Биография писателя. История критики



страница7/26
Дата09.05.2016
Размер3.95 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26

Сам же Георгиевский характеризует лирическую прозу Владимира Солоухина как часть современного литературного процесса в соотношении с тенденциями развития современной лирической прозы, рассматривает малые жанры лирической прозы писателя - рассказ, очерк, миниатюру, лирико-публицистическую заметку, предпринимает попытку проанализировать лирическую прозу Вл.Солоухина не только в ее признанных образцах - лирических повестях "Владимирские проселки" и "Капля росы" (которые рассматриваются, в основном, лишь в соотношении с последующим творчеством писателя), но и привлекая такие рассказы Солоухина , как "Зимний день", "Девочка на урезе моря", "Ледяные вершины человечества", "Под одной крышей" и другие, которые ранее не были предметом изучения и определяются как написанные в русле развития тенденций, намеченных еще в первых повестях. Он выделяет проблему "человек в современном мире", а также говорит об истоках лирической прозы Солоухина.

"Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!" Я вонзила вилку в тарелку с соленостями, насмелилась и спросила, сбиваясь:

- Владимир Алексеевич! Все ваши книги вам равны, они хорошие; но вам никогда не хотелось себя превозмочь, из себя выйти, ну вроде как впереди лошади бежать, впереди саней, на которых вы едете!

- Конечно мои книги мне равны, - не понял писатель, - а как же, так всегда и есть, - я покаянно свесила голову и замолчала".

По словам жены писателя, Солоухин очень любил дом и очень радовался, что дождался двух внуков и трех правнуков. В девяностые годы Солоухина, по словам Игоря Панина, этого чудаковатого человека, внешностью и повадками напоминавшего обычного председателя колхоза, но никак не писателя, собиравшего иконы и старинные предметы домашней утвари, колокольчики и дудочки, с нарочитым оканьем и массивным перстнем в виде головы Николая Второго, побаивались и недолюбливали.

Но именно в девяностые глава Российского Императорского дома вдовствующая Великая княгиня Мария Владимировна за труды на благо Отечества пожаловала Солоухину дворянство. В это время Солоухин проникся идеей самодержавия, монархии, вокруг которой, и это верно, концентрируется национальное самосознание народа.

В девяностые писатель потерял в результате реформ, как и большая часть населения страны, все свои деньги, боролся с болезнями. В девяностые годы Солоухин, кроме того, очень переживал ограбление дома в Алепине. Украдены ведь не только иконы, утащены и старинные церковные книги, которые он собирал с такой любовью.

"Заработанные им за всю жизнь деньги враз пропали в сберкассе государства, обесценились более чем в тысячу раз, и жить стало не на что. Перед последним отъездом в больницу он позвал жену и дочерей и сказал, что, коли будет совсем трудно, он разрешает продать три иконы. Показал какие. Но Роза Лаврентьевна сказала мне, что ничего из дома не уйдет, ничего она не собирается продавать".

В девяностые Солоухину довелось стать свидетелем развала многонациональной державы, "сплочению которой он служил десятилетиями – в том числе как переводчик и популяризатор "братских советских литератур"" ( И. Симонова ). В последние годы писатель был очень одинок. "Говорил, что у него нет стимула и интереса жить. Почти все друзья, с кем он был по-настоящему счастлив – Александр Яшин, Федор Абрамов, Василий Федоров, – ушли в мир иной".

Как замечает Дм. Соколов, "ушли в мир иной практически все, кто был Солоухину по-настоящему дорог. Невзирая на это, писатель продолжал творить и работать.. деятельность литератора заставила многих усомниться в правильности поставленного врачами диагноза, но, к сожалению, этим надеждам было не суждено оправдаться".

"Последняя наша встреча была в Крещенье, в доме общих друзей, - вспоминает И. Симонова, - За два часа до этого Владимир Алексеевич успел побывать на балу в Дворянском собрании. ("Говорят, нельзя в одной руке удержать два арбуза, – а у меня получилось!", – немного вымученно пошутил он). Отмахиваясь от доводов, что производство в высшее сословие может быть даровано лишь Царем, Божьим Помазанником, он, крестьянский сын, по-детски обезоруживающе радовался полученному накануне от Великой Княгини Леониды Георгиевны титулу потомственного дворянина.

Друзья время от времени сообщали, что видели Солоухина то на праздновании 120-летия газеты "Московский железнодорожник", то на персональной выставке в Славянском центре фотохудожника Заболоцкого – оформителя многих его книг. Эти вести внушали надежду".

В последние годы Солоухин, по словам А. Кузнецова, "заметно сдавал".

Писатель приехал к нему в Переделкино. Наш герой "разрыхлел как-то, какой-то постоянный насморк к нему привязался. На стуле возле кровати пузырьки, пипетки, таблетки. У ног лежит собака, тоже старая и такая же добрая и толстая. О России он говорил спокойно, безстрастно".

"Он позвонил из больницы в старый корпус Переделкина 14 марта 1997 года, а я оказался в этот момент рядом с телефоном, - вспоминает А. Кузнецов.

- Саша, милый, это ты?

- А ты где, Володя, в больнице?

- Да.

- Как дела? Как ты себя чувствуешь?



- Ничего хорошего, Саша, милый, ничего хорошего. Вот хочу договориться с медсестрой Лизой. Лежу здесь один час под капельницей, а что делать остальные двадцать три часа? Хочу домой. Она может ставить мне капельницу и дома.

- Сейчас, Володя, я ее найду.

- А Семена Шуртакова там нет?

- Нет, его здесь нет.

- Куда он девался? Дома его тоже нет.

Семен Иванович был в это время, кажется, в Малеевке.

- Можешь подождать? Я сейчас позову Лизу?

- Давай.

С медсестрой Лизой он договорился, она согласилась ставить ему капельницу и передала трубку мне.

- Ты когда думаешь приехать в Переделкино? - спросил я.

- Вот договариваюсь.

- И тогда к тебе загляну.

- Да, Саша, милый, приходи. Хочу домой".

Это была одна из последних зафиксированных современниками бесед с писателем …

Отпевали Владимира Алексеевича в храме Христа Спасителя. Богослужение совершалось по полному, Царскому чину, самим Патриархом и при стечении множества друзей и поклонников. Что интересно, так это то, что депутация, равно как и венки от "демократических" властей, отсутствовали.

"Помню, когда отпевали Владимира Алексеевича в храме Христа Спасителя, явился к концу службы Андрей Вознесенский. Оттолкнув меня, встал поближе .. и по окончании панихиды начал выступать. Телевизионщики бросились его снимать. Я вышел из храма, не мог на него смотреть. Ведь только что Солоухин опубликовал свою статью "Лонжюмо - сердце России", где писал: "А там в Лонжюмо, где (по Вознесенскому) билось сердце России .. " - вспоминает А. Кузнецов.

"И получив вот так по морде, Вознесенский тут как тут. По телевидению показали его, а не кого-нибудь из русских писателей".

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, отдавая дань писателю, сказал, что Владимир Алексеевич был первым, кто обратил внимание общественности к своим историческим корням. Он не сказал "один из первых", а именно "первый", помянув добрым словом и "Письма из русского музея", и "Черные доски" и другие его произведения.

"Среди присутствующих на панихиде был А.И.Солженицын, - замечает С. Харламов, - он стоял в полуметре от меня, так вот после слов Патриарха о том, кто был первым в этом направлении (думаю, что первым Александр Исаевич считает прежде всего себя, дай Бог, если не так, ошибаюсь), Солженицын ушел, не дождавшись конца панихиды, меня это сильно смутило - уходить, когда Патриарх продолжал еще отпевать писателя, с кем он, Александр Исаевич, был хорошо знаком... "

По мнению Е. Федосовои, художественно-публицистические очерки В.А.Солоухина шестидесятых-восьмидесятых годов прошлого века представляют собой цикл

произведений, объединенных мотивами творчества, своеобразием жанра и композиции. Использование В.А.Солоухиным приемов публицистической риторики и средств художественной поэтики, тематический и хронологический признаки изложения материала в произведениях писателя свидетельствуют якобы об оригинальной завершенности структуры цикла.

"Произведения В.А.Солоухина шестидесятых годов - «Письма из Русского музея» и «Черные доски» - посвящены вопросам духовного обновления России посредством осмысления роли иконописи и живописи в процессе мировой культуры. Жанр рассматриваемых нами повестей своеобразен: они скорее напоминают дневниковые записи об искусстве, и это позволяет автору в непринужденной форме рассуждать о вопросах духовности. Эпистолярный жанр дал возможность Владимиру Солоухину перейти к осмыслению и постижению вечных философских проблем: взаимодействия человека и природы, интерпретации красоты как основного духовного символа".

( Е. Федосова, 14 ).

Как полагает Е. Федосова, в прозе Владимира Солоухина мотивы творчества наиболее полно даны в жанре художественно-публицистических очерков и получают глубокое обоснование в четырех произведениях «зрелого» периода творчества писателя: «Письма из Русского музея»(19б6), «Черные доски»(1969 «Время собирать камни»(1980), «Продолжение времени (Письма из разных мест)»(1988), которые представляют собой единое литературное целое и раскрывают гражданскую позицию автора по отношению к памятникам культуры.

При этом художественно-публицистические очерки В.А.Солоухина шестидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, по словам исследовательницы, представляют собой цикл произведений, объединенных мотивами творчества, своеобразием жанра и композиции.

И считается, что отличительной особенностью прозы В.А. Солоухина является приверженность к невыдуманным сюжетам, свободное построение произведений, лирическая манера повествования.

Критика отмечала в стихах Солоухина «тонкую прелесть образа». В самом деле, часто это тонкие и точные ( как сказала бы М.С. Штерн ) лирические зарисовки. Отчасти они напоминают ранние стихотворения Владимира Набокова, После перестройки появляется диссертационное исследование Е. Федосовой. В нем Е. Федосова обозначает границы временных и пространственных плоскостей произведений В.А.Солоухина. Временные плоскости, различные по протяженности, по ее мнению, постоянно пересекаются. Так, пространственная плоскость художественно-публицистических очерков «Письма из Русского музея» - Русский музей, «Черные доски» - Владимирская область, где путешествует писатель с целью приобретения икон. А "условное" пространство — мир древнерусской и русской культуры - единое для обоих художественно-публицистических очерков. Пространственные плоскости, реальная и

"условная", якобы находятся в тесном взаимодействии и позволяют отметить общие закономерности в развитии русского национального искусства.

Е. Федосова опирается на исследования как филологические (М.В.Ломоносов, В.А.Жуковский, Л.Н.Толстой, М.М.Бахтин, Д.С.Лихачев, Ю.М.Лотман), так и философские (Е.Н.Трубецкой, П.А.Флоренский, В.В.Розанов). И сама комплексно исследует мотивы творчества в прозе В.А.Солоухина и мастерство его словесной живописи.

В художественно-публицистических очерках «Письма из Русского музея» нравственные проблемы, среди которых Е. Федосова называет проблему отношения

человека к произведениям искусства, проблему нравственного воспитания людей – писатель, по мнению исследовательницы, рассматривает наряду с вопросами сохранения произведений искусства и приобщения современного человека к культурному наследию прошлого. Прежде всего для Солоухина важно наследие русской культуры.

Так, авторская позиция проявляется по отношению к памятникам древнерусской живописи и живописи XVIII-XX веков.

О мотиве дороги у Солоухина размышляет О. Еремина ( Ольга Еремина — учитель литературы; автор книг и других публикаций по методике преподавания литературы в школе ). Исследовательница приводит фрагмент из рассказа "Моченые яблоки", в котором питель говорит так: " .. самое страшное — глубокая колея. Пока «газик» (или «лазик», как мы его зовём) стоит на своих четырёх колёсах, всё ещё есть надежда выкарабкаться из самой напролазной грязи. Но бывает, садится он на грунт своим низом".

Рассказ Солоухина исследовательница сравнивает с песней Высоцкого "Чужая колея" и утверждает, что выбираться из леса следует только своей колеей.

О раскрытии трансцендентной сущности концепта «русский мир» в произведениях В. Солоухина говорит И. Грицианова. "Деревенская» проза на страницах своих художественных повествований продолжает разговор о проблеме восстановления потревоженной временем генетической памяти, утраченных связей человека со своим прошлым, - утверждает наша исследовательница. - Творчество Владимира Солоухина, стоящее особняком в ряду онтологической прозы, симптоматично для сегодняшнего дня своей философско-стилевой «открытостью». Архетипическое пространство художественно-публицистических произведений 80-90-х годов «Черные доски», «Письма из Русского музея», «Последняя ступень» - многоуровневое по смыслу".
"Но проблематика повествований В. Солоухина и др. авторов-"деревенщиков" намного глубже, нежели простое бытописание. Глубокий философско-нравсгвенный подтекст и онтологические свойства поэтики таких произведений, как «Кануны», «Владимирские проселки», «Великорецкая купель», «Усвятские шлемоносцы» дают повод к названию «онтологическая проза», - считает Ирина Грацианова.

В своей диссертации "Концептосфера и архетипическое пространство русской онтологической прозы последней четверти двадцатого столетия" она характеризует онтологические признаки «деревенской" прозы писателя: наличие метафизического пласта изображаемых философско-нравственных проблем; многоуровневое художественное пространство, включающее помимо эмпирической "реальности" конкретных исторических событий, "реальность" абсолютную, духовную, свидетельствующую о существовании высоких помыслов и чаяний; концепция личности, основанная на идее «нераздельно-неслиянного единства человека» (С. Франк) и предполагающая наличие духовного характера, внутренней свободы, аскетизм мышления.

Именно в аспекте нравственной проблематики, по ее мнению, В. Солоухин рассматривает взаимоотношения национального и общечеловеческого, духовно-нравственной эволюции общественного сознания и проблем социального прогресса.

По мнению И. Грициановой, в "Письмах из Русского музея" прослеживается эволюция различных смысловых оттенков образа красоты: от красоты поруганной, рассеянной по всей Руси — до красоты воскрешаемой, воссоединяющей разрозненное пространство Руси. По мере развития внутреннего сюжета повествования - от момента любительского интереса главного героя к коллекционированию икон - до момента погружения его души в область сакральных сфер бьггия образ иконы начинает выполнять эстетическую функцию.

И образцы русской живописи (картины Нестерова, Васнецова, Сурикова, Боровиковского, Венецианова и др.), по словам исследовательницы, рождают в тексте «Писем» мысль о том, что эстетика «духовной правды» явилась основанием зарождения самого «вещества» русской культуры, определила векторную устремленность ее творческих поисков.

В повести «Черные доски» образ времени является главным, организующим динамику, речь идет о соприкосновении души с сакральным русской иконописной живописи. "Архетипы с «идеально-этической нагрузкой» (Н. Кавакита) - иконы, храмы, крест, формируя глубочайший подтекстовый пласт, способствуют проявлению в тексте «Черных досок» оппозиционных рядов: «настоящего» -«ненастоящего», «света» - «тьмы». Настоящее, то, что от света, - люди, хранящие веру (дед Феофан, «похожий на волхва», «желтобородый, пергаментный дедушка Николай», мать Евлампия, тетя Дуня); действующие храмы; почерневшие лики намоленных икон. Ненастоящее, то, что от тьмы, -разрушенные храмы, не оглашенные звоном колоколов; любование иконой («Нешто иконой любуются? На нее молятся. Огонек перед ней зажигают»)".

Ряд исследований касается «вопросов» метода Солоухина - писателя, который наделен даром видеть мир так, как видит его еще, пожалуй, только художник.

«Способность увидеть мир глазами живописца, - отмечает в своей книге критик В. Ильин, - умение совершенно полно перевоплотиться в него - дар завидный для писателя. К.Паустовский располагает им и потому так верно, поэтично и увлекательно передает моменты творческого вдохновения живописца.. .» Это высказывание справедливо и в отношении Солоухина, который во "Владимирских проселках" даже приводит историю о юном живописце.

Творческий метод Солоухина напоминает Е. Федосовой метод работы археолога или реставратора: писатель постепенно углубляет свою мысль, расширяет ее, благодаря художественным деталям; там, где нет документальной основы, он по штрихам восстанавливает историческую обстановку.

Есть и другой способ охарактеризовать творческий метод Солоухина: писатель следует от одного наблюдения к другому, от наблюдения, от сюжета к выводу, который связан с национальной, народной культурой.

ясностью очевидности, так чтобы слушатели получили такое же понятие об описываемых предметах, какое я сам имел о них…" ( слова С. Аксакова ). Писатель передает читателю не чужие теоретические выкладки, вызубренные им когда-то, но собственные впечатления из жизни, которые не могут быть фальшивыми.

Знаменателен для "Камешек на ладони", "Терновника", и особенно повести "Приговор" взгляд писателя на свою жизнь, связанный с подведением некоторых итогов.

Как говорил М. М. Пришвин: «Бросить все лишнее, .. свести концы с концами, то есть написать книгу о себе со своими всеми дневниками»7. Или В. П. Астафьев: у каждого человека есть «потребность в задушевной беседе», как и склонность к «вечной думе о смысле жизни», которая постигается только через самопознание, — «процесс самопознания есть процесс постижения смысла жизни "через себя"».

В повести "Приговор" писателю дано непродолжительное время для того, чтобы собраться с мыслями, и подвести некий итог прожитому. Мысли о жизни находят свое выражение, в частности, в форме проникновенного стихотворения, в котором писатель называет те вещи, с которыми ему не хочется расставаться.

Писатель как бы отбрасывает все лишнее, все заслонявшее действительность, всю шелуху, чтобы сосредоточиться на главном, на то, что синонимично понятию "жизнь".

В "Камешках на ладони" писатель обращается к жанру заметок и наблюдений. Солоухин прямо указывает на то, что и его стихотворения возникли из заметок олитературе и смежных искусствах, которые записывались им в течение многих лет..

Можно говорить о обращении Тургенева «к читателю» не пробегать стихотворения «сподряд», а читать «враздробь», может быть, какое-нибудь из них, как пишет Тургенев, «заронит тебе что-нибудь в душу». Солоухин вторит Тургеневу: «Пусть поперебирает [стихотворения | читатель. Если из всей этой высыпанной перед ним на стол груды камешков он отберет для себя хотя бы пяток, и то ладно».

которого Солоухин считал серьезным поэтом, не уступающим даже Ходасевичу8.

Исследователи выделяли простодушно-доверительную манеру повествования писателя, которая свободно сопрягла бытовые зарисовки с национальной патетикой, критику общественных недостатков с неизменно удававшимися зарисовками природы.

О прозе Солоухина В. Енишерлов сказал так: "Писатель создает свою обостренно-характерную прозу, где с точностью и объемностью передачи впечатлений, философичностью и вниманием к поэтической детали сочетается яркая публицистичность, четко выраженная гражданская направленность".

Впрочем, сочетаются эти две стороны прозы Солоухина не всегда. Собственные впечатления и публицистичность прозы представляют собой как бы два жанра, которые соседствуют в прозаических творениях Солоухина. В одних произведениях преобладает лиричность, поэтичность, наблюдения над миром, воспевание родины. В других - точная публицистичность, развенчание авторитетов, утверждение ценностей культуры.

В одних произведениях пишет Солоухин о милой ему Владимирщине, "по дорогам и тропам, деревням и лесам которой провел он читателей в книге «Владимирские проселки»", о родной деревне («Капля росы»). В других его основная тема - спасение и восстановление памятников отечественной истории и культуры («Время собирать камни». «Письма из Русского музея», «Черные доски», «Продолжение времени»).

Итак с одной стороны - взгляд художника, видящего и чувствующего природу и быт. С другой - позиция "аналитика общественных, социологических и нравственных проблем нашей действительности" ( ?? ).

Солоухин в своих произведениях выступает прежде всего против людского равнодушия - к своей стране, к своей истории. Ведь именно такое равнодушие и безчувственность приводят к страшным поступкам, в результате которых разрушаются ценности, накапливаемые веками, а в людях - формируется презрение, брезгливое отношение ко всему русскому.

Проза Солоухина представляет собой образец уникального единства - прошлого и настоящего, вечных ценностей и сиюминутных радостей.

"Читатель одновременно испытывает удовольствие и от чтения, и от занятных похождений автора в поисках интересных и старинных икон, и от религиозных сюжетов на них", - пишет Вал. Пронягин, докторант Московского государственного гуманитарного университета имени М.А. Шолохова, доцент Владимирского государственного педагогического университета, автор тридцати четырех научных публикаций.

Как заметил В. Н. Запевалов, «Солоухин возродил форму повествования от первого лица», где «повествователь подвергался самотипизации, становился литературным образом, в котором угадывались черты современности».

В повести "Приговор" повествователь, хотя и допускает, что история с Евой могла произойти с другим, но тем не менее вводит ее в сюжет.

"В писательской манере Солоухина самое, пожалуй, интересное то, что ему как-то нет надобности дробить свое писательское «я», награждать частицами этого «я» своих героев или выдавать его за «я» какого-нибудь Петра Ивановича.

Обычно писатель, пишущий какое-то произведение от первого лица, придумывает ему профессию, жену или любовницу, место действия, сюжет . И читатель получает, с одной стороны, как бы исповедь самого автора, с другой стороны, автор всегда может сказать: нет, любезный читатель, это все-таки не я, это мой герой вам рассказывает свою жизнь.

Солоухин же никогда не прячется за своего литературного героя. Если он пишет, я — это значит: я, Владимир Солоухин. Если он пишет: «Стол в нашей деревенской избе стоит таким образом, что, когда обедаешь, смотришь прямо в окно. А так как я садился обедать всегда на свое место, то и видно мне было во время обеда одно и то же .» Это значит, стол в солоухинской избе, в деревне Олепино, во Владимирской области, и на свое постоянное место садится не герой рассказа, а автор В. Солоухин.

Если Солоухин пишет об отце, матери, о сестре, о соседях — это его, В. Солоухина, отец, мать, сестра и соседи. Этот прием (если это вообще можно назвать приемом) придает всем солоухинским вещам необычайную достоверность.

Но тогда что же это, мемуары? — может спросить догадливый читатель. В том-то и дело, что не мемуары, а рассказы и повести, то есть новеллы и романы, как их называют на западе, со всеми присущими их жанру чертами", - считает неизвестный автор.

По словам О. Конодюк, Солоухин был уверен, что писать надо по методу «матрешки». Каждая следующая мысль должна быть значительней предыдущей.

Сам о себе автор говорит: "Я писатель-документалист, у меня лучше получается, когда я пишу о том, что видел, перечувствовал, перестрадал".

Не случайно специфически жанровым признаком очерковой прозы писателя Е. Федосова называет документальность. По мнению исследовательницы, автобиографические факты связаны в очерках В.А.Солоухина причинно-временной последовательностью и рассуждениями автора об этих событиях, служащими катализатором обобщающей мысли в произведениях.

По словам Солоухина, в поэзии часто бывает так, что в особенные патетические моменты поэт, говоря от чьего-либо имени, вдруг как бы невольно начинает говорить так, как он мог бы сказать от себя или о себе. Он выходит на обобщение. Так, Андрей Вознесенский пишет стихи о Гоголе:
Помоги мне подняться, Господь,

Чтоб упасть пред тобой на колени!


"Это говорит Гоголь, но это говорит и сам поэт, о себе. Это говорит о себе и каждый читающий эти стихи человек. На то она и поэзия.

Или тот же Андрей пишет об американской актрисе Мерилин Монро, покончившей (по официальной версии) самоубийством. Пишет он, пишет и вдруг восклицает:

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница