть для всех и некрасив (а) я,

Öz yarıma göyçəyəm. Для своего (ей) любимого (ой) я красив (а).


Обнаружились и две вариации этого четверостишия с двумя разночтениями начальной строки:
Su üstündə milçəyəm... Я – муха на воде …

Araz üstə milçəyəm... Я – муха на Араксе…


Видимо, один из безвестных авторов (или исполнителей) решил усилить отрицательное впечатление, чтобы затем более резким контрастом подчеркнулось желаемое, но перестарался, как и многие из нас, при повторных редактурах. Конечно же, с эстетической точки зрения более приемлем первый вариант. От него отталкивался я, трансформируя четверостишье, цитированное выше.
Расцветаю у ручья,

Пусть для всех невзрачна я,

Только милому была бы

Красота видна моя.


Расцветаю у ручья,

Не хватай, я не твоя.

Пусть для всех я неприглядна,

Для дружка красива я.

Я расту у родника,

Не гарбастай, я хрупка.

Пусть для всех я неприглядна,

Да красива для дружка.


Думается, третий вариант и есть найденное искомое.

Так вкратце обстоит дело с исправлениями и переделками, доработками. Здесь зачастую по сути появляются новые переводы, уточняющие представление о подлинниках, которые теперь для читателя оказываются знакомыми незнакомцами. Это – одна сторона дела. А с другой стороны, если сравнить новую книгу с музейной экспозицией, или выставкой, то можно сказать, что она пополняется и совершенно новыми экспонатами.

На нынешнем, третьем, этапе работы над переводами баяты меня все больше увлекает сверхзадача: перевести именно те четверостишия, что и мне самому представлялись ранее непередаваемыми. Ныне могу с удовлетворением сообщить, что иные наметки, маячившие несколько лет назад отдаленной, но влекущей перспективой, ныне все более приближаются к реальности.

Перелистывая сборник «Мастерство перевода - 1971», я сделал выписку, которую позволю привести здесь, заранее извиняясь за ее некоторую пространность:

«Товарищам, не знающим азербайджанского языка, нравилось баяты:

Пытку вынести легко ль,

Коль на раны сыплют соль.

Бой не страшен храбрецам,

Губит их обиды боль.
Мне же не давал покоя оригинал:
Подстрочник:
Kəbabı köz öldürər, Шашлык угли раскаленные убьют.

Sürməni göz öldürər. Сурьму глаз убьет (т.е. красивому глазу

сурьма ни к чему).

İgidi qılınc kəsməz, Храбреца не сечет сабля,

Tənəli söz öldürər. Храбреца обидное слово убьет.
Если приглядеться к композиции стихотворения, можно заметить, что четкостью оно похоже на математическую формулу, и слова стоят строго друг над другом, словно цифры при вычислениях. А по смыслу здесь три афоризма, причем, два, предваряющих третий, уступают ему в значительности. Надо бы и первые максимально приблизить к оригиналу.
Может, так:
Уголек боится тьмы,

Не выносит бровь сурьмы.

От обид умрет игид –

Не от сабли иль тюрьмы.


Но при чем тут «тьма» и «тюрьма»? Да и «сурьма» не на месте и стык «сабли - мль».
Еще раз:

Если все сгорит дотла,

Стынут пепел и зола.

Храбреца не тронет сабля,

Храбреца убьет хула.
Опять – начало не то. Еще:
Шашлыку грозит зола,

Глаз в кольцо сурьма взяла.


Вроде ближе. Но в оригинале – редиф. Наконец:
Глаз сурьму со зла убьет,

А шашлык зола убьет.

Храбреца не тронет сабля,

Храбреца хула убьет.

Увы! Как сказал об одной переработке С.Я.Маршака А.Т.Твардовский украинской поговоркой: «стругав, стругав, тай и перестругав». Перевод этого баяты я так и не напечатал…»

Из приведенного очевидно, с каким трудом и как долго переводится одно заслуживающее внимание баяты. Иногда ни один из многократных приступов так и не увенчивается успехом. И, все-таки, через несколько лет я возвратился к этому четверостишию и передал его так:


Шашлыку зола страшна,

Ветерку скала страшна.

Смельчаку булат не страшен –

Смельчаку хула страшна.


Конечно же, зануда-буквалист, сидящий во мне самом, и здесь видит утечки. Во-первых, вторая строка вольная; во-вторых, редиф не совсем соответствует оригинальному. Но, поднаторев, в старинной тяжбе с самим собой и возможными оппонентами, вооружась теорией художественного перевода и наиболее часто обращаясь к тому ее разделу, что трактует о заменах и компенсациях, можно ответить и так: сохранить редиф, буквально соответствующий оригинальному, невозможно в силу законов языка, вместе с тем, переводной редиф по смыслу близок к оригинальному. И главное: редиф вообще сохранен. Сохранена пословичность, афористичность. И все это поддержано и дополнительными – начальными рифмами: в первой, второй и четвертой строках рифмуется каждое слово, а складность основной части подкреплена и внутренним созвучием: «хула-булат». Лучший перевод данного четверостишья мне пока не мыслится.

Долгое время старательно обхожу баяты, переведенные признанными мастерами. По многим причинам, и, прежде всего, из личного высокого уважения к ним, не пытаюсь перевести баяты, переведенные ими, и не публикую своих заметок по этому поводу. Однако с течением лет, все более увлекаясь теорией художественного перевода и беспощадно относясь к собственным просчетам, вынужден обратиться к этому щекотливому вопросу. Предварительно, ради объективности и уточнения своей позиции опубликовав несколько статей о несомненных удачах, считаю возможным для себя начать этот разговор. Вместе с тем, должен вновь оговорить одно обстоятельство: не следует любое замечание воспринимать, как ниспровержение кумиров. Заслуги первопроходцев в области художественного перевода азербайджанской поэзии нисколько не уменьшаются от этих частных замечаний. Просто пришло иное время, устоялись иные взгляды на интересующую нас область художественного творчества. Всякий, кто сколько-нибудь причастен к нему, знает, что народное творчество, народный дух, специфика и колорит – наиболее трудно поддаются пониманию и передаче. Время настоятельно диктует необходимость четко и беспристрастно оценить большое и малое. Ибо и в малом, словно в зерне, содержится большое – для будущего.

Антологию азербайджанской поэзии, вышедшую под редакцией В.Луговского и С.Вургуна, называю для краткости Первой Антологией.

Так вот, в Первой Антологии есть и такое четверостишье:


Я пришла с горы крутой

С диадемой золотой.

Ни девица, ни невеста –

Со сгоревшею душой.

В свое время мне кольнула глаз «диадема» - ее высокостилье с крестьянским обиходом и словарем никак не вяжется. К тому же, и четвертая строка романсова. Ясно, что это и от подстрочника. Обратимся же к подлиннику:

Подстрочник:
Mən cavanam, utancaq, Я молодая, стыдливая.

Başımda vardır sancaq, У меня на голове – приколка.

Nə qız oldum, nə gəlin, Ни дочерью не стала, ни невесткой,

Odlarda yandım ancaq. В огнях горела только.


В свое время у меня получился и такой стихотворный перевод:
Я рыдать была должна,

Я страдать была должна.

Кем же стала я теперь –

Ни невеста, ни жена.


Сердцещипательности не избежал и я – даже усугубил ее переводным зачином, который вытеснил оригинальный и вобрал в себя содержание четвертой строки подлинника. Снова и снова обращаясь к подлиннику, я засомневался - а верно ли я понимаю суть основной части? Дело в том, что оба опорных слова – и «гыз», и «гялин» многозначны: гыз – дочь, девушка, девственница, дева; гялин – невеста, невестка, молодуха и т.п. И мне стало непонятно: что – к чему? То ли девушкой перестала быть, а законной женой (невесткой в семье) не стала; то ли от своих отошла, а к чужим пристала.

А теперь выпишу наугад две из многих переводных вариаций.


Молода я, молода,

Да сгораю со стыда.

Ни невестка, ни жена –

Что ж я мучаюсь тогда!


Срамота больней огня

Молодую жжет меня.

Извелась, а кем я стала –

Ни чужачка, ни родня.

Повторю: две из многих. После столь многократных попыток мне крайне затруднительно самому выбрать наиболее приемлемый вариант.

Литература – это взаимодействие писателя и читателя. Когда же человек знает два языка, взаимодействуют как бы два писателя и два читателя. Это обстоятельство вызывает много лишних хлопот и неурядиц. Долгое время эти четыре человека судят и рядят так и этак, не приходя к единому мнению, словом, прения продолжаются, а дело стоит. Не хватает кворума, пока не приходит пятый и не решает – это надо сделать так и так.

Прочитав в Первой Антологии такое:
Я влюблен. Приди скорей,

Утки льнут к воде своей.

Тень твоих густых ресниц

Делит лик на сто частей, -


я был не очень удовлетворен этим четверостишьем просто как русским текстом, а затем решил сличить его с подлинником, чтобы составить мнение основательное, не односторонне. И вот что я прочитал:

Подстрочник:

Mən aşıq, yüz yerdə üz, Я – ашуг (влюбленный), плавай в ста местах,

Sona tək, yüz yerdə üz. Как селезень, плавай в ста местах.

Kipriklər kölgə salıb, Ресницы отбросили тень -

Yarılıb yüz yerdə üz. Рассечено лицо в ста местах.
И еще меньше понравился мне стихотворный перевод. И потому, что вторая строка замутнена ложной двусмысленностью. ( что такое – «к воде своей?»). И старомодный «лик» в четвертой строке не уместен. И в оригинале – интересный джинас: глагол «плыви, плавай» рифмуется с существительным «лицо». И главное – потому, что не передан глагол «йарылыб». Да через подстрочник его не почувствуешь. «Делит» - это, конечно же, не то. «Рассечено» - это более точно. Однако без иллюстрации, кажется, не понять этого глагола, слова-образа. Ресницы по давней традиции сравниваются с клинками и копьями. Тут красота длинных и густых, т.е. красивых ресниц подчеркивается «некрасивым» их действием. Вспоминается образ, найденный великим Физули: ты сомкнула свои ресницы и вонзила их в мое сердце, а потом разомкнула и разорвала мое сердце на бесчисленное множество частей, ибо на кончике каждой ресницы – клочок моего сердца. Такое же кровавое зрелище, равное, пожалуй, Колизею после боя гладиаторов, вмещает и рассматриваемая народная миниатюра. Надо только внимательно вглядеться в нее и хорошо понять глагол «йармаг», в данном случае – его форму: «йарылыб».

Но хорошо читать, критиковать и размышлять по поводу. А как переделать? Как передать средствами русского языка и русской поэзии эту замечательную азербайджанскую миниатюру? Вот тут-то все и начинается по существу.

Но тут еще одно предварительное примечание: поэтичное «сона» (нередко оно бывает и женским именем собственным) это – действительно - утка, а вернее – селезень, но вопреки букве я убежден, что сона – все-таки – лебедь, лебедушка. По-другому и не слышится, и не видится.

Теперь попробую перевести это баяты, - сказал я в свое время. И вот, только ровно через год, опуская все промежуточные варианты и рассуждения «за» и «против», привожу перевод, который, как мне кажется, наиболее приемлем:


Хочешь, лебедь, ста вестей –

В ста местах побыть успей.

Тень ресниц падет на щеки –

Рассечет на сто частей.
Кажется, тень ресниц напоминает в переводе более гильотину , чем пучок или связку копий или клинков. Но лучше пока не получается.

Это – одно из лучших четверостиший в собрании баяты. Но есть в нем немало и таких четверостиший, которые строгими классификаторами – специалистами и любителями – знатоками за собственно баяты не признаются. Эти баятыобразные четверостишья, как правило, связаны м бытом, приземлены, в них нет обобщений, отличающих собственно баяты.

Почти двадцать лет назад работа над баяты началась для меня с того, что я не смог перевести лирико-бытовую попевку:
İki quyu yan-yana,

Mən qaldım yana-yana.

Sənə süd verən ana

Mənə olsun qaynana.


Приятелю, заинтересованному моей работой, но не знающему азербайджанского языка, я попытался объяснить, в чем тут дело, прибегнув к устному подстрочнику:
Два колодца рядом – рядышком,

(А) я остался горя – сгорая.

Пусть мать, что давала тебе молоко,

Станет мне…


И тут я запнулся: гайнана – и теща, и свекровь, оттенок зависит от того, кто произносит – мужчина или женщина. Изюминка – в сходстве и различии: ана – гайнана.

С чувством крайнего сожаления и невольной вины отложил я в сторону это четверостишье и занялся другим…

Но время от времени оно, горьковато – озорное, всплывало в сознании смущающим укором. И всякий раз я утешал себя: не такое уж оно значительное, чтобы нельзя было обойтись без него. И потом, одолены орешки и более крепкие, стоил ли сокрушаться из-за попевки. Но каждый раз, когда у меня на

небольшом загородном участке пересыхал колодец, я невольно твердил зачин этого четверостишья.

Кстати, оно могло бы послужить примером органичного сочетания зачина с основной частью, а ранее значение многих зачинов недооценивалось и мною.

Так что же происходит в зачине? Рядом два колодца, а человек не может напиться ни из одного. Почему? То ли ему не позволяют утолить жажду, то ли оба колодца сухи, то ли он не решается выбрать - из которого же ему напиться. Тут – и жажда, и растерянность, и досада…

Это четверостишье вконец извело меня, когда один из соседей по общежитию, где я обитал, будучи в долгосрочной творческой командировке целыми днями тянул эту попевку. Обладая не ахти каким голосом, он пел однако с таким чувством, что и сам сгорал, и других сжигал. И я не вынес этой, хотя и не лишенной приятности, пытки, и вознамерился передать непередаваемое.

И начал:
Два колодца, а порой

Так горю, хоть третий рой…
А далее пошло намного сложнее. Но поскольку безвестный автор, несмотря на жажду и прочее, сумел довольно лукаво обыграть и значение, и звучание слов, а незаслуженно обижаемый рыцарь литературы – В.Тредиаковский некогда заметил: «Ежели автор замысловат был, переводчику замысловатее надлежит быть», я решил стать предельно замысловатее, хотя мешало все: и неуклюжесть синтаксиса, если передавать основную фразу дословно, и всяческие неблагозвучия, возникающие

попутно. И самое главное: требовалось избрать такой способ переложения, чтобы фраза могла быть произнесена и юношей и девушкой. Это было, должно быть, похоже на то, как на пути из варяг в греки ладьи волокли посуху. Однако же, ладья, прошедшая волок, выглядела так:


Два колодца, а порой

Так горю, что третий рой.

Мать, что милую вскормила,

Мне бы матерью второй.


(«Милая» заменяется при надобности «милым»). Несмотря на неизбежные утечки, естественные при передаче столь сложного оборота, мне казалось, что даны достаточные компенсации. Но повторяю: меня самого, как читателя двуязычного, редко вполне удовлетворяют переводы – и чужие, и свои. Я принимаю то или иное переводческое решение, как допустимое, только учитывая, сколько труда, времени и терпения вколачивается в них. И все же я не примирился с тем, что из переводного текста уплыла улыбка. И перевел еще раз:
Два колодца предо мной,

А меня сжигает зной.

Пусть же мать твоя родная

Станет мне двоюродной.

Полагаю, что «гармошечность» последней рифмы, текучий раскат ударений в последнем таком протяжном слове оправдан и тем, что данное четверостишье - не чистое баяты, и в переводе его уместна тальянистая частушечность.

Среди баяты немало образцов филигранной работы – самобытный образ, как самоцвет, берется в изысканную оправу. Об этом уже говорилось и, наверно, будет говориться. Но не меньшие трудности испытываешь при передаче незатейливых попевок и в более скромной инструментовке, чем приведенная выше.

В потоке песен, составленных из четверостиший, принявших форму баяты, есть и такая:
Gedirdim yavaş-yavaş,

Ayağıma dəydi daş.

Səndən mənə yar olmaz,

Gəl olaq bacı-qardaş.


Не особенно вдаваясь в подробности и не слишком печалясь, напевал ее вполголоса и я. И вдруг, решив перевести ее, раскрыл скобки текста и представил себе картину: кто-то шел тихо-тихо, медленно-медленно и вдруг наткнулся на камень, значит, вынужден был остановиться, а затем ковылять, т.е. идти еще медленней.

Зачин хороший, но его можно заменить – мгновенно срабатывает многолетний рефлекс. В подсознании, - много лет не могу привести в надлежащий вид жилище на загородном участке. И появляется вариант:


Строю домик я простой,

Не выходит, как ни строй,

Нам не стать женой и мужем –

Будем братом и сестрой.


Но возникает сомнение в правомерности зачина по смыслу. И повторяется картина: кто-то идет понуро, уныло, пригорюнившись. Наверно, опустив голову, глядя себе под ноги, но, не видя дороги, т.е. думает о душевных неурядицах, а тут еще и камень ранит ему ногу. Нет, зачин следовало бы сохранить. И – одна за другой попытки:
Шел, не глядя на дорогу,

И ушиб о камень ногу…


Уходил я понемногу,

Угодил мне камень в ногу…


Шел, грустнея понемногу,

Шел я, нес свою тревогу…


Когда уже в избытке исчеркано бумаги, всплывает вопрос: а кто же это идет тихо-тихо, медленно-медленно? Представил себе и мягкую от пыли дорогу, и неожиданно жесткий, кремнистый камень, а человека забыл увидеть. Кто это – юноша или девушка, мужчина или женщина?

Вот тебе и простенькая песенка!

Попробую сделать хотя бы подстрочник вразумительный:
(Я) шел (шла) тихо-тихо (очень медленно),

В ногу мне угодил (задел, ударился) камень.

Ты не станешь мне другом (подругой) (жизни),

Давай станем сестрой (и) братом.


К слову «йар» примечание особое. Это - милый, любимая, а, может быть, вернее всего - половина. В свое время В.Брюсов сохранял его в переводах. По многим причинам я, как правило, отказываюсь от трансплантации, что само по себе вызывает дополнительные затруднения. Но, мне кажется, сохранение колорита достигается вовсе не тем, что русские стихи забиваются иноязычными словами, требующими пояснений (перевод к переводу!).

Русские стихи должны быть русскими стихами.

Итак, наиболее приемлемым представляется следующий вариант основной части:
Нам не стать женой и мужем –

Будем братом и сестрой.


А как быть с зачином? Желательно передать его возможно ближе к оригиналу, не употребляя глагола в прошедшем времени, чтобы избежать появления признаков рода: я шла, я шёл…

И снова варианты:
В голове раздумий рой…

Как пускаться в путь такой

Мне с разбитою ногой?…
Шел разбитый и больной,

Камень я задел ногой…


Тяжело идти с тоской

Да с ушибленной ногой…


Я с разбитою ногой

Ковыляю день-деньской…


И тут у меня у самого разболелась нога, так разболелась, что не помогали наиболее эффективные обезболивающие средства… И поездка в Ленинград по делам издания баяты отложилась с весны до осени, а с осени до весны… Правда, я умудрился сделать такой вариант:
Я с ушибом и тоской

Ковыляю день-деньской,

Нам не стать женой и мужем –

Станем братом и сестрой.


Лучшего не нашлось.

Что же осталось за бортом этого перевода? Неожиданность удара о камень. И психологический переход: дескать, мало было душевной боли, да вдобавок ни с того ни с сего и физическая травма. И, когда боли в ноге чуть отпустили, была предпринята еще одна попытка передать то же четверостишье:

Мало горя было мне,

Ногу перебило мне.

Станем братом и сестрою –

Ты не будешь милой мне.


Перебитая нога – это, пожалуй, перехлестнуто, но более существенно другое – предложение стать братом и сестрой логически не увязывается с последней строкой еще и потому, что слово «милый<ая>» так же многозначно и, все-таки, определенная «милость» предлагается в третьей строке.

Этот вариант был отложен в сторону. И последовали дополнительные соображения: эта песенка, конечно же, очень наивная, но наивность и есть непосредственность чувства, готовность принять любое решение, лишь бы все-таки не отчуждаться совершенно. Мне кажется, что камень не сбил с пути идущего, а натолкнул на новый путь. В сознании путника произошел определенный сдвиг. Ну, а коль скоро – так, то и переводчику следует еще раз попытаться поискать нового пути. После нескольких проб пришлось все-таки возвратиться к одному из предыдущих вариантов, правда, поправив его.

Думается, можно счесть приемлемым такое решение:
Мне идти-брести с тоской,

Да с разбитою ногой.

Нам не стать женой и мужем –

Будем братом и сестрой.


Как видно из этого, не следует недооценивать и так называемые попевки. Они по-своему интересны в подлинниках и трудны для перевода. Но они заслуживают самого пристального внимания и кропотливого труда, ибо и в них содержатся уроки моральной чистоты, духовного мужества, благородства и тонкости во взаимоотношениях людей. Извилист ход художественной мысли, затейливы ассоциации, но выводы скупы и прямы. В них нет витиеватой расплывчатости, допускающей различные толкования. К таким образцам принадлежит и следующее четверостишье:
Подстрочник:
Qara atın kəkili Хохолок (грива, челка) черного коня

Tel-tel olub tökülü По волоску рассыпается.

Hər yetənə yar desən, Если каждую встречную(ого) милой(ым) называть станешь,

Yar bacadan tökülü. Милые в трубу (дымоход) посыпятся.


Это четверостишье изрядно помучило меня, изводя своей неподатливой рассыпчатостью. Я видел и вороного, и всадника, и его подругу, или кого-то из старших, провожающего его и наставляющего, так сказать, на путь истины. Да, мне казалось, что это напутствие произносится то застенчиво – ревнивой подругой, то матерью, то старцем – наставником. Людей и картины я видел и слышал, но сами слова не поддавались, и несмотря на то, что я старался так и этак, ни один из вариантов не нравился мне до конца. Вот только некоторые из них:
Конь летит, трепещет челка,

Припадает к дольке долька.

Всех записывать в любимые –

Толка нет, морока только.


Конь – красавец вороной

С черной челкой рассыпной.

Милой звать любую встречную –

Встанут милые стеной.


Хотелось передать все, хотя я уже давным-давно знал, что всего передать невозможно, да иногда и не нужно. То мне хотелось передать, как на встречном ветру рассыпается грива, то во втором случае показалось, что, если милые станут стеной, то при этом будет подразумеваться, что вдоль дороги. Но это продолжение фразы оставалось за пределами текста, за кадром, как говорят киношники. Третий вариант, кажется, более удовлетворителен:
Гриву черною волной

Конь расплещет вороной.

Называть всех встречных милыми –

В дымоход влетит их рой.

И все-таки беспокоил редиф – этот второй всадник, по образному определению древних арабов. В нем, хотя и неполном в оригинале, было нечто привлекательное, заманчивое и по форме, и по содержанию. Неспроста он и передается по-русски глаголами с общим корнем, но различными приставками. Есть у азербайджанских редифов такое, волшебное, на мой взгляд, свойство – из повторения синонимов переходить в ряд омонимов: перелив этот совершается незаметно, и оттенки не сразу улавливаются и опытным взглядом и слухом, но, будучи уловлены, они лишают покоя до тех пор, пока не отыщется соответствие. В этом, видимо, и проклятие поэта, берущегося за перевод с языка, которым он владеет, и в окружении носителей которого живет и работает. По простоте душевной начинаешь завидовать тем, кто языка не знает и работает по подстрочнику. Куда как быстро! А тут годами маешься над несчастными сложками. Не думаю очернить работу моих товарищей по перу, во всяком случае тех, что работают добросовестно, ибо и в работе по подстрочникам свои сложности и неудобства. Однако, по-моему, подстрочники сами по себе устарели. Устарел сам принцип. Черной завистью напитал меня этот черный конь с черной челкой.

И что мне мустанги и ковбои! Не дается мне этот коняга откуда-то с юга Азербайджана, судя по диалектным окончаниям глагола: «текюлю». Скифское нечто закипает во мне. Этот вороной юудет объезжен!

В любой работе – свои трудности. В баяты сложности не просто на каждом шагу, но на каждом миллиметре. Наибольшая трудность – в чрезвычайной сжатости, предельном слиянии звука и знака. Нет возможности вместить в то же количество слогов и строк оттенки значений и модуляции звучаний. Эти трудности – малые по объему – становятся чрезвычайно значительными по весомости. Они обратно пропорциональны объему самих баяты и в своей совокупности принимают характер коренной, узловой – в них сливаются не одна, а много сложностей – разнообразных и разностепенных. И решение одной всякий раз позволяет принципиально решить нечто иное и в смежных областях художественного перевода. Повторяю, ни одна задача тут не ставится и не решается сама по себе, изолированно, а в тесной взаимосвязи, комплексе.

Границы переводимости, объективно существующие, продолжают оставаться. Безусловно, переводчикам будущего удастся раздвинуть эти границы и проникнуть глубже. Нам же надо создать для них прочную практическую и теоретическую базу, на основе которой искусство перевода сможет развиваться более успешно.

И по-прежнему остаются три мечты.

Увидеть сувенирное издание баяты, составленное из небольшого количества четверостиший на азербайджанском и русском языках и большого количества иллюстраций.



Увидеть академическое издание баяты – с параллельными текстами: подлинники, подстрочники, художественные переводы, обильно сопровождаемые критическими текстами, толкованиями и примечаниями.

И тут – настоятельное третье. Нисколько не умаляя трудов собирателей и издателей баяты, следует все-таки сказать: к ним еще должна прикоснуться рука мастера. Баяты в свое время были отредактированы нашим народным поэтом Османом Сарывелли – большим знатоком фольклора. Но теперь, когда мы располагаем широкими накоплениями, следует, видимо, издать избранное – наилучшее, отработав его более тщательно. Фольклор остается фольклором, при устном бытовании возникают вариации, и отнюдь не любую их них можно брать за основу для печатного текста.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница