Биография писателя. История критики



страница3/26
Дата09.05.2016
Размер3.95 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

О своей юности Солоухин рассказывает немногое. Сведения о ней можно почерпнуть лишь в «Капле росы» да в романе «Мать – и – мачеха». Сказано, например, что в юности автор играет в .. лото.

"Ну… в лото много не проиграешь. Ставили на кон, помнится, по 2 копейки с карты. Взрослым парням как-то не пристало бы корпеть над картами лото вместе со старыми да малыми, и парни, собираясь отдельно, резались в очко, в двадцать одно, там уж и деньги ходили другие, и азарт был другой. Однако и мы, мальчишки-лотошники, очень скоро нашли более быстрый и, можно бы сказать, радикальный способ игры. Ставили на кон, скажем, по пятачку. Затем каждый по очереди лез в мешок слотошными фишками и вытаскивал одну фишку. У кого фишка оказывалась «старше», тот и брал кон. Вся процедура занимала считанные секунды. Ну, а на кон можно уговориться ставить по пятачку, а можно и по гривеннику, а можно и больше. Однажды во время такой игры я проиграл все свои денежки".

Будучи без денег, Солоухин решил позаимствовать несколько монеток у своего отца.

И это очень скоро было замечено.

"Тут надо сказать, что в нашей семье никогда детей не били. За какую-нибудь провинность отец жесткой своей, заскорузлой, тяжелой ладонью пахаря и косца смажет несильно по затылку – вот и все наказанье. Мать, если понадобится сделать то же самое, хлопала ладонью по мягкому месту. Это уж был не подзатыльник, а подплесник. И был однажды курьез. Моя сестра (и крестная) Валентина прикрикнула на меня за что-то: «Сейчас получишь белый подплесник». Белый, наверное, означало – по голому мягкому месту. Слова «подплесник» я тогда, значит, не понимал. Мне вообразилось нечто белое, творожное, вкусное, либо белое, печеное вроде блина, лепешки. Я полдня, к потехе всех домашних, приставал к Валентине и выпрашивал: «Дай белый подплесник, ну, дай белый подплесник!»

И вот решили меня по-настоящему выпороть.. Мать предупредила меня, что сейчас начнет бить, сказала, за что, и била скрученным полотенцем. Била и сама рыдала, плакала больше, чем я. Помню, что это было совсем не больно (подумаешь, скрученное полотенце, не полено, не плетка, не ремень)".

Затем Солоухин учится во Владимире, где начинает сочинять стихи и даже публиковать их в газете «Призыв». «Не хотелось идти на завод работать технологом, а хотелось писать стихи», – говорил он впоследствии.

В июле 1942 года Солоухин заканчивал механический техникум, жил в студенческом общежитии и готовился к защите диплома.

В это время Солоухину пришла в голову мысль - не пойти ли на базар, поторговать там листами папиросной бумаги. На эту мысль его, нужно сказать, натолкнул сосед по общежитейской койке Витька Разумов.

Однако на базаре Солоухина задержали двое в штатском, причем один из них назвался комиссаром милиции. Затем состоялась беседа со следователем.

— Да вы-то ее где взяли? Не фабрика же у вас? - спрашивал следователь, интересуясь происхождением бумаги.

Солоухин отвечает, что это его бумага и она досталась ему от сестры.

Затем в коридоре он встречает Витьку Разумова, который снабдил его бумагой, и который тоже вышел торговать ею на

бутафорская глиняная разрисованная колбаса за стеклом витрины отличается от куска колбасы".

Так же как и к поэтам, ими почитаемым. "Молоденькие поэтессы, студентки-филологички смотрели на него ( Сельвинского ) завороженными глазами, и мне, тогда двадцатилетнему солдату, казалось странным, что на подобного старика можно смотреть восторженно и влюбленно". Также скептическое отношение к ребятам – филологам ясно и из следующего фрагмента повести "Мать - и - мачеха". Героиня повести говорит о своем суженом: "Мало ли у меня друзей? Пусть один будет такой. Кстати, он интересней многих моих филологов, а уж талантливей — подавно".

"После войны я учился в Театральной школе-студии Ю. А. Завадского, а сестра моя Лидия была студенткой Московского городского театрального училища. Она была красавицей, вокруг нее всегда вились поклонники, в том числе и студенты Литинститута, - вспоминает А. Кузнецов, - Я же в то время сыграл уже главные роли в трех фильмах, меня тоже знали. И вот мы, театральные студенты, дружили с литинститутскими. На площади Пушкина в одноэтажном доме располагался тогда знаменитый «бар номер четыре». Мы собирались там, читали стихи, с задором молодости и не без рисовки говорили об искусстве, театре, литературе.

Солоухин не очень-то выделялся в то время. Поженян ходил весь в орденах и медалях, стихи свои читал с таким напором, что никто из поэтов перед ним не мог устоять. Говорил, что чемпион Черноморского флота по боксу — и действительно победоносно работал кулаками в нередко возникавших драках. Во дворе «дома Герцена» я сделал тогда фотографию: стоят у дерева Тендряков, Солоухин, Поженян, Шуртаков и Годенко".

Особенно подчеркивает А. Кузнецов гостеприимство Солоухина - "Однажды, живя и работая в Переделкине, я встретил Владимира Алексеевича, возвращающегося из магазина. В безформенной шапке и несуразной какой-то куртке, он шел по тропинке вдоль шоссе и нес в руках две сумки. Этакий на вид мужик-строитель или механик из гаража. Хотя держался он всегда прямо и выступал с достоинством. Готовил он себе сам, мне не приходилось видеть у него на даче кого-нибудь из домашних.

— Ну пойдем, пойдем, Саша. Заходи

На первом этаже дома жил тогда Борис Можаев, Солоухин — наверху. Закусывали грибами. Владимир Алексеевич, возвращаясь из своей деревни Алепино, скупил у шоссе все продававшиеся грибы, свалил несколько ведер в багажник, привез домой и засолил. О своем собственном способе засолки

Человек в штатском посадил его в обыкновенный пассажирский поезд «Нижний Тагил — Москва», и ехал вместе с ним до Москвы в обыкновенном пассажирском вагоне. По Москве они вдвоем довольно долго шли пешком и оказались на Красной площади. "Там, возле Никольской башни Кремля, сопровождавший человек сказал, чтобы я подождал на улице, а сам вошел в пристроечку, на которой висела небольшая вывеска: «Бюро пропусков».

— Все в порядке, — сказал человек, возвратившись, — сейчас за вами придут.

Действительно, вскоре из Никольских ворот вышел военный с одной шпалой в петлице (капитан Песочников — зачем-то запомнилась мне его фамилия) и спросил, оглядев меня с головы до ног:

— Это вы и есть наш новобранец?"

Солоухин прожил за кремлевской стеной сначала курсантом полковой школы, а затем командиром отделения (в звании сержанта) до июня 1946 года, когда его демобилизовали. К этому времени он уже стал публиковаться в московских газетах.

Итак, Солоухин четыре года служил в Кремле, в ПСН (Полку специального назначения). Сначала окончил там полковую школу, потом был командиром отделения. А воинское звание, до которого он дослужился, — сержант.

О времени службы Солоухина в Кремле ходили легенды, например,

Сергей Довлатов в своих «Записных книжках» («Соло на IBM») приводит следующий «апокриф» (дело происходит в 1953 году, в то время как Солоухин демобилизовался из армии в 1945-м):

"Было это ещё при жизни Сталина. В Москву приехал Арманд Хаммер. Ему организовали торжественную встречу. Даже имело место что-то вроде почётного караула.

Хаммер прошёл вдоль строя курсантов. Приблизился к одному из них, замедлил шаг. Перед ним стоял высокий и широкоплечий русый молодец.

Хаммер с минуту глядел на этого парня. Возможно, размышлял о загадочной славянской душе.

Всё это было снято на кинопленку. Вечером хронику показали товарищу Сталину. Вождя заинтересовала сцена — американец любуется русским богатырём. Вождь спросил:

— Как фамилия?

— Курсант Солоухин, — немедленно выяснили и доложили подчинённые.

Вождь подумал и сказал:

— Не могу ли я что-то сделать для этого хорошего парня?

Через двадцать секунд в казарму прибежали запыхавшиеся генералы и маршалы:

— Где курсант Солоухин?

Появился заспанный Володя Солоухин.

— Солоухин, — крикнули генералы, — есть у тебя заветное желание?

Курсант, подумав, выговорил:

— Да я вот тут стихи пишу… Хотелось бы их где-то напечатать.

Через три недели была опубликована его первая книга — «Дождь в степи»".

Солоухин вспоминает, что в 1945 году забрел на занятия самого большого и интересного тогда Литературного объединения. "Проводящими занятия там можно было видеть Луговского, Тихонова, Сельвинского, Антокольского, Щипачева, Коваленкова, а участвующими в занятиях Луконина, Межирова, Гудзенко, Михаила Львова, Юлию Друнину, Недогонова, Наровчатова, Павла Шубина, ну и более молодую поросль.

Удивительно не то, что я чему-то научился на занятиях этого Литобъединения, что-то узнал там и понял,- удивительна та быстрота, с которой произошли психологические и прочие перемены. От стихов, о которых мне теперь как-то не хотелось бы и вспоминать, за несколько недель я проскочил путь к стихам, которые мечтал бы написать теперь; приблизившись к шестидесятилетнему возрасту, приходится признаться, что в юности поэту как бы шутя, как бы сами собой удаются такие вещи, достичь которых он стремится потом всю жизнь, обогащаясь знаниями и накапливая опыт. Обращаясь к самой ранней лирике, я вижу, что, конечно, тогда я не смог бы написать "Венок сонетов", как и многие более поздние стихи (скажем, "Лозунги Жанны д'Арк"), но зато никогда и не возвратить уже той печати непосредственности (пусть граничащей с наивностью), которая лежит на первых стихотворениях и которая, может быть, дороже в поэзии благоприобретенного опыта и умения".

"Дождь в степи", по словам писателя, фактически его первое стихотворение, опубликованное в "центральной" печати в июне 1946 года. С этим стихотворением он поступал в Литературный институт, оно было первым публичным выступлением на большом вечере поэзии в Центральном Доме литераторов в 1947 году. "Дождь в степи" - называлась первая стихотворная книжица Солоухина в 1953 году. "Это мой дебют и мое, так сказать, крещение. Поэтому стихотворение "Дождь в степи" открывает четырехтомник. "Как выпить солнце" - особый раздел не только в этом издании, но и в биографии поэта". "Дождь в степи" -- - "фактически мое первое стихотворение, опубликованное в "центральной" печати в июне 1946 года. С этим стихотворением я поступал в Литературный институт, оно было моим первым публичным выступлением на большом вечере поэзии в Центральном Доме литераторов в 1947 году».

Сборник стихов, вышедший в 1953, определил главную тему его творчества – патриотическую преданность родине, ее истории, неповторимой природе. "Вбирая новые мотивы и лирические сюжеты (в т.ч. любовные и особенно гражданские – патетический цикл «Друзьям»), становая поэтическая тема получила развитие в многочисленных сборниках стихов: «Разрыв-трава», «Журавлиха», «Имеющий в руках цветы», «Жить на земле», «Не прячьтесь от дождя» , «Венок сонетов».

Итак, через год после окончания войны в «Комсомольской правде» было опубликовано первое стихотворение Солоухина. Солоухин в двадцать с небольшим опубликовал первые стихи именно в «Комсомольской правде», что по тем временам можно было считать достижением. Далее – Литинститут, первые сборники стихов и прозы, возрастающая известность сначала в писательском, а затем и читательском мире.

Ольга Кожухова вспоминает жаркий сентябрьский день в Москве, на Тверском бульваре, сразу после войны. "Перед домом, где помещается Литинститут, на скамье, в тени кленов сидит парень в повыцветшей гимнастерке и читает стихи. Льняные белесые волосы парня еще коротко стрижены под машинку – солдат! А говор ядреный, на «о», деревенский, слова крепкие, круглые, очень крупные в этом чтении, они как-то особенно выпукло, достоверно освещают все то, что читает солдат в гимнастерке со следами погон. В такт рубленым строчкам и взмах крепкой, крестьянской тяжелой руки:

О, если б дождем

Мне пролиться на жито,

Я жизнь не считал бы

Безцельно прожитой!"


Солоухин учится в литературном институте. Впрочем, к творчеству своих однокурников он относится часто скептически.

"В университете Геля начала писать стихи. Это были типичные стихи филологички, - пишет он в повести "Мать - и - мачеха", - Их ведь всегда отличишь и выберешь из десятков других стихов. Умные, с точными формулировками, как бы чем-то интересные, но, в сущности, выхолощенные, рассудочные, бескровные, они отличались от настоящих стихов так же, как

можно было топить дровами (хотя работало центральное отопление), что я и делал для удовольствия посидеть перед печкой, посмотреть на огонь", - пишет Солоухин в очерке "Квартира".

Потом у писателя были другие комнаты, а потом он женился. Момент женитьбы застал Солоухина в Мерзляковском переулке. "Надо сказать, что я тогда был (как я теперь понимаю) завидным женихом: поэт, которого называют талантливым, работает в «Огоньке», перспективен и молод. Впрочем, стукнуло уже 29, так что жениться пришла пора. Конечно (как я теперь понимаю), я мог бы найти себе невесту с хорошей московской квартирой, и не в том смысле, чтобы жениться «на квартире», но из целой-то Москвы нашлась бы такая, чтобы по-настоящему, по любви, но и в то же время с квартирой.

У меня и в мыслях не было ничего подобного, и я привез жену из Заполярья, из Нарьян-Мара, куда она, как молодой врач, только что получила распределение после окончания Ленинградского медицинского института.

В Мерзляковском переулке мы прожили после свадьбы около года, а потом жена надумала рожать, и хозяйка квартиры Инна Марковна, откуда ни возьмись, прилетела из Праги и сказала, что к ней приезжают родственники и чтобы мы комнату освободили. Это произошло в мае 1954 года, за два месяца до родов. Да, хорошо, что был май. Оказывается, многие москвичи, уезжая на дачу, сдают комнаты на летние месяцы, до сентября. Нам повезло, мы сняли такую комнату на Новослободской улице. Леночка родилась 19 июля, а 1 сентября нам полагалось освободить помещение, при том что, имея ребенка на руках, комнату в Москве снять практически невозможно".

Писатель снимает две комнаты в капитальном доме с паровым отоплением и газом в Хлебникове. К тому времени Солоухин становится членом Союза писателей и четвертый год уже работает в "Огоньке". Он просит у "Огонька" квартиру, и главный редактор Софронов хотел было обезпечить его трехкомнатной на Дорогомиловской улице. Но квартиру на лету перехватывает у писателя предприимчивый фотограф, снимавший в разных видах Фурцеву.

На улице Чернышевского писатель и его семья живут несколько лет, там у них родилась вторая дочь Ольга.

Сам писатель в то время мало внимания уделял себе, напоминая иногда очень рассеянного человека. Один из художников, рисовавших его, вспоминает:

грибов, простом и быстром, он рассказывал не без гордости. Грибы, действительно, были хороши. Повспоминали горы, посетовали на смутное время".

Как утверждает Ал. Георгиевский, - вспоминая свои первые шаги, Солоухин пишет о том, что по окончании Литературного института еще не определил, чем заняться и в раздумье об этом шел по Тверскому бульвару: "Я писал тогда одни только стихи. Их, может быть, и хватило бы уже на первый сборник, но пройдет два года, пока этот сборник будет издан. А сейчас? А завтра? Где жить? Что пить и есть? Койку в общежитии вместе с постельными принадлежностями я сдал коменданту Ивану Степановичу, стипендия (кстати сказать, повышенная, имени Некрасова) прекращается. Было о чем задуматься". Навстречу ему, по тому же Тверскому бульвару, шла аспирантка Литинститута болгарская поэтесса Блага Димитрова. Поведав ей о своих раздумьях, в ответ на ее приветствие - вопрос: "О чем задумался, добрый молодец?", молодой поэт услышал нечто неожиданное для себя:

"- Вечно вы, русские, не знаете, что вам делать и как вам жить. Тебе надо идти работать в "Огонек".

- Как в "Огонек"? Кто меня там ждет?

- Так и в "Огонек". Ты же нигде не был, ты не знаешь своей страны. Ты не знаешь ее людей. Поступая в институт двадцати двух лет, окончил двадцати семи. О чем ты будешь писать всю жизнь? Ты, Володя, приди к ним и скажи: я хочу ездить от вашего журнала по всей стране. Они будут тебя посылать в Среднюю Азию, в Сибирь, на Алтай, на Кавказ. Ты будешь писать для них очерки. Так и скажи: я хочу работать у вас разъездным очеркистом. А стихи пиши себе по-прежнему. За очерки тебе будут платить деньги, у тебя будет и по- ложение: корреспондент "Огонька".

"Блага, как и я, - поясняет Солоухин, - еще пять минут назад не думала ни о каком "Огоньке". Эта идея с "Огоньком" пришла к ней внезапно, но теперь Блага говорила, воодушевляясь все больше и больше. И вот уже ее фантазия (все эти Средние Азии и Сибири) забрезжила сквозь дымку ближайшего будущего не как несбыточная и красивая мечта, а как вроде бы даже и реальность".

Как замечает Ал. Георгиевский, встреча оказалась "судьбоносной" для начинающего писателя, и после того, как он тут же поехал в редакцию "Огонька", после разговора с его главным редактором Алексеем Сурковым, был сразу же зачислен в штат разъездным корреспондентом и послан на Крайний Север. ( также Георгиевский отмечает, что Вл.Солоухин не остался в долгу перед Благой Димитровой и постоянно переводит ее стихи на русский, а работа корреспондентом много дала Солоухину в овладении писательским мастерством ).

В редакции "Огонька" молодого Солоухина встречает редактор Сурков. Он сразу же узнает поэта и звонит А. Юровскому:

— Леша, сейчас к тебе зайдет, понимаешь ли, выпускник Литинститута... Насколько я понял, он хочет, хотя, понимаешь ли, и поэт, попробовать себя как наш очеркист. Так вот, моя личная к тебе, понимаешь ли, просьба: отнесись к этому, понимаешь ли, на полном серьезе и подбери ему что-нибудь такое, что бы могло проявить его лирические, понимаешь ли, способности, а что бы не было таким уж суровым, понимаешь ли, экзаменом. Вот... Я, как говорится, хотел бы, чтобы он у нас, понимаешь ли, приработался и прижился...

— Ну, куда же вы хотите поехать? - спрашивает Юровский Солоухина, - Хотите на Крайний Север? Ну, скажем... скажем... Нарьян-Мар. Вылетите сегодня в два часа ночи: Москва — Сыктывкар.

Именно в Нарьян-Маре, как ни удивительно, Солоухин познакомится со своей будущей супругой – Розой. О знакомстве с Солоухиным так рассказывает его жена:

"Меня направили в Нарьян-Мар, где я работала детским врачом по четырем специальностям, так как врачей не хватало Роза (Роза выросла в орловской деревне. Об этом писатель говорит в "Капле росы"). Там мое рвение к работе нашло себе применение.

И вот в Нарьян-Мар приехал корреспондент «Огонька» Владимир Солоухин в надежде увидеть белого оленя. Это, конечно, звучит романтично, я на Севере была уже полтора года, но белого оленя так и не увидела. Солоухин поселился в Нарьян-Маре, несколько раз ездил в тундру в погоне за своей сказкой. Наверное, он так бы и уехал, но вдруг начался буран. А что такое северный буран, трудно рассказать. Мы ходили до больницы по веревке, привязанной от столба к столбу, и ветер задирал пальто на головы.

Солоухин ходил три дня по Нарьян-Мару и маялся без работы, пожаловавшись в горздраве, что материал не может передать (телеграф не работал) и вылететь в Москву тоже не может. Ему сказали: «А к нам приехали два молодых врача из Ленинграда, поговорите с ними, время займете»".

Одной из двух упомянутых врачиц и была наша героиня.

-- Значит, непогода и интервью стали завязкой ваших отношений? - спросили у Розы в "Огоньке".

-- Да, отношения сразу завязались, и вечером, когда он еще записывал то, что я рассказываю, его последними словами были: «Мы будем вместе». Он все-таки улетел еще севернее, в тундру, прислал мне телеграмму: «Я на Каре, подробности из Москвы». А улетая оттуда, опять телеграмма (она сохранилась у меня): «Пролетел над Нарьян-Маром, подробности из Москвы». Все три дня, что он провел в Нарьян-Маре, сопровождал меня по всем детским пунктам, спорил со мной на педсоветах... А потом устроил вечер поэзии -- читал свои стихи.

-- И вы поверили словам поэта?

-- Поверила.

Однако Роза совершенно не собиралась покидать Нарьян-Мар. Она ехала туда навсегда с большим багажом: одеялами, кастрюлями и прочей утварью.

Но в столице Розу ждал Солоухин..

"И не успела я сойти с трапа, как увидела В.А. и оказалась в его объятиях, - вспоминает она, - Я этого не ожидала и даже не представляла, что так может быть. Это было как в сказке.

На второй день мы подали заявление в загс. Но дело в том, что тогда надо было ждать два месяца, а у меня отпуск всего месяц. В.А. брал какие-то справки из «Огонька», какие-то немыслимые объяснительные записки, чтобы ускорить процедуру. И в первую же неделю мы зарегистрировались. Москвы я совсем не знала и даже не успела осмотреться и купить себе свадебное платье. Надела студенческое, правда белое".

На свадьбе Владимира Солоухина в «Арагви» гулял весь «Огонек». Это было событие -- героиня очерка писателя, врач из заполярного Нарьян-Мара, стала его женой.

После свадьбы молодожены отправляются в Орел.

-- Как на вашей родине восприняли ваш выбор? - спросил корреспондент "Огонька".

-- Все было очень хорошо -- и встреча с родными, с теми, кого я знала с пеленок. Но на второй день ко мне пришла подруга и сказала: «Надо же, какие красивые ребята за тобой ухаживали, а ты вышла за некрасивого». Я очень удивилась, Володя казался мне красавцем, русским богатырем!

"После окончания Литературного института в 1951 году я сразу устроился работать очеркистом в журнале «Огонек» (как — это уже другая история), что обеспечивало мне денежное благополучие и московскую прописку. Но жилья у меня не было, я снимал комнату. Вернее сказать, комнаты, потому что их перебывало у меня несколько. Первую из них мне сосватал Женя Винокуров во флигеле, во дворе своего дома на улице Веснина. Хозяином ее был некий Пронин, пьяница, живший со своей семьей в том же флигеле, но совершенно отдельно, может быть, даже по другой лестнице. В этой комнате у меня не было ничего кроме койки и стола. Правда, была еще печка, которую

— Не знаю я ваших вертушек, - отвечает нянечка.

— Но кто-нибудь вам сказал?

— И говорить нечего. Нешто я не вижу, что девочку класть надо.

С матерью-то кто разрешил?

— Нешто я не вижу, что ей с матерью лучше будет. Вылечим твою дочку, ступай домой. Принеси завтра соку какого ни на есть да малинового варенья.

С дочкой Олей писатель живет в санатории в Кисловодске. Об этом он пишет в рассказе "Идут финики". Однажды Оля просит писателя достать ей чернослива. Наивный Солоухин отправляется в магазин "Фрукты":

— Я хотел бы купить чернослива, — спрашивает он у одной продавщицы.

— Сегодня идут только финики.

— Мне нужны не финики, а чернослив...

— Чернослив шел две недели назад, а теперь — только финики.

О подросшей Оле так пишет А. Кузнецов: "Оля тоже захотела в горы и настояла на своем, хотя ее считали в семье не совсем здоровой, всячески оберегали и лечили. Роза, ее мама, все повторяла при прощании, что Оленьке нельзя поднимать ни в коем случае больше двух килограммов. И вдруг ночи в палатке на земле, зарядка, котел на костре, режим и ледяная вода в горном ручье. Мало того, ежедневные тренировки по пять-шесть часов. Оля не захотела жить в помещении, где я поселил Владимира Алексеевича, она с первых же дней сбора включилась целиком в его жизнь. Быть "сачком" ей не позволяло самолюбие. И Солоухин все выполнял, он же был солдатом и знал, что такое дисциплина. И Володя и Оля прошли все и побывали на вершине 4404 метра высотой".

С Олей Кузнецов встретится уже в девяностые годы:

- Оля, у меня есть все книги папины, а вот "Последняя ступень" не подписана. Подпиши мне, пожалуйста, - попросит он.

- Ну что вы, Александр Александрович, разве я имею право подписывать папины книги?

- Кто же теперь подпишет?

- Мог только он.

"В ее глазах стояли слезы"..

-- У вас росли две дочки. Как Владимир Алексеевич участвовал в их воспитании? - спросил однажды корреспондент "Огонька" у жены писателя.

-- Мы всю жизнь слушали его, раскрыв рот, - ответила та, - В доме был такой ритуал -- обед не позднее часа дня. Ужин обязательно в семь. И за этими обедами и ужинами В.А. нам обязательно что-то рассказывал, и о своей будущей книге тоже. "За разговорами и чтением время пролетело быстро и незаметно. Это была первая наша встреча. Когда он уходил, я его предупредил, что на лестничной площадке, а это на 5-м этаже, очень низкая притолока, чтобы он не ударился об нее случайно. "Ладно", - сказал предупрежденный писатель и спускаясь вниз стукнулся, не сильно правда, об нее головой".

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница