Биография писателя. История критики



страница4/26
Дата09.05.2016
Размер3.95 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

-- Знаете, он, наверное, родился барином. Хотя он был из крестьянской семьи, барское, как ни странно, соседствовало в нем с крестьянским. Он не замечал, что у него грязные ботинки или какой-то непорядок в одежде, - говорит уже Роза, жена писателя, - Ему нужен был, как Обломову, свой Захар, и этим Захаром была я. Я делала все быстро, и так, чтобы он не заметил: чистила ботинки, перешивала, убирала, бегала по редакциям...

По своему собственному признанию, Роза "мыла машину, печатала, читала верстки, делала расклейки, ползая на коленях, чинила дом в деревне, ездила за цементом, кирпичом, гвоздями".

"Однажды приехала в Москву моя подруга по Нарьян-Мару, - вспоминает жена писателя, - Посмотрела мой список дел, намеченных на день -- в нем было двадцать три пункта, -- и сказала: «Вот что, девушка, из этих 23 пунктов тебе надо сделать три, а остальные должен сделать Володя. А ехать сразу в три редакции -- в одну за версткой, в другую за расклейкой, в третью к художнику -- это уже слишком! Как ты можешь тянуть такой груз? А «спасибо» тебе говорят за это?»"

Солоухин доверял вкусу жены, и слушал ее, когда она делала ему замечания по рукописи, вмешивалась в творческий процесс. Роза могла сказать: «Володя, тут очень натуралистично. Надо бы исправить». И он молча уходил, думал, а потом исправлял.

Затем дают одну квартиру на две семьи. Солоухины оказались в одной квартире с семьей Николая Е. "Две комнаты у нас, две комнаты у них. Первый курьез произошел с телефоном. Жена соседа настояла, чтобы аппарат поставили в их комнате. Я тогда был, как говорится, на взлете, функционировал, вел активную литературную и общественную жизнь. Телефон звонил беспрерывно. Большую часть времени я проводил в комнате у соседей Я поставил там около телефона даже свой стул. Кроме чисто механического неудобства (все время в комнате посторонний человек, хотя бы и сосед) тут был и момент ущемленного самолюбия. Солоухину беспрерывно звонят из разных редакций и издательств, а ему никто не звонит".

"Диплом, устройство на работу, поездки по стране от журнала «Огонек», обзаведение семьей. Студенческие годы отошли в прошлое", - напишет о времени работы в «Огоньке» Солоухин ( "Варшавские этюды" ).

Впечатления от журналистских поездок по стране и зарубежью легли в основу очерковых книг «Рождение Зернограда», «Золотое дно», «За синь-морями», «Ветер странствий», «Открытки из Вьетнама». В этих книгах, между прочим, пропагандировались достижения социализма в его победном шествии по планете. Спустя десятилетия писатель осудил их пафос как глубокое и вредное заблуждение.(см. авторское предисловие к книге «Возвращение к прошлому». М., 1990).

В это время писатель отправляется в командировку в Черкесию (от «Огонька»), и его там знакомят со старожилом ста тридцати семи лет. "Мы с фотокорреспондентом Тункелем должны были сфотографировать этого старика и написать о нем.

Вот и я стал выяснять, как у этого старика обстояло дело с куреньем, курил ли он когда-нибудь, хотя бы в молодости, сколько лет, давно ли бросил? Дедуля мне ответил:

— До сорока лет я не курил (не забудем, что мне, раскаивающемуся курильщику, было двадцать девять), потом девяносто лет я курил, ну, а потом уж и бросил..."

В первой половине шестидесятых годов Солоухин совершит поездку по Англии, его провезут по нескольким городам, он побывает на фермах, ночует в деревенских гостиницах, постоит на Гринвичском меридиане, на грандиозной лондонской барахолке, побродит по Британскому музею и по Британской картинной галерее, увидит Вестминстерское аббатство, Тауэр, Гайд-парк, слушал бой «Большого Бена», прокатится по Темзе на маленьком пароходике, съездит в Шотландию и посетит дом Вальтера Скотта, не избежит музея мадам Тюссо, съест определенное количество кровавых бифштексов, посмотрит на Лондон с высоты Святого Павла..

Итак, после окончания Литературного института в 1951 году Владимир Алексеевич работал корреспондентом в журнале "Огонек". По словам Дм. Соколова, по долгу своей деятельности Солоухин много путешествовал по стране, бывал и за рубежом.

Как отзывался впоследствии об этом периоде своей деятельности сам литератор, тогда он "прославлял трубопрокатчиков, председателей колхозов и даже целину, не умея заглянуть в глубинную суть явлений… не зная "тайны времени", то есть, значит, будучи слепым человеком".

В 1955 году Солоухин опубликовал свою первую книгу очерковой прозы – "Рождение Зернограда". В следующем, 1956 году, вышла в свет вторая книга писателя – "Золотое дно".

Затем вышли в свет очерково-публицистические книги «За синь-морями» (1956) – о поездке в Албанию, «Открытки из Вьетнама» (1961), «Славянская тетрадь» (1965) – о Болгарии.

В пятидесятые выходят сборники «Разрыв-трава» (1956), «Ручьи на асфальте» (1958), «Журавлиха» (1959). В 1965 году выходит сборник стихотворений "С лирических позиций".

В пятидесятые годы к Солоухину приходит известность. Солоухин так описывает свое первое выступление в Центральном доме литераторов: «Вскоре состоялся первый тогда еще вечер одного стихотворения. Читали только известные поэты ранга Тихонова, Луговского, Сельвинского, Антокольского... Председательствовал Асеев. Кирсанов увидел меня среди слушателей (как студентам Литинститута, нам был открыт вход в ЦДЛ), поманил пальцем и сказал, что сейчас меня выпустит. Я вышел в яловых сапогах и в черной косоворотке с белыми пуговицами. Был фурор».

Войдя в редколлегию «Литературной газеты», он с удивлением видит, что идеологическая служба в стране хорошо поощряется, но что за эти поощрительные блага нужно, в свою очередь, "платить чистой валютой, то есть совестью».

К своей работе на идеологическом направлении ( если она и была ), Солоухин относился с иронией: «...уж не придешь и не скажешь: дескать, не хочу больше, увольте, отпустите на волю, вот вам ваш партийный билет. Нет, не скажешь. Вполне односторонний процесс. Движение только туда, как в сеть или в вершу».

Дочери Солоухина, Оля и Лена, родились в первой половине пятидесятых годов.

О дочери Оле есть у Солоухина интересный рассказ "Распоряжение". Сюжет его состоит в том, что двухлетняя Оля заболела воспалением легких, и решено было отправить ее в больницу. Но главврач никак не хотел в эту же больницу определить и ее мать. Он ссылался на некий приказ министра и соглашался принять только одну девочку. Солоухин уже прибегнул к помощи главного редактора, который позвонил главврачу и говорил с ним по телефону.. И даже сам звонил министру, подписавшему приказ. На его просьбу разрешить министр ответил:

— Да, был такой приказ. Он мотивирован и обоснован. Вы просто не знаете положения вещей! Да, это был мой приказ. Но поскольку он мой, я в первую очередь не могу его нарушить.

В итоге безымянная нянечка берет на себя ответственность и помещает в "блок" маму с дочкой.

— Как же вы так? Министерство и то не могло. Редактор газеты... по «вертушке»... - растерянно бормочет Солоухин.

В печати о повестях молодого прозаика Солоухина сочувственно отзывались такие разные литераторы, как Л.Леонов, И.Соколов-Микитов, Я.Смеляков, И.Друце. Особое внимание было обращено на то, что во "Владимирских проселках" была использована форма дневника, которая выполняла новую функцию — создания художественного эффекта доверительного, личного, почти прямого высказывания автора.

По словам Ольги Дворниковой, только с книгой "Владимирские проселки" пришла к Солоухину настоящая слава.. Лирические повести В.А.Солоухина «Владимирские проселки» (1957) и «Капля росы» (1960) оказались в центре внимания таких исследователей, как Г.А.Цветов, А.С. Георгиевский, Г.М.Шленская, Е.К.Неронская, Л.З.Зельцер, А.П.Казаркин, Дас Кандарпа, Г.И.Сакун. Лирические повести "Владимирские проселки" и "Капля росы", по словам Ал. Георгиевского, были высоко оценены критикой и получили признание массового читателя

По словам исследователя, часть критики даже забыла о Пришвине и Паустовском, провозгласив Солоухина зачинателем лирической прозы в советской литературе.

"В повестях Солоухин дает лирическую картину своих родных мест, сопрягая это изображение с целым сонмом образов-раздумий, образов-переживаний, публицистических и исторических отступлений, воспоминаний, так что в общем лирическом ключе, определяемом дарованием писателя, это создает неповторимое повествование - образ времени".

Кстати, Георгиевский отмечает, что в своих повестях Солоухин, наряду с другими вопросами, одним из первых поставил проблему изменения жизни в деревне, ухода молодежи в город, оказавшись, тем самым, у истоков "лирической ветви" нынешней "деревенской прозы".

"Первой книжкой Владимира была, кажется, «Дождь в степи». Но стал он всенародно известным после удивительной, всех покорившей повести «Владимирские просёлки», - пишет В. Песков, - Это безсмертное в нашей словесности произведение. Ходок по просёлкам показал себя человеком, нежно любящим землю, на которой родился, и внимательным наблюдателем всего, что на ней растет, зеленеет, издает звуки и запахи, дышит, творит. Рассказано обо всем удивительно просто, но так, что каждое сердце откликнется на его слово: «А я? А край, где я вырос? Что знаю, что помню о нем?»

Много хорошего написал Солоухин позже, всё ценно, значительно. Но «Просёлки» это как гоголевская «Шинель», как «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, как «Вологодская Дети слушали его, понимая, что живут рядом с писателем. Мы знали, что с 9 до 12 часов и с 5 до 9 вечера папа работает, и все это время ходили на цыпочках. А днем он полностью был предоставлен нам. Таскал детей на шее, когда мы жили в деревне, ходил с ними по грибы-ягоды, зимой водил их на каток. Не знаю, читал ли он тогда Набокова, но говорил: «Детей надо баловать, неизвестно, как дальше сложится их жизнь».

-- Жизнь в Москве тоже показалась вам сказкой? - спросил корреспондент "Огонька".

-- Она была далека от сказки. В.А. снимал комнату в коммуналке, в Мерзляковском переулке. У него было одеяло и один граненый стакан, а у меня два платья. Разрешили нам жить до тех пор, пока не появится ребенок. А ребенок, Леночка, появился ровно через девять месяцев, так что пришлось нам снять две комнаты за городом, в Хлебникове. В одной из комнат В.А. мог работать.

О дочке Лене пишет Солоухин в очерке "Аксаковские места". "Моя дочь читает в восемь раз быстрее, чем я", - утверждает он.

"Солоухин проводил литературный эксперимент над своей дочерью. Дочь, по утверждению самого писателя, владела техникой скоростного чтения. Солоухин предоставил дочери для чтения произведения С.Т.Аксакова. Впечатления дочери автор передал с помощью восклицательных предложений, услышанных им: «Какая прелесть! Какое очарование! Господи, хорошо-то как! Слушай, да он волшебник, кудесник!»" ( Е. Федосова, 137 ). Не зря Солоухин ценил в творчестве Аксакова «непонятное волшебство художника, которое нельзя объяснить никаким психологическим анализом». Позже Солоухин продолжил «книгу, начатую и не законченную Аксаковым, - «Замечания и наблюдения охотника брать грибы» и назвал ее «Третья охота»" ( Е. Федосова, 135 ).

О Лене Солоухин пишет и в рассказе "Выводок". Лена жалеет хориху, убитую односельчанами. И также ее хорят.

"- Папа, пап, а как думаешь, чем их тогда убивали? Детенышей-то в старом погребе? - спрашивает она.

- Скорее всего, каблуками. Но успокойся. Отец все равно бы их не вырастил. Понимаешь?..

- А где он сейчас?

- Наверное, охотится на мышей.

- Он так и живет один?

- Не знаю. Может быть, он нашел себе другую хориху.

- И у них опять народятся хорята?

- Ну а как же. Непременно народятся хорята. Девять штук. Спи ты, в конце концов. Дались тебе эти несчастные хори!"

Так же как дочь Лена, сочувствие к рыбам испытывала случайная наблюдательница ( может, сама Лена стала ее прообразом? ), оказавшаяся на мостках.

"Юная наблюдательница, долго глядевшая, как я вылавливаю карпов и как они бьются в ведре, посочувствовала:

– А все-таки жалко его.

– Кого?


– Да вот этого карпа, которого вы только что бросили в ведро. Такой хороший карп и, наверное, все чувствует. И больно ему, и кровь идет. А главное, все для него кончено – прощай, пруд, прощай, вольная жизнь.

– Ну какая же она вольная?

– Но все же месяц еще мог бы плавать.

– А вот это уже детские рассуждения. Двадцатого августа или двадцатого сентября – какая разница?

– А вы не видите?"

"В 1956 году Солоухин, уже известный автор, отправляется в новое путешествие — но не за границу, а по родной владимирской земле, и не на машине, а пешком. В старину была традиция — по обету совершать паломничества к святым местам, к известным монастырям и храмам. Паломникам запрещалось ехать — считалось, человеку необходимо потрудиться, чтобы Бог услышал его просьбу. Солоухин пошёл пешком: для него это путешествие было паломничеством к местам, где жили и трудились на земле его предки, где складывались те святые традиции, которые помогли русскому народу победить в войне и восстановить страну после страшной разрухи. В пути Солоухин делает сорок дневниковых записей, которые легли в основу книги «Владимирские просёлки»" ( В. Еремина ).

После того как Солоухин относит только что написанные «Владимирские проселки» в «Новый мир», его вызывают телеграммой. Зам главного редактора, Александр Юрьевич Кривицкий говорит писателю:

— Н... ну, что, от... тец, с... сдаем в набор. Т... только ты, отец, все, что я отчеркнул карандашом, — убери. И приноси з... завтра рукопись. Т... только не старайся ловчить, убери все, что я отчеркнул карандашом.

"Легко ему было говорить со мной в столь ультимативном тоне. Ведь первая моя серьезная проза, и сразу же — в «Новом мире», это ведь сразу же, говоря современным языком, выводило меня на орбиту.

Увидев дома, что мне предстояло убрать (как бы собственноручно), я плакал, не в переносном, а в буквальном смысле этого слова. Едва дождавшись утра (и пока ничего не вычеркнув), я скорее пошел опять к Кривицкому.

— Александр Юрьевич, это невозможно!

— От... тец, мы выходим с твоей вещью в июле — августе, а что будет в ноябре? С... сорокалетие Октябрьской революции.

— Ну и что? Это же литература...

— От... тец, ц... ц... церковь у нас от государства от... тделена, а л... литература к нему присоединена. Одним словом, если хочешь напечатать эту вещь у нас, в «Новом мире», сделай, как я сказал..."

И в других случаях Солоухину приходилось убирать из своих произведений, из своих статей самые замечательные куски.

"Первые тридцать строк снимаются из любого литературного произведения легко. Ведь в литературном произведении, как и в живом организме, есть не только мускулы, но и соединительные ткани, есть «воздух», чтобы легче читалось и легче дышалось, так что за счет уплотнения «межъядерного пространства» первое сокращение проходит довольно быстро и довольно-таки безболезненно. Например, написан такой абзац: «Обитатели тургеневских усадеб с пышными или скромными господскими домами, с флигелями и службами, конюшнями и оранжереями, старыми липовыми парками и дубами-старожилами, с темными аллеями, прудами и беседками, с портретами предков и библиотеками, с музицированием в лунные вечера и уединенными скамейками в глубине парка, с шуршанием длинных платьев и блеском офицерских эполет, с карточной игрой и борзыми собаками, с французской речью и дворовыми людьми, с лоском воспитания и семейными драмами, с блеском остроумия и дуэльными пистолетами, — обитатели подобных усадеб при всех их ученых и разносторонних разговорах, при всех их — часто — благородных порывах то и дело попадали в «лишние люди».

И действительно, длинновато. Превратим все это в одну короткую фразу.

«Обитатели тургеневских усадеб при всех их ученых и разносторонних разговорах, при всех их — часто — благородных порывах то и дело попадали в «лишние люди».

— Мысль же остается, Владимир Алексеевич, а детали и подробности... Надо же чем-то жертвовать".

«Владимирские проселки» были опубликованы в «Новом мире» летом 1957 года. "О них сразу заговорили и устно и письменно. Статьи в газетах, читательские письма в почтовом ящике, поздравления при встрече... "

Появились статьи о них в «Литературной газете», в «Литературе и жизни», в других газетах.

Дочь Виктора Молчанова, которая оказалась в числе тех, кто так и остался стоять у закрытых дверей, рассказывала: «Он стучался в запертую дверь и умолял пустить его на вечер, говоря: «Я Сережа из «Владимирских проселков». А в публике стали подтрунивать над ним: «Ну и что же, что ты Сережа из Проселков? А я Вася из Сокольников, и меня пустите»".

Довольно интересный роман «Мать-мачеха», написанный в 1964 году, передает, по мнению исследователей, душевный кризис человека, потерявшего в городе связи со своим деревенским прошлым, с родной природой; здесь «вымышленный» герой, молодой поэт Митя Золушкин, наделен чертами самого писателя времен его солдатской службы и студенчества.

"Автобиографический роман «Мать-мачеха» (1964) — первый опыт в жанре, - считает В. Запевалов, - Он посвящен жизни послевоенного студенчества. Главный герой — деревенский парень, сержант Митя Золушкин, несущий службу в столице. Он поступает в Литературный институт, попадает в необычную среду. Прослежен трудный процесс вживания героя в городской мир, причем героя-поэта. Душа Золушкина искала простоты и естественности отношений. Солоухину важно было показать в герое рождение художника".

Довольно трудно "разложить по полочкам" живой, жизненный процесс - рождения поэта, художника в связи с его биографией, однако, Солоухину, кажется, удается это сделать.

В семидесятые Солоухин пишет рассказ "Под одной крышей" – рассказ не только об улаживании добрососедских взаимоотношений ( как «Чучело» В. Железникова, «Соловей» Андерсена ). Он и о бессмысленной, пошлой жестокости, направленной против живого существа ( например, против котенка Афанасия ). О том, как восприимчив человек ко тьме. И тем не менее, по мнению Солоухина, даже этого человека можно наставить на путь истинный.

Писатель не изменяет себе и предлагает своей жене .. отнести злокозненной соседке дрожжи. И что удивительно, после этого поведение соседки разительно меняется.
– Здравствуйте! –

Что особого тем мы друг другу сказали?

Просто «Здравствуйте», больше ведь мы

ничего не сказали.

Отчего же на капельку солнца

прибавилось в мире?

Отчего же на капельку счастья

прибавилось в мире?

свадьба» Яшина, дали новый мощный росток в нашей литературе, пробудили интерес к познанью родного края, в конечном счете к познанью того, что пишем мы с большой буквы - к познанью Родины. Многие краеведы ныне могут сказать: «Все мы ходили владимирскими просёлками»".

"Он стремительно вошел в литературу в конце пятидесятых с повестями "Владимирские проселки" и "Капля росы", утверждавшими конкретные понятия любви к тому, что Пушкин называл "милым пределом", а мы, чаще, – "малой родиной". Эти произведения положили начало целому литературному направлению – так называемой "деревенской прозе"", - так пишет о Солоухине И. Симонова.

"Ольга Федоровна Берггольц сама признавалась мне, что идея написать свое «Путешествие за Невскую заставу» у нее возникла после прочтения моей лирической прозы", - говорил писатель. То есть после прочтения "Владимирских проселков" и "Капли росы".

“Владимирские проселки” – это не “Путешествие из Петербурга в Москву”, - соглашается Солоухин в одном из своих эссе, - но я утверждаю, что они в свое время не были прочитаны как следует. Да еще редакторская правка К. Симонова и А. Кривицкого сделала свое дело. Да еще к тому же “Владимирские проселки” – это первое шевеление, первый вздох просыпающегося духа".

Интересно то, как говорит об этом произведении героиня «Владимирских проселков» - Роза –

"Звал-то он всех, но, когда пришло время идти, признался: «Кроме тебя, ни с кем я не напишу эту книгу. Ни с кем мне не удастся пройти этот маршрут», - вспоминает жена писателя, - И я почувствовала, что этот заряд требует выхода, что это то, что прославит его. А мне так хотелось, чтобы его имя стало популярно. И я стала готовиться к походу, хотя была на шестом месяце и, конечно, боялась, что в лесу или на дороге со мной все может случиться. Но Владимир Алексеевич говорил: «Я тебя до любого медпункта на руках донесу».

Фигура моя начала расплываться, и требовалась особая одежка. Опять выручили в Орле -- мне сшили особую одежку, нечто похожее на распашонку. Солоухин из «Огонька» уволился, но звание корреспондента за ним оставили пожизненно.

Я не зря пошла с ним, потому что вела дневник каждый день. Мы шли 43 дня, прошли 680 километров, и я исписала общую тетрадь, все 48 страниц. Писала в каждой избе, где мы останавливались на ночлег. Я описывала все подробно: какая травка росла, какой цветок расцвел, кого встретили и что сказал прохожий мужик. Он записывал в дневнике пару слов и ставил восклицательный знак. Но он с такой любовью все рассматривал, что я еще больше убедилась, какая же красивая наша земля и как прекрасны наши люди!"

«Владимирские проселки» печатает Симонов в «Новом мире». Несмотря на то, что по цензурным соображениям многое было вычеркнуто, "слава пришла, и приходило столько писем, что В.А. ничего не мог делать, а только сидел и отвечал на них .. скопились целые мешки писем".

Любопытно также, что по следам писателя в свое время прошел и фотограф.

"В 10.30 я уже на знаменитом мосту через Киржач, от которого Солоухин начал свое путешествие по владимирским проселкам, - пишет Виктор Молчанов, - На мое счастье, небо, бывшее с утра мглистым и белесоватым, начало покрываться чудесными кучевыми облаками и «конкретные» пейзажи у моста через Киржач стали «художественными».

Достал «Владимирские проселки» и увидел, что Солоухин почти с протокольной точностью описал местность. Я снял реку Киржач с ее отмелями из белого песка и обрывистыми бережками; песчаный карьер, который писатель обогнул, распростившись с Розой; тропинку вдоль берега реки, по которой им надоело петлять; первую попавшуюся дорожку, уводящую от реки.

Небо стало роскошным. Легко въехав на моторе на высокий пригорок, я поехал по хорошей тропе к деревне, называющейся Заднее Поле. Это та деревня, в которой в первую ночь ночевал Солоухин. Правда, в книге он не приводит ее названия. Из разговора с местными жителями я узнал, что в деревне живет писатель Владимир Федоров, у которого и останавливался Солоухин…».

Виктор Молчанов пересекает сосновый бор, направляется на берег Введенского озера, встречается с лесником, едет к устью Шередари. Любуется и восторгается красотами, и снимает ..

Через год-два он побывал с картой, фотоаппаратами и своим дневником во всех селах и деревнях между мостом через Киржач и Алепино, Петушках, Ундоле, Ставрове, во Владимире, Суздале.

Нельзя не признать, что эффект от публикации «Владимирских проселков» был большим.

В "Последней ступени" Солоухин написал так: "Еще будучи разъездным очеркистом "Огонька", я написал "Владимирские проселки", после которых сразу почувствовал себя, что называется, невестой на выданье. Со всех сторон стали поступать самые заманчивые предложения. Кривицкий, например, привез меня на дачу к Константину Михайловичу Симонову, и там под рябиновую домашнюю настойку они целый вечер буквально уламывали меня идти к ним в "Новый мир" (Симонов -- главный редактор, Кривицкий -- его заместитель) членом редколлегии, заведовать прозой "Нового мира". Кто хоть немного знает этих людей, их хватку, тот поймет, какого труда мне стоило удержаться от соблазна".

Однако в редколегии "Литгазеты" Солоухин все же обосновался. Да так крепко, что получил возможность даже питаться отдельно от простых литераторов.

"Однажды меня остановил в коридоре другой член редколлегии и спросил:

-- Ты что это обедаешь в общем буфете?

-- Где же? Не в ресторан же ходить?

-- Как где? Для членов редколлегии есть особый буфет, -- и он показал мне на узкую дверь без всякой вывески. Много раз я ходил мимо этой двери, не подозревая,

что за ней находится. За ней оказалась небольшая комната, два стола и милая женщина Антонина Митрофановна. Она накормила меня превосходным домашним обедом да еще и налила перед обедом стопочку коньяку. Я поблагодарил и собрался уходить.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница