Биография писателя. История критики



страница9/26
Дата09.05.2016
Размер3.95 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26

Остальные шесть врат были узкими, пешеходными, но тоже кованый железный ажур, и даже могли бы запираться на замки. Возможно, и запирались когда-нибудь. В самой ограде -- лучевые дорожки, мощенные крупным булыжником, обсажены были кустами акации. Повсюду цвели красные мальвы, названия которых мы не знали. Тут

же в ограде росли яблони и черемухи. Дело в том, что первоначально, когда церковь и ограду только что поставили, внутри ограды располагалось приходское кладбище. Надо сказать, что весь этот комплекс: церковь, колокольня, липы, ограда и зелень в ней, очень украшал наше село, которое четырьмя сторонками домов просторно

окружало ограду, образуя прямоугольник со вписанным в него кругом ограды. Да еще рядом с оградой два пруда. А все село вокруг белой церкви и ограды поросло мелкой зеленой травкой, и только одна узкая дорога для проезда на лошадях никак не портила общего вида. На Троицу церковь и ограду украшали березками".

Но постепенно пространство вокруг церкви начинает приходить.. в запустение. И по зеленой части села, похожей на ровный ухоженный газон, начинают ездить без разбора на тракторах и тяжелых машинах.

В повести "Капля росы" писатель указывает, что из другого села, а именно из Спасского, ходит в Олепино поп – отец Александр. По праздникам собираются в церковь десять старушек, и вот начинается служба.

В церкви поет обладатель уникального баса - Володя Постнов. "Правда, между отцом Александром и Володей возникают постоянные трения. Как скоро Володе неважно в точности прочитать или пропеть церковный текст, а главное для него – хорошенько взять и как можно дольше протянуть ноту, то батюшка сердится и делает ему замечания. Надо знать характер

Чуть дальше расположено село Петроково.

«Село Петроково - от Владимира в двадцати пяти верстах при прудах и колодцах. Некогда это село было вотчиной Суздальского, Спасо-Ефимиевского монастыря, которому пожертвовал его князь Дмитрий Михайлович Пожарский в 1633 году".

Церковь в селе названа, как в "Двенадцати стульях", в честь Флора и Лавра. Она построена в 1829 году. "Это церковь каменная с таковою же колокольней и оградою".

Еще дальше - село Глотово - " во «Владимирских проселках», почти целую главу я посвятил деревянной Никольской церковке, что стояла тогда в селе Глотове, недалеко от Юрьева Польского. Эту церковь (похвалиться ли, что именно после «Владимирских проселков»?) перенесли в Суздаль, где она и стоит теперь, обозреваемая тысячами туристов", - замечает Солоухин в одном из своих очерков.

И в самом деле, "Владимирские проселки" пользовались успехом, так что внимание властей к судьбе описанной церкви неудивительно.

В другом очерке, "Родная красота", писатель говорит, что, заехав в Суздаль, был поражен: посреди музейного двора, в окружении каменных строений он увидел свою старую знакомую — глотовскую церковь. "Ее перенесли «в более доступное место». Очень хорошо, что перенесли и сохранили, но, увы, она совсем потерялась среди городских построек, узнать ее можно было лишь с трудом—настолько окружение, пейзаж, ландшафт были учтены в свое время мастерами, настолько они были активны в создании единого целого".

На Алепино похоже село Спасское, что находится неподалеку.

"Во-вторых, собирался бы в гости в село Спасское, к Саше Косицыну и его родителям, потому что у них в Спасском сегодня праздник Преображение, - пишет Солоухин в одной из своих повестей, - Этот

праздник все там по укоренившейся традиции празднуют, пожалуй, уже не вкладывая в него церковного смысла, но используя его как прекрасный повод собраться родне, попить, погулять.

Я приехал бы в Спасское часов в двенадцать. Походили бы у Косицыных по саду: крупный, начинающий янтареть крыжовник, яблоки, начинающие поспевать,

сливы, начинающие розоветь, россыпь черной смородины, гроздья красной и белой смородины. Всем похвалился бы Павел Иванович. Потом сели бы за стол: зеленый лук со сметаной, московская колбаса, жареные мелкие карасики, стопки, зеленоватые бутылки.

-- Володя, Володя, ты что-то злоупотребляешь,-- говорил бы мне Павел Иванович, видя, что ставлю рюмку, не допивая.

Под вечер, как ни ловчи, как ни обманывай бдительность Павла Ивановича, отяжелевший вернулся бы в Олепино.

-- Ну, как погуляли? Драки не было? -- спрашивали бы меня мои сестры.

Так уж заведено у них в Спасском в Преображение. Посреди села -- обязательно драка. Бывали и убийства, бывали и массовые побоища. Теперь стало тише. Отчасти потому, что и народу стало гораздо меньше. Но все равно, хоть по одному разу, перехлестнутся какие-нибудь два парня, пьяные до потери соображения..."

Недалеко есть и село Черкутино. В книге "Смех за левых плечом" писатель замечает, что "Церковь у них ( в Черкутине - И.П. ) во имя Троицы". Но церковь в этом селе была разрушена..

Особенно поразил писателя церковный купол. "Казавшийся небольшим в небе, на фоне плывущих облаков, и относительно остальных пропорций церкви, он лежал теперь на земле огромный (можно разместить жилую комнату), и не было в нем теперь никакого полета, никакого парения..

Не зря московские писатели энергично возмущались и горячо восклицали:

– Какое безобразие!

– Я как приеду в Москву, позвоню в газету, пусть пришлют фотокорреспондента, пусть напечатают фотографии!

– Нет, я позвоню Михалкову, пусть пришлет кинооператоров и сделает на этом материале «Фитиль».

Есть и село Снегирево. В нем находится ближайшая к Алепину и единственная на сорок верст вокруг действующая церковь, "если по прямой от нас — километров пять-шесть".

Церковь в Алепине находится посередине села: "Сорок домов – село. Церковь посередине" ( "Мед на хлебе" ). "В нашем селе вокруг церкви растут липы, которым — доподлинно известно — теперь сто десять лет. Они тонки и стройны".

Вот что вычитал о ней писатель в пожелтевшей книжонке, изданной в 1893 году: "Церковь села Олепина в честь Покрова Пресвятые Богородицы весьма древнего происхождения.. Ныне существующая каменная церковь в честь Покрова Пречистые Богородицы построена в 1850 году усердием прихожан, при ней каменная колокольня и ограда».

Вокруг церкви в самом деле была ограда, которую впоследствии разобрал председатель колхоза Чудов. "Красивая ограда была: узловые башни, пять арочных входов, кованые решетки. Белый (побеленный) кирпич и черное железо превосходно сочетались с темной зеленью старых лип и с более светлой зеленью самой плоскости села, на которой стояли ограда и церковь" ( "Продолжение времени" ).

Церковь и ограда стояли посредине села во времена детства Солоухина.

"Деревенские избы окружали их на некотором отдалении прямоугольником, с четырех сторон. Грубо и схематично, но, в общем-то, верно. Ограда была кирпичной, но, как и сама церковь, – побеленной. В ограду вели со всех сторон и углов шесть арок, покрытых железом и увенчанных простыми крестами (дерево, обитое железом). Были “Царские врата”, широкие и более сложной архитектуры. Их открывали только в случае похорон и венчаний. Были еще на углах, поворотах оградной стены башни с декоративными проемами под бойницы. Сама оградная стена уставлена по всей длине кирпичными столбами. Между столбами – кованая, не очень замысловатая решетка. На всех столбах – островерхие железные колпаки, под которыми любили водиться воробьи, а под кровлей угловых башен – галки".

Однажды в пасхальное утро (было Солоухину, наверное, года четыре или пять) отец взял его с собой на колокольню, чтобы показать, как звонят в колокола. "При мне двa парня (не помню теперь, кто) начали раскачивать язык Большого колокола, и, когда он впервые ударился о колокольный край, я был оглушен, ошеломлен, напуган, расплакался, так что пришлось поскорее меня с колокольни увести".

О церкви в селе писатель рассказывает в повести "Последняя ступень":

"Вокруг церкви липы посажены, теперь уж столетние. А все это охвачено красивой кирпичной оградой. То есть угловые башни, врата и сама ограда и столбики на ней кирпичные, побеленные, теперь от времени розоватые. А решетки между столбиками железные, кованые. Не то, чтобы "оград узор чугунный", но все же красивые решетки. На кирпичные столбики надеты железные островерхие колпаки. Под этими колпаками воробьишки и галки водятся. Четыре угловые башни. На них крыши обширнее, куполами. И кресты, как полагается. Кресты деревянные, но обтянуты железом. В этих башнях вроде бойниц сквозные пересекающиеся прорези. Маленькими мальчишками мы в эти прорези с трудом, но протискивались. В ограду с разных сторон вели шестеро врат и одни, седьмые, называвшиеся царскими. Они широкие, чтобы и на лошади, на телеге въехать, двустворчатые, тоже кованые, со многими островерхими башенками наверху, и на каждой башне по кресту. Одним словом, для

(раздвигающийся и сдвигающийся, впрочем) стол, вышитый красными бабочками накомодник, вышитые скатерти (по праздникам), тридцатилинейные лампы-молнии, зеркало с подзеркальником и красивые вещички на нем, специальная ступенчатая подставка с комнатными цветами, книги Пушкина и Лермонтова, Библия, которую постоянно через большую лупу на ручке читает дед в своей комнате, ореховый гардероб и ореховая кровать в так называемой «середней» (кстати сказать, где я, на каковой кровати, и родился в Духов день), книжные полки в девичьей «задней» комнате".

( "Смех за левым плечом" ).

Наверху - масляной краскои (темно-голубой) покрашенные стены, оштукатуренный, белоснежный, с фигурным обрамлением, потолок, цветы и красивая мебель, изразцовая печка, золоченые иконы в переднем углу, на полу яркие домотканые половички.

"Чистота, тишина, а главное – праздность. Праздность и праздничность".

В одном из своих рассказов Солоухин так говорит о доме в Алепине: "Весной, как только обогреется воздух, а вместе с ним и наш деревенский, закрытый на зиму, промороженный за долгие зимние месяцы дом, мы переезжаем в деревню. Это случается, смотря по погоде, то в середине апреля, то в начале мая. Холодом, пустотой, нежилым духом встречает дом. Воздух в комнатах застоялся, на все осела сероватая липкая пыль. Скорее топим печку, скорее включаем электрические обогреватели, скорее перетираем все, перетрясаем, моем, сушим, проветриваем. А если уже майское тепло, то скорее распахиваем все окна.

Надо еще перетаскать из машины в дом вещи, книги, провиант, надо еще в нетерпении пройтись по саду (по садишку, если выражаться точнее) и увидеть, что волчье лыко, пересаженное мною из леса, уже отцвело", - и этот фрагмент из рассказа "Паша" тоже напоминает нам начало "Акуки".

Непременное место в русской избе - русская же печь. В рассказе "Каравай заварного хлеба" именно на ней устраивается спать герой.

"Постлано мне было на печке. Вскоре сквозь подстилку (старый тулуп и байковое одеялишко поверх него) стало доходить до тела устойчивое, ровное тепло кирпичей".

У печи в холодную погоду сидит кошка, и хозяева рады и за кошку, что сидит на стуле возле печки, а не шляется где-нибудь.

Володи, чтобы понять, что из этого получается. Самыи недавний конфликт произошел у них в последнюю пасху, вернее, в страстную пятницу. Вдруг по селу разнесся слух: Володя вошел в гонор и петь в пасху не будет.

Это известие ввергло в уныние всех немногочисленных богомолок, а я, признаться, заранее зная, что придется писать о Володе, радовался: это как-то дополнило бы и освежило бы его образ. Весной жители села сначала граблями сгребают мусор с лужаек перед домом. Потом тщательно подметают эти лужайки, и таким образом все село за один день прихорашивается.

Вот уж и отец Александр прошел в церковь для пасхальной службы, и старушки в черном одеянии потянулись туда же, а Володя с метлой, похаживал перед своим домом, во второй или в третий раз подметая лужайку. Все люди гадали: устоит Володя или не устоит? Выдержит ли свой нелегкий характер? Ради правды надо сказать, что не выдержал Володя и пошел в церковь, и вскоре из растворенных церковных дверей донесся Володин бас: « .. поправ, во гробех живот даровав»".

Затем церковь передают сельсовету в полное распоряжение. "Но сельсовет не знал, что же теперь с ней делать. В конце концов со скрипом ее купил колхоз, чтобы использовать под склад".

В очерке "Родная красота" Солоухин сожалеет о том, что большинство церквей на селе закрыто, в них находятся различные склады, мастерские, а то и вовсе они стоят пустыми. "Церкви разрушаются, кое-где их уже разобрали или разбирают на кирпич, хотя проку от этого кирпича мало, крыши же и вовсе поржавели... Удивительно хорошо вписаны церкви в природу, свидетельствуя о художественном вкусе строителеи".

А ведь церковь, по мнению писателя, представляет как бы своеобразный музей, где "один перед одним старались мастера следующих художественных ремесел: живопись (иконы и фрески), резьба по дереву (иконостас), художественное шитье (плащаницы и ризы), златокузнецы, ювелиры, сусальщики, филигранщики (серебряные и золотые оклады, всевозможные цепочки, лампады и кресты), наконец, хоровое пение".

В своем очерке "Большое Шахматово" Солоухин приводит характерные слова Блока:


.. я до обедни

Пройду росистую межу,

Ключ ржавый поверну в затворе

И в алом до зари притворе

Свою обедню отслужу...
Видите, говорит нам Солоухин, какой интерес вызывала у Блока простая сельская церковь, что вот он мысленно стремится к ней и желает даже служить в ней "свою обедню".

Сведения о современном состоянии церкви в Алепине не внушают оптимизма. Вот как о ней пишет Владимир Пронский: " .. когда прибыли в Алепино, показавшееся уютным даже не в самое лучшее время года — 25 апреля — в ту весеннюю пору, хотя и приятную, но когда природа после зимы всегда выглядит не очень-то живописно, то обнаружили местную церковку, окруженную старинными липами и зарослями прошлогоднего рыжего бурьяна, не в самом приглядном виде, а попросту — заброшенной".

В селе имеется и начальная школа. "Эта наша алепинская начальная (4 класса) школа была построена и открыта в 1880 году. Было в ней всего два классных помещения да еще одна небольшая комната для учителей – всегда не более двух. В одном классном помещении располагались, совмещаясь, первый и третий классы (и вел их один учитель), во втором классном помещении сидели на уроках второй и четвертый, и учитель там был другой. Впрочем, когда я учился, меня учили только учительницы.

Снаружи школа представляла собой небольшое одноэтажное здание, обшитое тесом, окрашенным суриком. Это здание осеняли две сосны, посаженные, видимо, тогда же, когда построили школу, да еще одна могучая, плакучая, наподобие плакучей ивы свешивающая свои ветви, береза. Можно сказать, что осеняли школу и липы, ибо она построена была около самой церковной ограды, около прицерковных лип, только узкий проезд (проехать на лошади, на телеге) отделял школу от церковной ограды, ну, а вокруг школы на все село – зеленая ровная лужайка, куда во время перемены высыпали все сто (114) ребятишек, бегать, играть, бороться, кувыркаться".

Учили в школе читать и писать. Учили арифметическим действиям, географической карте.

Однако после уроков дети ( ! ) разучивали такие песни:


Победим мы эту свору,

Победим лишь только мы,

Только красные герои,

Только красные орлы.


А сам Солоухин читал на школьном вечере 21 января -
Тираны мира, трепещите,

Не умер Ленин, Ленин жив.

Вы нас, вы нас не победите,

Живет в нас ленинский порыв.


Взгляд на мир начинается с картины родного села, увиденной из окна дома писателя -

"Из боковых окон нашего дома видна зеленая луговина сельской улицы, тележная, в две прорези от колес дорога через эту зеленую луговину, а за дорогой сама улица, то есть порядок домов, примыкающих один к другому. Перед домами растут ветлы с округлыми, похожими на зеленые облака, кронами. Из-за этих-то крон и домов вид из наших окон ограничен. Ветлы и крыши загораживают далекий просторный мир. Да тут еще и своя сирень, под самыми уж окнами".

Пусть нет в этой картине заоблачного простора, нет высоты, однако есть уют и все дышит спокойствием.

В чужом доме, и картина другая - вид из передних окон иной. Ни деревенских домов, ни сараев, ни заборов и прясел нету перед глазами, а есть только как если бы картина в раме – зеленая даль: луг, речка, делающая изгиб на этом лугу, за лугом крутой зеленый пригорок, а на его верхней линии сосновый лесок.

Итак, дом в Алепине -- центр вселенной писателя. Здесь возможно и уединение, и поэтическое вдохновение.

"Тишина -- вот самый большой дефицит на земном шаре", - напишет Солоухин в очерке "Трава". Домик в Алепине - место, где тишину можно услышать, где замолкают странные, неведомые рассудку городские звуки. И слышны только отчетливые дневные звуки - птиц, радостного дождя, редких людей.

"Дом был двухэтажным. У дома был верх и низ. Так это и называлось – не второй этаж, не нижний и не первый этаж, но – верх и низ… «Сходи наверх, – могла сказать Степанида Ивановна кому-нибудь из своих дочерей, – полей цветы», «Куда-то ножницы запропастились?» – «Они внизу, на окне». Между низом и верхом – узкая лестница с одним поворотом, а всего четырнадцать ступенек. Внизу она начиналась узкой и тонкой дверью с вертушкой (чтобы не открывалась сама), а вверху… вверху ничем она не кончалась, просто с верхней ступеньки переступаешь на пол, и это уже – верх.

Низ – продолжение двора, сеней (а за двором сад-огород, а за садом-огородом поля, земля), верх же – начало чего-то иного, совсем иного, не земляного и огородного мира: там красивый посудный шкаф, вернее сказать, буфет, диван, просторный


и рамки, и запасные ульи, и вощина, и всякие пчеловодческие принадлежности".

Костя на окраине Владимира, а именно в селе Добром, покупает дом и разводит сад.

В "Капле росы" речь идет об удивительном саде Володи Постнова. После суровой зимы сороково - сорок первого года большинство яблонь в селе замерзло. Володя Постнов не смирился с этим обстоятельством, и насадил новый сад, начав опять с молодых саженцев.

"Этой весной я был у него в саду. В густом древовидном вишенье установлен стол и скамейки. Летом здесь как бы комната прохладная, с непроницаемыми ни для ветра, ни для солнца стенами. Рядом наковаленка для отбивания косы («В общем, я ведь Иван Васильевичу Кунину не уступал. Я ведь очень хорошо косил»). В глубине сада – просторный, с пышной подстилкой, я бы даже сказал, благоустроенный шалаш, который, кажется, не для сторожения яблок должен быть предназначен, а воистину для устройства рая, соответственно знаменитой поговорке.

Долго ходили мы по саду, и не хотелось уходить из уютного, угодного, обихоженного, обласканного уголка земли. Для меня так это и было: не вышла песня у Володи, зато вышел сад, и, значит, сад этот и есть преображенная, своеобразная песня, спетая этим крестьянином во славу родной земли. «Что же, – подумал я, – если бы каждый человек оставлял после себя на земле по такому саду .."

В очерке "Трава" сад описан так:

"Шел дождь, под ногами на тропинках было склизко и грязно. Трава и кусты обдавали водой, поэтому с садом и огородом мы ознакомились очень бегло. Больших деревьев я как-то не запомнил. Но есть там кусты малины, смородины, есть и вишенье. По сторонам тропинок растут разные травы".

Это сад у знахарки Софьи Павловны, занимавшейся сбором трав.

Или вот описан ботанический сад, в котором растет лотос - виктория регия. Писатель отмечает, что он любовался цветком и приводит анекдот про японцев. "Как они привезли европейских туристов на поляну, с которой хорошо видна гора Фудзияма, и оставили их там на несколько часов. А когда туристы возроптали: "Мы приехали Японию смотреть, а не сидеть без дела на одном месте",-- японцы вежливо возразили и показали программу. В программе было написано: с 9 утра до 11.30--любование. Так вот--любование. В этом весь секрет постижения красоты".


Так у Булгакова:
В доме также печь имеется,

у которой кошки греются,

лежит Мурка, с ней - Аншлаг,

она - эдак, а он - так..


( см. мое исследование "Комментарий к роману М. Булгакова "Мастер и Маргарита" ).

В повести "Капля росы" тотчас после того, как герои откушали суп, они забираются на печку, и "улеглись рядком".

Рядом с домом, или у забора растет рябина, например, у калитки - в стихотворении "Забор, старик и я" -
Для осени заборы не преграда.

Калитка настежь. Тихо я вошел

В бесшумное круженье листопада.

Одна рябина все еще горит..


Горящая рябина - как сигнал во тьме, как событие.. Среди деревьев выделяется она своими красками, привлекающими глаз.

В очерке "Трава" рябина расположена рядом с тыном, вокруг которого вьется хмель.. "В дедовом саду был уголок между двором и старой рябиной, где водился хмель"

Рябина стоит у забора и в стихотворении "Прадед мой не знал подобной резвости" -
Вишенка, рябинка и смородина

У забора рядышком стоят.

(О, моя рябиновая родина!

Росный мой смородиновый сад!)


На то, что рябина находится на границе владений героя, сказано в стихотворении "Седьмую ночь без перерыва".

Сначала указывается на то, что рябина расположена у окна комнаты героя -


И лишь продрогшая рябина

Стучится кистью о стекло.

Вокруг нее размокла глина,

Рябине хочется в тепло.


Но из последнего четверостишия становится ясно -
Не ты ль сломила гроздь рябины,

Стучишься, мокнешь у окна? -


к рябине могла подойти героиня, значит, она - не во дворе, а около улицы.

Расположение рябины у окна подчеркнуто в повести "Мать-и-мачеха", -


Не все ль равно, что гроздь рябины

Ко мне стучится издавна…


Рябина рядом с окном - Дмитрий Золушкин, полюбивший сырые черные осенние ночи, размышляет: "Оказаться бы сейчас в избушке в саду, зажечь лампу .. мрак отодвинется на полметра от оконного стекла и впустит на освободившееся место голую ветвь рябины. Дождик шумит по крыше, мокрым пахнет земля. Много ли человеку надо…"

Рябина находится на краю и в рассказе Солоухина "Колокол": "Настал день, когда из деревни уехала последняя семья. Остались на краю оврага одни деревья: рябины, черемухи, ветлы и даже яблони. Деревья по-прежнему цвели весной, по-прежнему созревали на них плоды, но никто плодами не пользовался, даже мальчишки из соседних деревень — далеко ходить. Колокол некоторое время висел, привязанный к ветле".

Грустное зрелище: как будто люди отправились в путь, а рябину, которая была рядом с ними, забыли.

Часто рядом с домом находится сад. Интересно, что по мнению исследователей, сад является устойчивой частью пространства русской усадьбы. В саду может находиться место встречи героев ( в стихотворении "Вот дачный сад, где счастливы мы были" ), здесь "пахнет липой и сиренью", сад находится прямо по направлению и недалеко от дома. Так в пьесе А.Чехова сад - "критерий прекрасного" ( Л.Левитан ), воспоминание о счастье - «.. я глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со мною каждое утро, и тогда он был точно таким, ничто не изменилось».

Свой сад был и во дворе дома Солоухина.

"Естественно, выйдя из задней калитки любого крестьянского двора, попасть сразу в мир грядок с огурцами, морковью, луком. У нас вы попадали как бы в объятия огромного жасминового куста.

От калитки, мимо жасминового куста и лилий с нарциссами (наверное, там росли и другие цветы – астры, хризантемы, георгины, но память не удержала), шла в глубину сада узкая утоптанная тропинка. Память о ней хранят у меня преимущественно не глаза, а мои босые подошвы. Дело в том, что наш двор был выложен (его проезжая часть) крупными речными камнями, холодными в любую жару. Надо было пройти по ним, округлым, влажным и ледяным, босыми ногами, прежде чем попасть в сад. После этих камней теплая, ласковая земля садовой тропинки была сама по себе уже маленьким детским праздником.

Тропинка уводила в глубину сада… Но надобно представлять себе наши масштабы. В дедушкином саду росло двадцать шесть яблонь. Ну, правда, было еще одно сливовое деревце, был участок малины (шагов до десяти в ширину и длину), были кусты черной смородины вдоль огородного тына (кустов, я думаю, до пятнадцати), немного вишенья, уголок непроходимых джунглей из колючих деревьев и кустов терновника".

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница