Было одно место на земле, куда я обязан был всегда возвращаться. Всего одно место на огромной планете Севастополь



страница1/16
Дата04.05.2016
Размер2.65 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
БЫЛО ОДНО МЕСТО НА ЗЕМЛЕ, куда я обязан был всегда возвращаться. Всего одно место на огромной планете - Севастополь.
И БЫЛ ещё ОДИН ГОРОД, куда я обязан был вернуться, - город, где никогда не был, но куда мечтал попасть мой отец, погибший в августе сорок первого под стенами этого города, так и не повидав Владимирской горки, Подола, Крещатика и замечательных соборов, самый древний из которых называется Софийским.
И БЫЛ ТРЕТИЙ ГОРОД, вклинившийся в жизнь каждого из нас не по нашей воле, который был сам по себе и, тем не менее, на протяжении четырех лет как заноза сидел в каждом из нас, - украшенный Бранденбургскими воротами город Берлин…

Р2

Ч48



4003010102 – 151

Ч -------------------------------- 406 – 85

М101(03) – 85
Рецензенты:

С. Гагарин - член Союза писателей СССР

В. Фролов - член Союза писателей СССР

А. Раздолгин - капитан 3-го ранга, офицер штаба Краснознаменной Ленинградской военно-морской базы


Фотографии на обложке В. Давиденко
В книге использованы фотографии В. Давиденко, А. Коркотадзе, В. Полукеева, а также фотографии и кинохроника из фондов Центрального военно-морского музея, Музея героической обороны и освобождения Севастополя, мемориального комплекса “Брестская крепость-герой”
Оформление Л. Яценко
ИЗДАТЕЛЬСТВО “ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА”, 1985
Об одном прошу тех, кто переживёт это время: не забудьте!..

Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за вас…

Пусть же павшие в бою будут всегда близки вам как друзья, как родные, как вы сами!

Юлиус Фучик




ВОЗВРАЩЕНИЕ В ТОТ ИЮНЬ
ГОРЕЧЬ ВОЙНЫ

Война теперь вспоминалась все реже, но даже когда это случалось, все равно все было не так, как на самом деле. Я понимал, что забыл ее, Тогда я делал усилие, заставлял свою память вернуть меня в осажденный Севастополь, и кое-что мне действительно удавалось вспомнить, например как пахнет воздух после взрыва бомбы, или желто-коричневую грязь на заросших щетиной лицах раненых, которым мы привносили в котелках воду. Но то главное, что было сутью нашей тогдашней жизни, - это не давалось мне, ускользало за брустверы, которыми прожитые годы оградили тот резервуар памяти, где плескалась горечь войны.

Правда, иногда во сне эта горечь каким-то образом просачивалась и тогда взрывная волна заваливала меня землей и камнями, я был не в состоянии пошевелиться, задыхался, будил себя каким-то невероятным усилием и долго после этого лежал, всем телом ощущая, как гулко стучит в груди мое сердце. И думал, какое это счастье - никогда не знать войны.
ОТЕЦ

Почему-то это запомнилось, врезалось в память: отец с газетой в руках. Незнакомое мне выражение лица. Его большое, с крупными чертами, мужественное лицо словно окаменело. Он отрывается от газеты, смотрит на маму и говорит:

- Вчера в Москве подписан с Германией пакт о ненападении сроком на десять лет.

- Так это же хорошо, - говорит мама. - Будем ещё десять лет жить в мире.

- Да, - соглашается отец. - Нам совсем не нужна война. Но фашизм, как показал процесс над Георгием Димитровым, как показала Испания, коварен, вероломен, подл по всей своей сути. Отсюда и тревога. Пакт, конечно, подписан, но где гарантия, что Германия его не нарушит?..

Потом он стоял в шинели, высоченный, сильный, и мы с братом одновременно оказались у него на руках - отец подхватил нас и прижал к себе. Щеки царапались о красные кубики на петлицах. Их было у него три - старший лейтенант.

- До встречи.

Серая буденовка украсила его голову. Он подхватил чемодан и вещевой мешок и вышел. Закрылась дверь.

Было начало июня, почему - то холодного.

Его голова ещё проплыла за кухонным окном, пересекла проем слева направо…

- Папа будет жить в военных лагерях под Житомиром, его призвали на переподготовку, - пояснила мама младшему брату. Ему было только четыре года, и он любил задавать вопросы.
Я прочитал его письмо тридцать семь лет спустя, письмо, которое он написал вскоре своему другу:

«12.6.41

Добрый день, Аркадий Иванович! Первым делом ты извини, что долго не писал. Здесь работы намного побольше, чем у нас в институте, хотя её у нас и много было. С приездом на вокзал в Житомир меня посадили на машину и прямым сообщением в лагерь, находящийся в 15 километрах от города в прекрасном лесу. В сумерки 4.6.41. я прибыл в лагерь и на следующий день с 7.00 на занятия, до обеда 8 часов и после мертвого часа ещё 3–4 часа. А изучать есть что - душа радуется, видя такую технику на вооружении зенитной артиллерии. Поначалу я был в полном смысле слова новичком, а сейчас уже втянулся и считаю, что освою на отлично.

С месяц будем ещё заниматься, а потом практическая работа в подразделениях, где я лично буду стажироваться, ещё неизвестно. Особых новостей нет. По международным вопросам, кроме газетных новостей, нет никаких. Очень скверно, что мало газет, а дома целых две газеты пропадают. В вопросах подписки на военные газеты и журналы в этой части далеко хуже, чем у нас на кафедре.

Последние 5 дней я находился на боевых арт. стрельбах. Письмо начал писать позавчера, а заканчиваю сегодня, то есть 14.6.41 г. Пришлось прерваться, так как заступил дежурить.

Меня, Аркадий, интересует, каковы ваши дела, как закончился учебный год, в особенности по радистам, мотоводителям, снайперам и другим.

Моя просьба к тебе - сооруди мне посылку с несколькими тетрадями, 1 хордоугломер, хорошие измеритель и циркуль (все это от готовальни, чтобы меньше занимало места), метра по два миллиметровой бумаги и кальки, надо много выполнять заданий, а достать всего этого негде.

Я ещё 6.6.41. послал жене письмо, но ответа пока нет. Почему-то письма долго идут, мои коллеги есть из Горловки - они приехали на 4 дня раньше, на письма получили ответы через 14 дней.

Напиши мне, уехали ли они или нет? Как мои сынишки? Куда она выехала, чтобы я смог сразу ей написать.

Ну пока. Я сильно устал, ведь сутки совершенно не спал. Не откладывай в долгий ящик, отвечай сразу.

Мой адрес: УССР г. Житомир, мне”.
Поставив точку, отец заклеил письмо и отнес его писарю. Пожелтевшие листы сохраняли изгибы, которые он сделал, когда складывал два школьных листа в клеточку. Письмо было написано карандашом, четким красивым почерком.

Он отнес письмо, вернулся в палатку и лег спать…


Мы не получили письмо отца, которое он отправил шестого июня, потому что после его отъезда мама быстро собрала нас и мы уехали к бабушке. В Севастополь.

За Бахчисараем, где меня всегда поражал красивый, в восточном стиле вокзал с водонапорной башней, поезд втягивался в горы. Сгущались сумерки. В сухой постук колес неожиданно вливался стонущий гул металла - это поезд въезжал на Камышловский мост. Я припадал к открытому окну. За арками и фермами моста чернел жуткий зев пропасти. В простершейся справа по ходу поезда Бельбекской долине уже в домах зажигались огни. Пассажиры восхищались яблоневыми и грушевыми садами, которые густым черно-зеленым ковром устилали дно долины, в их речи слышались названия сел и полустанков: “Сюрень”, “Гаджикой”, “Дуванкой”, “Мекензиевы горы”… Слова были загадочны и прекрасны. Сердце сжималось от какого-то ранее неведомого восторга. Все ярче разгорались звезды над поросшими лесом гребнями низких гор, над плешивыми холмами. Теплый, пахнущий травами воздух наполнял вагон, но появлялся проводник и требовал закрыть окна. “Пойдут туннели, - говорил он, - сажи, дыму набьется… По-оживей, граждане!”. Кто-то просовывал руки под лямки ремней и рывком поднимал подвижную раму. Окна закрывались со стуком и вовремя: паровоз, давая гудки, уже заныривал в гору.

Туннели чередовались, как черные полосы на шлагбауме, на какой-то миг за стеклом мелькали пляшущие на рейде* огни, по пологой дуге поезд огибал Инкерман, отстукивал дробь на крошечном мостике через Черную речку и, вынырнув из очередной горы, нависал над бухтами и балками Корабельной стороны. Прильнув к стеклу, я глядел на море. На черную воду, где извивались золотистые змейки. Силуэты громадных кораблей вырастали из воды, словно скалистые утесы, среди звезд раскачивались топовые огни, над водой плыли зеленые и красные огоньки - это по бухте передвигались катера. Я уже тогда переживал подлинную радость, возвращаясь в Севастополь - в свой родной город. Правда, в моем метрическом свидетельстве стояло название другого города - туда в год моего рождения был переведен отец. Выпускник Севастопольского училища зенитной артиллерии, он был назначен заведовать военной кафедрой в Донецкий индустриальный институт. Рассудив, что беременной жене лучше остаться в материнском доме, чем ехать ещё неизвестно куда, отец отбыл. Я родился 13 сентября - в день его тридцатилетия. Мама уже знала, что отцу дали комнату в коммунальной квартире, поэтому она не стала медлить. В чемоданы полетели пеленки, простыни, распашонки, и мы покинули наш город, забыв в предотъездной суматохе оформить факт моего рождения в севастопольском ЗАГСе. Таким образом, свое первое путешествие я совершил без документов. О том, что мне нужна метрическая, счастливые родители вспомнили не раньше чем через месяц. Уже стоял конец октября, шли дожди, опадала листва на пирамидальных тополях, и мокрые от осенних дождей терриконы шахт более не серебрились в лучах вечернего заката.

* Рейд – место стоянки судов на якорях. Прим. OCR.

Услышав, что я родился в Севастополе, работница местного ЗАГСа округлила глаза и в метрической, которую она заполняла, сделала грамматическую ошибку, написав мое имя с одним «н». Затем она перевела дух и, глядя на родителей с укором, посоветовала в следующий раз сообщать о таких фактах раньше, чем будет испорчен бланк. «Чтобы оформить акт рождения вашего сына, - сказала она, - вам надо ехать в Севастополь». - «Ну, так запишите, что мой сын родился в вашем городе», - сказал отец. «Это другое дело», - согласилась работница и быстро заполнила остальные графы.

На фотографиях той поры лица родителей светятся счастьем, Мать гордилась подарком, который она преподнесла мужу в день рождения. Влюбленный в нее отец - а она и вправду была красива - теперь готов был носить её на руках.

Наверное, то счастье, которое они тогда испытывали, каким-то образом передавалось окружающим, иначе не объяснишь, почему наш пожилой и холостой сосед, обладатель двух смежных комнат, уже вскоре после нашего внедрения в квартиру вошел в комнату родителей и твердым голосом изрек, что он принял решение нас переселить на свою площадь, а самому переселиться на нашу. «Никакие протесты не принимаются, - заявил он и засмеялся: - Вы молоды, вам одного ребенка мало. У вас будут две комнаты: одна детская, а другая ваша. Я ведь, Оленька, вам в отцы гожусь, так что подчиняйтесь».

Через два года в детской нас уже было двое - мама оказалась восприимчивой к советам. Правда, и моего брата она родила в Севастополе и тоже в сентябре, за неделю до нашего с отцом дня рождения. У отца уже полным ходом шли занятия и поэтому он не смог наведаться к нам, так что встречать маму с новорожденным братом мы отправились вместе с бабушкой. «Он похож на Сашу», - сказала мама, показывая нам круглую курносую физиономию. Много лет спустя я поразился, насколько женщины могут узнавать черты любимых людей в крохотных мордашках своих младенцев - брат и впрямь вырос похожим на отца.

В тот день, когда отец начал писать письмо своему товарищу, мы вышли на перрон Севастопольского вокзала, где нас ждала бабушка.

Домой добирались трамваем, Идущий с Корабельной стороны трамвай словно взлетал над Южной бухтой с её пляшущими электрическими змеями - бликами и черными силуэтами кораблей вдоль причалов и, победоносно звякнув, замирал на Пушкинской. Здесь мы делали пересадку на кольцевой маршрут. Теперь за раскрытыми окнами проносились белые красивые дома, просторная площадь Третьего Интернационала с памятником Ленину и белой колоннадой пристани, которую все называли не иначе как Графской. Слева от трамвайной колеи, прижимаясь спиной к Краснофлотскому бульвару, стояло двухэтажное здание Дома Красной Армии и Флота имени Лейтенанта Шмидта, бывшее Морское собрание. Пояснения давала мама, радостная оттого, что вернулась в родной город, бабушка что-то добавляла, и цепкая мальчишеская память все схватывала на лету; не ведал я, что когда-нибудь все это станет невозвратным прошлым, что на месте этого здания, так хорошо описанного Львом Толстым в «Севастопольских рассказах», будет мемориал с названиями кораблей и воинских частей, оборонявших город, сюда будут приносить венки и цветы и наряженные в матросскую форму юноши и девушки будут стоять в почетном карауле.

- Примбуль, - объявляла кондукторша. - Институт физических методов лечения имени Сеченова, следующая - банк и Художественный музей…

Трамвай шел по дуге между Краснофлотским и Приморским бульварами. На высоких чугунных столбах горели шарообразные уличные фонари. На тротуарах было много гуляющего народа, в толпе легко узнавались по белой форме моряки. Возле двух белокаменных киосков, где люди пили шипящую крем-соду, мы вышли, чтобы снова сделать пересадку. В толпе слышался женский смех, перебор гитарных струн. Запах близкого моря, праздничная толпа притягивали, хотелось вместе с мамой присоединиться к этим веселым праздничным людям. Наверное, и мама желала того же, потому что вдруг сказала, улыбаясь: «Люди идут на Приморский. Там, дети, я познакомилась с вашим папой…»


Однажды она рассказала мне, как это произошло.

- В тот вечер мы были на бульваре с Котичком, - начала она.

Котичком мама называла свою молочную сестру, одновременно приходящуюся ей двоюродной тетей, Катю Ковальчук - свою наперсницу и подругу. Фотографии той поры сохранили их облик - худенькие, стройные, подстриженные и одетые по тогдашней моде. Глядя на эту фотографию и слушая маму, я понимал своего отца. Он тоже был парень что надо - высокий, с сильным мускулистым телом и с завидной осанкой - полная противоположность хрупкой, тоненькой, как былинка, девушке, которая сидела со своей родственницей и подругой на скамейке в центре Приморского бульвара.
- И вот мы сидим с ней, - говорила она, - а мимо идут лейтенанты, затянутые портупеями. Прошли они мимо, и вдруг видим: снова идут, значит, что-то их привлекло. Вернее, кто-то… Котичек шепчет: «Олик, это они к нам». И точно. Подходят. Твой отец говорит: «Девушки, можно рядом приземлиться?» А я была девушка гордая и говорю, не глядя на него, место, мол, не куплено, потому как хотите. А они уже сели и эти мои слова очень им не понравились. А Котичек меня щиплет за руку - что это, мол, такое я несу. А я уже не могу остановиться, гонор свой показываю. Ну, твой отец тоже о гордости вспомнил. Уже на ноги встал, чтобы уйти. И тут Котичек спасла положение. Она его уже где-то видела раньше. Говорит: «Саша, а я вас знаю!.. Да вы садитесь, не обращайте на Ольгу внимание. Садитесь». Они и сели… Вот и выходило, что отца нам подарила тетя Катя Ковальчук, в замужестве Глухова.
УЛИЦЫ ДЕТСТВА

Да, пока отец в лесу под Житомиром писал нам свое предпоследнее письмо, мы ехали в трамвае по Севастополю. И пусть никого не удивляет, что я так подробно описываю эту нашу поездку; я делаю это нарочно, потому что того Севастополя больше не существует. Он стерт с лица земли, исчез. Есть ещё люди, которые помнят довоенный Севастополь, но они последние, кто хранит облик нашего замечательного города в своей памяти. Когда они его вспоминают, их глаза увлажняются - они все ещё любят тот Севастополь. Они помнят и овальное здание городского банка на улице Фрунзе, где трамвай делал остановку, прежде чем свернуть направо - к приземистому зданию рыбцеха на берегу Артиллерийской бухты. У хлипких деревянных причалов покачивались белые и зеленые ялики рыбаков, баркасы и фелюги.

Базар был тут же, прямо на берегу. Кроме рыбного ряда, где в зависимости от сезона можно было свободно купить и гигантскую камбалу - калкан, и кусок белуги, и золотистую султанку, и скумбрию, и луфаря, или пиламиду, и всякую мелочь вроде ставриды, ласкирей, окуньков или бычков, были ещё ряды овощные и фруктовые. Правее, чуть подальше, шли, тоже в ряд, мясные крытые прилавки.

Трамвай огибал базар и по деревянному мосту, проложенному над Одесской канавкой, по которой в бухту сливалась вода из городской бани, а в ливни - мутная дождевая вода, выезжал на улицу Щербака. Здесь была рыбокоптильня, извергающая клубы умопомрачительного запаха свежекопчёной рыбы, золотистые гирлянды которой развешивались тут же на столбах. Трамвай пересекал Греческий переулок и сворачивал на Константина, где мы уже могли выходить, - дом наш был совсем рядом, но попасть к нему можно было только преодолев высоченную каменную лестницу, поэтому мы обычно ехали дальше по Новороссийской к Херсонесскому спуску: здесь трамвай поворачивал направо, к площади Восставших, В эту площадь и вливалась наша улица Частника. Наша и Шестая Бастионная. Всего две улицы, которые умещались на вершине холма, за которым начинался Карантин.

Много лет спустя, я узнал описание этой площади в рассказах и повестях Александра Грина; она всегда была одна и та же - пыльная площадь, за которой виднелось море. Все легко объяснялось: будущий автор “Алых парусов” почти два года провел в Севастопольском тюремном замке, или попросту тюрьме, которая стояла на площади рядом с Первой горбольницей.

По другую сторону на месте Пятого бастиона находилось кладбище Коммунаров. Здесь были похоронены герои революции и гражданской войны, сорок девять подпольщиков, расстрелянных врангелевской контрразведкой, и Петр Петрович Шмидт со своими соратниками: Антоненко, Гладковым и Частником. Расстрелянные на острове Березани близ Очакова, они теперь лежали в севастопольской земле, и памятник - гранитная скала на постаменте в виде звезды, корабельный якорь с цепью и алый флаг из жести - был таким, каким описал его сам Петр Петрович накануне расстрела. Это обращение к севастопольцам начиналось словами: “После казни прошу…”

Здесь же за оградой стоял обелиск со словами: “Люнет Белкина”. В тот июнь ещё не было такого понятия, как первая героическая оборона Севастополя. Когда говорили об обороне Севастополя, то все понимали, что речь идет о Крымской войне. В Крымскую войну французы располагались по ту сторону Загородной балки - глубокого оврага, который отсекал нашу горку от горы Рудольфа; так что место, где теперь вдоль двух улиц вытянулись три линии домов, в 1854 году было самое что ни на есть передовое, куда сыпались ядра и бомбы и где жужжали свинцовые штуцерные пули. Наш дом находился на территории бывшего Шестого бастиона, а начальные дома обеих улиц примыкали к стенам Седьмого бастиона. За этой пожелтевшей от солнца крепостной стеной уже никто не жил. На узком южном мысу, выдающемся в море прямо напротив Константиновского равелина, в период мировой войны или накануне её был возведен форт - мощное железобетонное сооружение с капонирами, погребами и площадками для дальнобойных пушек. Таким образом, улица, на которой мы жили, и соседняя Шестая Бастионная южной оконечностью упирались в Пятый, а северной - в Седьмой бастионы, и если бы французам удалось сюда прорваться сквозь наши укрепления, то перед ними открылась бы центральная часть вместе с Сарматским холмом, где стояли самые прекрасные здания той поры: Петропавловская церковь, построенная подобно античному храму, Морская библиотека с Башней Ветров и Дворец главного командира Черноморского флота.

Издали Сарматский, или, как его ещё называли, Центральный, холм напоминал дельфина. Дельфин смотрел в открытое море, туда, где дымила трубами неприятельская армада. Думаю, что в сильную подзорную трубу с кораблей можно было разглядеть Малый бульвар с памятником Казарскому, где, несмотря на осаду, по вечерам играла полковая музыка и офицеры прогуливались с дамами, не пожелавшими покинуть осажденный, обстреливаемый город.

Да, окажись французы за редутами Пятого или Шестого бастионов, им бы ничего не стоило накрыть из пушек Малый бульвар и часть гавани между Константиновской и Павловской батареями, включая Артиллерийскую бухту. Но они не прорвались, они так и не смогли прорваться здесь за все 349 дней обороны. Если с восточной стороны нашего холма были видны центральная часть города, самая широкая часть бухты и Северная сторона, то с западной стороны можно было разглядеть извилистую, как зигзаг молнии, Карантинную бухту, где тогда базировались торпедные катера. За бухтой, на том её берегу, высились темно-серые строения Херсонесского музея и строгое, удивительно пропорциональное здание Владимирского собора. Нужно сказать, что в Севастополе было два Владимирских собора. Первый, который ещё называли Адмиральским храмом, высился в центре Сарматского холма, являясь одновременно пантеоном великих адмиралов - мореплавателей, флотоводцев, воинов. По ступеням можно было спуститься в подземелье и увидеть четыре мраморные плиты с именами Лазарева, Нахимова, Корнилова и Истомина. Первооткрыватель Антарктиды и три его воспитанника в 1827 году бок о бок сражались на палубе легендарного “Азова” в Наваринском бою, и когда учитель скончался за три года до Крымской войны, его ученики решили оставить место рядом с ним для себя. И все трое нашли свою смерть на Малаховом кургане, первым был Корнилов, последним - Нахимов.

В подземелье было ещё немало могил адмиралов, известных моряков, похороненных здесь в разное время.

Второй Владимирский собор был возведен в конце прошлого века на месте базилики, в которой, по преданию, венчался киевский князь Владимир. Овладев Корсунем, как называли Херсонес на Руси, князь принял в храме на берегу моря христианство, а затем обвенчался с сестрой византийских императоров Василия и Константина Анной. Из Херсонеса Владимир вывез в Киев тех самых первосвященников, которые и окрестили “в Днепре Русь”.

Однако меня в ту пору не интересовала история, я был влюблен в корабли. Я мог часами смотреть на линкор “Парижская Коммуна”, даже на линкоровский катер - знаменитый на весь флот “самовар” с надраенной трубой, который курсировал между линкором и Графской пристанью. Я знал все крейсера, миноносцы, эсминцы. Знал, где они стоят. В те июньские дни, когда мы приехали в Севастополь, эскадры здесь не было: флот ушел на учения. По нескольку раз в день я бегал к карантинской лестнице и смотрел, не возвращаются ли корабли.

Над Херсонесом спускалось огромное оранжевое солнце. По шоссе пастух Коля гнал коров и коз. Он пас их на Гераклейском полуострове, так называлась земля к западу от Херсонеса. Там были бухты: Стрелецкая где стояли тральщики и морские охотники на которых служил тети Катин муж дядя Митя; Омега, славящаяся своими пляжами и самой теплой на побережье водой; Камышовая и Казачья. На самом дальнем мысу стоял Херсонесский маяк, по которому моряки ночью находили путь в Севастополь. Ближе к Балаклаве высился над морем мыс Феолент, где до революции был Георгиевский монастырь. На карте Гераклейский полуостров имел вид корявого треугольника.

Я видел, как бабушка забирает из стада корову Звездочку. В нашей слободе многие тогда держали коров или коз - это не запрещалось, мы были окраиной.

Я не уходил следом за ней, выжидал: авось на горизонте появятся дымы… Вечерний бриз освежал тело. За купол Владимирского собора в Херсонесе опускалось солнце. Солнце растворялось в море, как брошенный в воду кружок акварельной краски. Среди разжиженной синевы к горизонту плыл золотисто-оранжевый клин… Я радовался, что ещё один день окончился. Их оставалось сначала четыре… потом три… потом два… потом один день, последний.

Эскадра вернулась в Севастополь 20 июня…


ПОСЛЕДНИЙ МИРНЫЙ ДЕНЬ

Тот последний мирный день был субботним.

Проснувшись, я выпил кружку парного молока и понесся на угол, откуда открывалась панорама города с центральной частью гавани. День был ясным, бухта голубой, на кораблях пели трубы. Высокий и чистый звук летел над городом, возвещая, что день настал и сейчас по древнему обычаю на кораблях будут подняты флаги. Линкор и крейсера стояли на Большом рейде на якорях. Линкор стоял впереди всех - настоящая плавучая крепость: мощные башни с двенадцатидюймовыми дальнобойными орудиями, бортовые пушки, тонкие стволы зенитной артиллерии… Такому никакой враг не страшен, один линкор стоил десяти крейсеров, так я думал. Ну если и не десяти, то пяти уж точно.

Звонкие трубы допевали свою утреннюю песню. Было видно, как на палубах кораблей, вытянувшись в струнку, выстроились на подъем флага командиры и краснофлотцы.

Я был уверен: вырасту - стану моряком. Не зенитчиком, как отец, а моряком! Моряками были дед, прадед, прапрадед, все бабушкины братья. В Стрелецкой бухте в военно-морском училище на втором курсе учился Георгий - мамин брат. По субботним и воскресным дням курсантов отпускали в увольнение, и я с нетерпением ждал его и трех его друзей. Бабушка уже к их приходу замесила тесто для пирогов с вишнями, мама сходила на базар, будет пир горой, думал я. А на военном аэродроме Мамайя близ Констанци уже подготавливались к дальним полетам “Юнкерсы-88” и “Хейнкели-111” 27-й бомбардировочной эскадры “Бельке” 4-го воздушного флота Германии. Это были двухмоторные самолеты, способные нести две-три тонны бомбового груза или мин со скоростью четыреста километров в час.

Да, могучий космический механизм продолжал с заданной скоростью раскручивать земной шар и гнать его по орбите, а древний символ этого вечного движения - свастика, узурпированная фашистами в качестве символа высшей расы, украшала хвостовое оперение самолетов, уже нацеленных на наш город.


Вечером калитка отворилась, и во двор один за другим вошли четыре курсанта в белоснежной форме, и мама, всплеснув руками и воскликнув: “Ну прямо вылитые лебеди!” - стала целовать своего младшего братишку. Два Юры и Миша тем временем здоровались с бабушкой. Стол в беседке уже был накрыт. Пока мы переодевались, пришла Катюша. На ней было белое платье и белые парусиновые спортсменки. Школьная дружба и у нее и у моего юного дяди переросла в любовь. В сорок пятом или в сорок шестом Катюша откуда-то приедет в Севастополь со слабой надеждой, что её любимый человек всё-таки жив. Она разыщет нас, и на том самом месте, где сейчас она сидит рядом с Георгием, она будет тихо плакать, глядя на молодое улыбающееся любимое лицо курсанта на фотографии.

После ужина они своей компанией упорхнули на Приморский бульвар, а мы - мама, братишка и я - отправились следом. То и дело нам навстречу попадались выпускники школ - с гитарами и цветами они торопились на выпускной бал, Из открытых окон доносились бодрые ритмы “Рио-Риты” и пленительные танго “Брызги шампанского” - самых популярных в тот год пластинок.

На Приморском играл оркестр. Мы прошли по кругу, где отец впервые подошел к маме, а затем спустились к морю. Садилось солнце. Среди заштилевшей, переливающейся всеми цветами радуги воды стоял Памятник затопленным кораблям. Тогда он казался высоким. Архитекторы и скульпторы, творя памятники, ещё не страдали гигантоманией, они умели делать величественные вещи за счет одной лишь соразмерности деталей и творческой выдумки, и памятник на Приморском бульваре эстонского скульптора Адамсона был так же прост и величествен, как Медный всадник Фальконе. Он стоял на фоне заката, символизируя морскую доблесть и боль утраты, - топить собственные корабли даже в высших целях - дело не шуточное. Через восемь часов рядом с памятником разорвется мина, поранив осколками гранит. А пока на набережной перед памятником под доносившуюся музыку духового оркестра, играющего что-то веселое, танцевали девочки в воздушных платьицах с пышными бантами в волосах и под ручку с девушками прогуливались бронзоволицые краснофлотцы в лихо заломленных бескозырках. На лотках продавали витые бутылки с фаянсовыми пробками, наполненные сельтерской, крем-содой или бузой, белые шайбы сливочного мороженого, обложенные вафельными кругляшками, конфеты. В ящиках валялись использованные картонные стаканчики.

Жорика и Катюшу мы увидели на каменном мостике. Они были одни, и их плечи были рядом. С каким-то одинаковым мечтательным выражением они смотрели на заходящее солнце. Нас они не видели, и мама не стала их окликать. Мы прошли рядом.

На небе уже появились звезды, когда мы вернулись домой. Мама быстро уложила нас спать и пошла в беседку, где сидела бабушка.
ПЕРВАЯ НОЧЬ ВОЙНЫ

Эта ночь отпечаталась в памяти, как лист папоротника на сколе извлеченного из земли угля.


Проснулись мы от какого-то сильного толчка. Дребезжали оконные стекла, а сам дом, казалось, ходит ходуном.

- Дети, вставайте! Землетрясение! - кричала мама, выдергивая нас из постели. - Быстрее на улицу!..

Она была в одной ночной рубашке. Младшего брата она схватила на руки. Я еле поспевал за ней. Из калиток на улицу один за другим выскакивали полуодетые люди. Знаменитое Ялтинское землетрясение ещё свежо было в памяти, и соседи, так же как и мама, первым делом предположили спросонья, что начались подземные толчки. Однако стоило взглянуть на небо, где, перекрещиваясь, метались лучи прожекторов, как мысль о землетрясении сменилась уверенностью, что начались учения. В последние месяцы внезапные ночные учения стали довольно обычным делом. Сколько раз вот так среди ночи вдруг начиналась пальба, прожектора выхватывали из мрака самолет с “колбасой” - брезентовым мешком, который на буксире волочился за самолетом, и к нему - к этой летящей мишени - протягивались светящиеся пунктирные дорожки - то учились стрелять по самолетам зенитчики и пулеметчики.

- Чтой-то они сегодня так рьяно воюют, - пробурчал кто-то недовольным голосом. - Как бы стекла не повылетали…

Звон разбитого стекла раздался тут же, и это возмутило потревоженных ночными залпами людей.

- Да погодите вы канючить, глядите - ведь стреляют не по “колбасе”… её вообще нет… Стреляют ведь прямо по самолету…

Эти слова, сказанные встревоженным голосом, я помню до сих пор. Почему только один из всех собравшихся на улице полураздетых людей заметил, что зенитки, скорострельные пушки и крупнокалиберные пулеметы бьют прямо по оказавшемуся в перекрестии прожекторов самолету?! Он летел над бухтой в сторону Братского кладбища, издавая какой-то непривычный, низкий, гнетущий гул.

- Товарищи, это не учение, это война!

- Какая война?! Что вы такое говорите?!.

Я не видел говорящих, Я смотрел на небо. На этот высеребренный прожекторными лучами самолетик, вокруг которого лились золотые струи трассирующих пуль. Все это было очень красиво! Жутко и красиво! Самолет внезапно лег на левое крыло и словно провалился. Лучи беспорядочно заметались, пытаясь снова обнаружить исчезнувшую цель, но вместо самолета осветили купола парашютов. Кажется, их было три. Три парашюта, которые плавно спускались над бухтой.

- Воздушный десант! - ахнула какая - то женщина.

Ее никто не поправил. В звенящей, внезапно наступившей тишине кто-то негромко спросил:

- Который час?

Мама в суматохе не успела надеть часы. Но кто-то сказал:

- Четверть четвертого.

И тут же вскрик:

- Тише, опять летит!..

Действительно, где-то над горой Рудольфа гудел самолет. Туда же метнулись и щупальцы прожекторов.

Прожектористы выудили его, когда он пролетал над Пятым бастионом.

Он летел прямо на нас.

Летел низко.

Бомбардировщик с черными крестами на крыльях. И я ещё подумал, что эти кресты совсем такие, какими украшают машины “скорой помощи”, только черные. Задрав голову, я смотрел на эти кресты, когда от крыла, от нижней его плоскости отделился какой-то предмет и полетел прямо вниз.

- Бомбят! Хватайте деток! Ховайтесь!..

Эти истошные крики будто подстегнули маму, она схватила нас за руки и поволокла к калитке, где стояла бабушка. Я оглянулся и увидел, как наверху раскрывается парашют. Самолет уже приближался к Хрусталке, он тоже летел к бухте - туда, где стояли корабли, и вокруг него сверкали и искрились, словно искры бенгальского огня, разрывы зенитных снарядов.

Подчиняясь порыву, я выдернул руку и, не обращая внимания на крик матери, понесся туда, куда спускался парашют. Я хотел увидеть, как будут брать диверсанта. Разве можно было пропустить такое… И я не пропустил. Выскочив на угол, я увидел, как в том месте, куда опустился парашют, вдруг вздыбился огненный столб, меня оглушило и обдало горячей волной.

Я стоял и смотрел на зарево пожара, когда мамины пальцы вцепились в мое плечо.

- Не смей! - задыхаясь, проговорила она. - Не смей никуда убегать!..

Сильный новый взрыв в районе Приморского бульвара на секунду заглушил канонаду. Мамины пальцы судорожно сжались, и я ощутил в плече саднящую боль. Помню, что было светло как днем. И туда, где полыхал пожар, бежали мужчины с ведрами…


ИХ БЫЛО ТРОЕ

Их было трое, погибших в доме на углу Греческого переулка и Подгорной улицы за пятьдесят семь минут до “время Ч”, когда в соответствии с планом “Барбаросса” гитлеровцы по всему фронту от Черного до Баренцева моря перешли нашу Государственную границу.

Их было трое - маленькая девочка, её мама и бабушка.

22 июня во второй половине дня их останки похоронили на кладбище в десяти шагах от церковного входа, почти напротив дверей. Кто мог предположить, что война унесет более двадцати миллионов жертв. Эта самая первая жертва Великой Отечественной войны в тот день показалась чудовищной.


Александра Белова

Варвара Соколова

Леночка Соколова.
Эти имена стоят первыми в списке жертв Великой Отечественной войны.

Еще не погиб ни один солдат.

День “Д” уже начался, но “время Ч” ещё не наступило.

Их уже убили.


КРАСНЫЕ СТЕНЫ БРЕСТСКОЙ КРЕПОСТИ
МАЙСКИЙ БРЕСТ

Брестскую крепость я попал в мае семьдесят девятого года. После Ленинграда, где Нева переносила в Финский залив будто засахаренные ладожские льдины и воздух был холодным, как заиндевевшее стекло, майский Брест показался летним, знойным, остро пахло клейкой тополиной листвой.

В холле гостиницы, где проходила регистрация прибывших на совещание писателей, художников, издателей и сотрудников журналов, было оживленно, шумно. Восклицания, рукопожатия, объятия. Я узнавал знакомых москвичей, киевлян, бакинцев, минчан, меня тоже узнавали, окликали. Кто-то громко повторял, что вечером мы все пойдем в Брестскую крепость, и называл время сбора, кто-то раздавал список участников и программу совещания.

Когда в назначенный час мы все собрались внизу, в руках у женщин были цветы. Красные гвоздики на длинных ножках.

Я ещё не знал, что через каких-то двадцать минут я снова вернусь в ту ночь. Вернусь, а затем стану писать эту книгу, о которой я ещё тоже ничего не знаю. Её ещё нет - этой книги, нет её названия: “Возвращение”, ещё ничего нет. Я просто еду в автобусе и жду, когда нас привезут в Брестскую крепость…

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница