Бессмертный батальон



страница1/3
Дата19.11.2016
Размер0.69 Mb.
  1   2   3
Серых, Семен Прокофьевич

Бессмертный батальон

Содержание
«Военная Литература»
Мемуары

Бессмертный батальон

Приказ, как всегда, был немногословен и четок: батальону ночью совершить марш, выйти к реке, окопаться у земляного вала, занять оборону.

27 ноября наш 23-й стрелковый корпус под началом генерала М. Ф. Григоровича получил новую задачу командующего 46-й армией, наносившей главный удар в операции по овладению Будапештом. Командарм генерал-лейтенант И. Т. Шлемин приказал форсировать Дунай на участке Эрд, Эрчи. Комкор генерал М. Ф. Григорович принял решение форсировать реку силами 99-й и одного полка 316-й стрелковой дивизии. Для этого наша дивизия должна была сдать свой прежний участок обороны соседу справа и в течение двух ночей передислоцироваться на недавно очищенный от врага остров Чепель. Слева, южнее Эрчи, с такой же задачей должен был действовать 37-й корпус. На этом участке концентрировалась и артиллерия. Ее плотность предполагалась 227 стволов на километр.

И вот, выполняя приказ командования, наш батальон в составе полка, передав свои позиции, совершает марш на остров Чепель, с тем чтобы ночью выйти на берег голубого Дуная. Голубой ли он ныне? Раньше эта река имела романтический ореол. Но для нас в те дни Дунай был лишь широкой водной преградой, которую нужно преодолеть. Кто первым подставит свое лицо под свинцовые брызги ее волн? Кто первым ступит [137] на тот берег, где окопался враг? Чью грудь отметят на века награды и пули? Об этом думал у нас почти каждый.

Хлещет, сечет сердитый осенний дождь. Дороги размыло. Но нам не выбирать их. Не асфальтовые шоссе, а проселки и бездорожье — вот большаки пехоты.

Все идем и идем. Сапоги и шинели залеплены грязью. Глянешь на батальон, удивишься — откуда она, сила, берется?! Говорят, для солдата на марше и иголка вес имеет. А тут — пулеметы, лопаты, запасные диски с патронами, гранаты... И еще вещмешок — походный дом да уют солдатский. Из-под касок струится то ли пот, то ли ручейки дождевые — не разберешь, но на губах солоно.

— Соль есть, а сухарь найдется, — шутит кто-то.

— И жевать не надо, в вещмешке, как в тюре, размокли, — несется в ответ.

Как ни донимают дожди, настроение у солдат бодрое. Ни усталость, ни грязь, ни непогода им нипочем, коли так поворачиваются дела. Может, уже и победа за этим туманом, дождем и слякотью... Надо пройти все это, выдюжить. А там выйдешь к солнцу, к весне, к радости возвращенной нам мирной жизни.

Прибыли в назначенное место. Надо занять оборону и создать здесь — пусть на ночь или даже на час — дом родной для солдата.

— Ну и занесло нас, ребята, — раздается голос из темноты. — Не небо, а решето, не земля, а пекло.

— Выскочит черт — не удивляйтесь, — включается в разговор Вася Мележик. А коли заговорил этот веселый балагур, то, значит, надолго. Потому и вмешался командир:

— Прекратить разговоры, до рассвета окопаться, замаскироваться.

Притихли мои однополчане. Усердно орудуют лопатами. [138] Командир взвода младший лейтенант Рауф Кутуев отдает распоряжения:

— Днем никакого движения. Каждому выбрать сектор и вести тщательное наблюдение за противником.

Тут снова не выдерживает Мележик.

— Да где же он, тот Дунай? Увидеть бы его хоть одним глазом, — вполголоса шепчет Василий.

Младший лейтенант сочувствует ему, но говорит как можно строже:

— Ты слышал приказ? Прекратить разговорчики!

А сам-то знает, как мечтал Мележик скорей увидеть Дунай, как распевал он в короткие часы отдыха «Там, за тихим за Дунаем».

— Будет тебе! Вон еще сколько речек на пути. Опосля возьмемся за Дунай. А то заладил — Дунай, Дунай, — сердито ворчал стрелок Константин Зубович.

— Ты спивай про Сан, а я буду про Дунай, — добродушно отвечал Мележик и продолжал напевать и насвистывать любимые мелодии.

Слышал эти разговоры и сержант Николай Поляков. Был он уроженцем маленького городка, где большой речки и в помине нет, только в центре городка — пруд. А вот большие реки уважал. В том числе и Дунай, столь щедро воспетый в народных песнях. Не последним «виновником» этого был и Иоганн Штраус, музыку которого любил сержант.

— Потерпи, Мележик, увидишь еще Дунай и голубым, — сказал подошедший Поляков. — Я вот тоже хочу посмотреть на него во время восхода солнца... если оно, конечно, появится.

— Да и я, — уже иначе заговорил Кутуев. — Вернусь после войны в свой Актюбинск, меня же спросят: был на Дунае — расскажи, какой он. — Увлекся младший лейтенант, и в его черных как уголь глазах запрыгали чертики. Высоко поднялись широкие брови, [139] обычно сжатые губы расплылись в озорной мальчишеской улыбке.

Кутуеву шел девятнадцатый год. В роте знали, что родился он в Куйбышеве, а потом переехал с родителями в Актюбинск. В шестнадцать лет поступил на завод «Актюбрентген», получил специальность слесаря.

В один из январских дней сорок третьего года вызвали Рауфа в военкомат:

— Товарищ Кутуев, вы уже не раз просились на фронт, — сказали ему там. — Вот и настал ваш черед.

Юноша рвался на передовую. С фашистами у него были свои счеты: хотел отомстить за отца, погибшего в первые дни войны.

Боевое крещение Рауф получил в августе 1943 года, когда их взвод, состоявший, по сути дела, из неоперившихся юнцов, неожиданно оказался окруженным. Это была серьезная проверка на прочность. Бойцы мужественно отражали натиск фашистов, а когда подоспела подмога, перешли в контратаку. В этом первом бою командир отметил среди других и Кутуева. Рауф стал ефрейтором. Звание, конечно, не большое, но солдат воспринял его как награду. Храбрым воином проявил он себя с первой минуты на фронте, таким и остался. Отлежав в госпитале после первого серьезного ранения, неудержимо рвался в часть. А когда узнал, что после госпиталя не посылают на передовую, чуть не заплакал. Отправили ефрейтора на курсы. И вскоре, уже младшим лейтенантом, он прибыл к нам в батальон на должность командира взвода. А молодежь роты выбрала Рауфа своим комсоргом...

Мы с командиром батальона старшим лейтенантом Иваном Семеновичем Забобоновым идем по переднему краю, прислушиваемся к тихим солдатским разговорам. Проходим по только что вырытым окопам, наблюдаем, как тщательно готовят ребята бойницы для винтовок[140] и автоматов, пулеметные ячейки, окопы, траншеи, ход» сообщения. Воздух пропитан запахом заплесневелой земли.

Несмотря на изнуряющий переход по вязкой грязи, воины не спят, разговаривают вполголоса, шутят, хотят увидеть рассвет.

— А что, если нам доверят идти первыми? — Забобонов обернулся ко мне, и я почувствовал, что у комбата хорошее настроение. Так бывало всегда, когда нам предстояло решать серьезную задачу.

— Вполне возможно, — ответил я на его вопрос. — Ведь нас сюда не зря вывели.

Мы стояли у дамбы. Начинало светать. Прямо перед нами в туманной мгле лежал Дунай. Видимо, только в песнях он голубой. А тогда вода была свинцово-серой. Уныло выглядели берега. На той стороне, за крутыми скатами, где окопался враг, темнел чахлый, обнаженный лес, а что за ним — не было видно. На карте значились поля, поселок, какая-то усадьба, шоссейная дорога, идущая из Будапешта на юго-запад через местечко Каземхален на Эрчи.

В то раннее утро противоположный берег казался мертвым. Но там — противник, он крепко засел на линиях сплошных траншей и по скатам высот; еще дальше находилась вторая линия обороны.

— Да, здорово укрепились гитлеровцы. А впереди, видимо, еще и проволочные заграждения, и мин до черта натыкали по балкам да у берега, — заметил я.

— Это не беда, дело привычное, — возразил комбат. — А вот река... Тяжело нам будет пробиваться. У нас, поди, реки давно уже таким льдом покрылись, что бомбой не просадишь, а тут и в декабре слякоть... Но нас, сибиряков, этим не проймешь, — блеснув глазами, сказал Забобонов. Затем лукаво взглянул на меня и добавил: — Знаю, знаю, Семен Прокофьевич, что, [141] ты хочешь сейчас сказать. Правильно, не проймешь не только сибиряков. Все мы сообща и не такие преграды брали. Возьмем и эту. Жаль только, что многих ребят недосчитаемся...

Иван Семенович Забобонов — типичный сибиряк, прямо хоть картину с него пиши: кряжистый, крепкий. И выносливый. А на вид суровый: у него строгий, проницательный взгляд, волевой подбородок, широкие скулы.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что комбат не знает имени ни одного из подчиненных, что все они для него — только воины, только солдаты. А я открыл для себя иного Забобонова: очень чуткого и отзывчивого. В тот день он не случайно сказал: «Жаль, что многих ребят недосчитаемся...», а накануне напомнил мне, что надо помочь семье рядового Сидоренко. Старшие братья у Николая погибли на фронте. Остались одинокие больные старики, а местное начальство тянуло с оформлением пенсии. Необходимо написать, походатайствовать за стариков. Да и крыша у них прохудилась, пусть поможет колхоз...

Как всякий человек дела, Иван Семенович был немногословен. А чтобы рассказал о себе — этого вообще не дождешься. Потребовались недели, пока я узнал его биографию.

Забобонов родился в 1912 году в селе Шелковниково Болотнинского района Новосибирской области. Окончил школу погранвойск в звании младшего лейтенанта. В первые годы войны служил в Красноярске. Там находилась и его семья — жена Татьяна Гавриловна, дочь Вера и мать. Несколько раз писал заявления с просьбой отправить на фронт, пока не добился своего. Просьбу удовлетворили, но каково было разочарование, когда узнал, что его направляют обучать резервы. И лишь через два года прибыл Забобонов к нам на фронт... [142]

Двое суток батальон, зарывшись в землю, лежал на берегу реки. Днем и ночью командиры и бойцы поглядывали за Дунай, туда, где расположился противник. Они старались засечь каждую вспышку вражеской огневой точки, любое движение на том берегу.

А окопная жизнь шла своим чередом.

Рядом с КП у пулемета стоял, переминаясь с ноги на ногу, солдат Трошков из Каракалпакии и о чем-то оживленно разговаривал со степенным белорусом Зубовичем. Оба вглядывались в темный правый берег реки.

— Товарищ комбат, разрешите обратиться!

Это Колычев. Докладывает как на показательных, маневрах, чеканит каждое слово, отработан каждый жест.

— Слушаю, товарищ комвзвода.

Лейтенант доложил о положении дел. А затем, как-то помявшись, что было несвойственно его натуре, нерешительно добавил:

— Тут вот рядовой Мележик хочет обратиться к вам... Он только что вернулся с берега...

— Как с берега?! Кто разрешил? — строго посмотрел на солдата Забобонов.

— Да я, товарищ комбат, водички маленько зачерпнул в каску, — неуверенно начал Мележик, а потом вдруг осмелел и закончил веселой скороговоркой: — Попробуйте, пожалуйста, товарищ старший лейтенант.

Солдат протянул каску. В ней колыхалась мутная вода. Не знаю почему — может, сказались трое суток напряженного ожидания, — но настроение Мележика передалось и мне. Я посмотрел на комбата. А тот нахмурил брови, отчего они сошлись на переносице, и не поймешь: то ли сердится, то ли хочет скрыть улыбку. Но вдруг взял каску, отпил и передал ее мне. [143]

— Вот и отведали дунайской воды, — сказал он, — что-то она вроде горьковата...

А Мележик доволен, вытирает рукавом шинели капли воды с лица. Подступает поближе к Забобонову.

— Нет, вода вроде ничего, — сказал я, подмигнув Мележику.

А для солдата это как бы зацепка.

— Может, на том берегу она другого вкуса, — ведет свое Мележик.

— Говорите уж прямо, что тут вокруг да около, — не выдержал Забобонов.

— Эх, если бы на ту сторону пробраться! Пошлите меня, товарищ комбат...

Забобонов внимательно посмотрел на Мележика и вспомнил, как Василий под городом Илле добровольно пошел в разведку и привел здоровенного немца с пулеметом. Это была школа Колычева. По части разведки Олег Колычев — стройный, даже щеголеватый молодой офицер — был мастером своего дела. Глядя на него, всегда подтянутого и тщательно выбритого, на его гимнастерку с ослепительно белым воротничком, невольно задумаешься: и когда только он успевает все сделать? Да и сам подтянешься... Откуда это у него — вологодского паренька из села Матвеевки? Может, у отца, балтийского моряка, перенял суровость и требовательность? А может, еще и потому, что Олег был хорошим спортсменом. Не прошли, видимо, бесследно и участие в художественной самодеятельности, и занятия в клубе Осоавиахима. Все это, конечно, формировало и шлифовало характер.

В восемнадцать лет Колычев ушел на фронт, хотя по работе имел бронь на весь период войны. Окончил курсы разведки при 1-й гвардейской армии. Под Киевом, в боях за удержание и расширение плацдарма, ходил с разведвзводом в тыл врага, брал «языков», доставлял ценные сведения. И уже совсем недавно [144] на венгерской земле под городом Вечеш в ночной вылазке уничтожил со своим взводом фашистский гарнизон, захватил 45 пленных и в их числе четырех офицеров.

— За Мележика ручаюсь, как за себя, — отчеканил Колычев.

— Ну что ж, подумаем, — сказал Забобонов. — Может, и направим его на тот берег.

— Пусть попробует дунайскую водичку, — сказал я в шутку, чтобы подбодрить солдата.

— Хорошо, учтем вашу просьбу, — подытожил разговор комбат.

Перед началом наступления, особенно такого — с преодолением мощнейшей водной преграды, многое надо прояснить заранее. И в этом неоценимую помощь может оказать разведка. Более всего волновала нас плотность минных полей на том берегу.

— Уж коли по течению пускают плавучие мины, — рассуждал в разговоре со мной Забобонов, — то перед линией обороны у них этого добра, надо думать, полным-полно.

И в решении этой проблемы наши воины проявили настоящую морскую находчивость. Можно сказать, что пехота освоила один из видов боевых действий на море. А конкретно — траление, правда, его береговой вариант. Инициатором здесь выступил корпусной инженер подполковник Н. А. Перельштейн. Он предложил ставить в определенных местах для борьбы с плавучими минами, засорявшими фарватер и создававшими большую угрозу переправочным средствам, сетевые заграждения. Предложение было одобрено. Оно оказалось весьма эффективным. В последующем мины не раз взрывались, налетев на заграждение, так и не поразив средств, переправлявшихся на берег, занятый врагом.

Но вернусь к разведке. Ранним утром в расположении [145] батальона появились три бойца из разведвзвода саперного батальона дивизии, старые наши знакомые Иван Журило, теперь уже старший сержант, красноармеец Николай Федин и неизвестный нам, но, по всему было заметно, опытный боец Алексей Кравцов. Саперы-разведчики воспользовались на опушке леса одним из наших наблюдательных пунктов, дооборудовали его по своему усмотрению и начали следить за противником. Так прошел день и вечер. А около полуночи на позицию батальона прибыл их командир — комбат саперного — майор Яковенко. Он выслушал доклад подчиненных, дал им ряд советов и поставил задачу на разведку переднего края обороны противника на правом берегу Дуная, особо предупредив о необходимости соблюдать осторожность.

— Огонь открывать только в крайнем случае! — приказал он.

И саперы-разведчики, возглавляемые старшим сержантом И. А. Журило, с задачей справились блестяще. Как провожали их в тишине, так в абсолютном безмолвии, если не считать обычную для обороны ружейную трескотню, они и вернулись. Эти смелые воины затем остались в нашем батальоне, выполняли с нами различные задачи и, можно сказать, прошли через огонь и воду. Мало того, Ивану Журило и Николаю Федину за мужество и личную отвагу, проявленные при форсировании Дуная и удержании плацдарма на его берегу, будет присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Но это произойдет чуть позже. На сей же раз саперы принесли из разведки добрую весть. Они прошли щупами прибрежную полосу, и выяснилось, что берег перед траншеями не минирован! Не думали, видно, фашисты, что мы решимся на форсирование Дуная в этом открытом и абсолютно, как они считали, невыгодном для нас месте.

А Василию Мележику пойти в разведку так и не [146] удалось. Дело приняло иной оборот: был получен приказ отвести наш батальон в тыл.

Приказ есть приказ. Но мы с комбатом, честно говоря, огорчились, ведь надеялись первыми переправиться на тот берег. И по обстановке чувствовалось, что вот-вот начнется форсирование. Каждую ночь инженерные войска скрытно подвозили переправочные средства, лодки, понтоны, а затем тщательно маскировали их в прибрежном лозняке у дамбы. Мы уже приглядывались к лодкам, чуть ли не подбирали весла, а тут — в тыл...

* * *

Как и было приказано, в 20 часов батальон снялся с позиции, оставив подготовленный рубеж.



Личному составу сообщили, что отходим в деревушку, которая расположена в семи километрах от берега.

Можно представить состояние людей. Несколько дней командиры и политработники настраивали их на бой, на форсирование Дуная, на захват плацдарма, и вдруг такая резкая перемена! Но солдат на войне ко всему готов и ко всему привычен.

— Подсушимся малость. Тоже не помешает, — весело сказал восемнадцатилетний ставрополец Илья Зигуненко.

— Гляди, не промахнись, — умеряя его пыл, заметил Зубович, шагавший впереди с ручным пулеметом. — Скажешь «гоп», когда перескочишь.

— Ты, батя, что-то в последнее время не в духе. То одного, то другого отчитываешь. Теперь за меня взялся. Не узнаю тебя, батя, — шутливо парировал Зигуненко.

Константина Михайловича Зубовича неспроста называли у нас батей. Во-первых, он был старше многих солдат батальона. Но не только возраст играл здесь [147] роль. Выло ему в ту пору всего лет тридцать пять, но жизненный опыт он имел огромный. Белорус по национальности, Зубович родился в деревне Половцы на Виленщине, которая находилась под владычеством панской Польши. Рос он как все сверстники, но и выделялся среди других.

— Ну, Михаила, будет твой сын добрым хозяином. Все умеет — и плотничать, и сапожничать. Глянь, какое крыльцо смастерил. Да столы, да лавки. А сапоги?! Просто на удивление! И где только научился? — говорили односельчане отцу Константина.

Но не стал Константин «добрым хозяином». Он связал свою жизнь с теми, кто боролся за освобождение от ига панской Польши. Несколько раз сидел в тюрьме. Перенес изощренные пытки пилсудчиков, которые пытались сломить его волю и добиться сведений о подпольщиках. Все вытерпел Зубович, но остался верен делу, за которое боролся.

Самым радостным в его жизни стал тот сентябрьский день 1939 года, когда части Красной Армии начали освобождение Западной Белоруссии. Зубовича вскоре избрали первым депутатом в сельский Совет. А когда грянула война, он стал народным мстителем. И только в 1944 году попал в действующую армию...

И вот Константин Зубович шел впереди с пулеметом и вразумительно объяснял молодым бойцам, что война есть война и что с твердой уверенностью можно ожидать на войне только боя.

А ночь начиналась спокойно.

— Что я тебе, батя, говорил, — добродушно подтрунивал над Зубовичем Зигуненко, — вот и команда на отдых. Пойду-ка я в дом, под шинельку территорию занимать.

— Иди, иди. А я по-партизански — на сеновальчик. Там сон здоровее. И против фашиста надежнее... [148]

Бойцы разместились в теплых квартирах, а некоторые в сараях на пахучем сене. После многих бессонных ночей все, кроме часовых, уснули глубоким сном.

Утром батальон был поднят по тревоге. Небольшой марш-бросок, и мы сосредоточились в кустарнике у берега рукава «Малого Дунайчика», как прозвали его бойцы. В ротах заволновались: что бы это могло значить?

А тут поступило распоряжение: командирам подразделений — на совещание.

В батальон прибыли комдив генерал-майор А. А. Сараев, командир полка подполковник К. Г. Андриевский, его заместитель по политчасти майор Б. А. Новиков, штабные офицеры.

Комдив обрисовал общую обстановку и положение наших войск, готовившихся форсировать Дунай и штурмом взять Будапешт.

— Знаете, когда особенно опасен зверь? — с жаром заговорил генерал. — Когда ранен, но не добит. Вот почему наш удар должен быть очень метким и неожиданным.

Дальше комдив напомнил, что на ратном пути нам не раз приходилось преодолевать большие и малые реки, что в каждом случае мы сталкивались с различными трудностями и что форсирование Дуная не будет в этом смысле исключением.

— Все должно быть готово к форсированию, — подвел итог комдив, — и я бы хотел посмотреть ваш батальон.

Мы поспешили в подразделения, поставили перед личным составом задачи и двинулись в указанный пункт. Здесь солдаты с ходу взялись за дело. В их руках засверкали топоры, лопаты. Стоя по колено, а где и по пояс в воде, люди с ожесточением работали под проливным дождем. Наблюдая за их действиями на исходном рубеже, комдив все больше убеждался, [149] что солдаты научились за годы войны одолевать водные преграды и что опыт накоплен немалый. Это он и отметил потом на разборе тренировки. Лодок для учебных целей не дали, и батальону пришлось основательно потрудиться, чтобы спешно сделать плоты из бревен, бочек и собрать подручные средства.

Пока все роты с техникой и вооружением переправились на противоположный берег, с бойцов и командиров сошло семь потов, некоторые нахлебались воды на переправе, вымокли, но батальон выдержал испытание, успешно справился с поставленной задачей.

Командир полка, подводя итоги учебной подготовки к форсированию, многим объявил благодарность за умелые действия на переправе. Пожимая руку комбату и мне, он, прощаясь, выразительно произнес: «Вот теперь впереди Дунай!»

— Что ж, Семен Прокофьевич, надо собрать народ поговорить по душам, — сказал Забобонов, как только ушел командир полка.

Ливень прекратился, моросил мелкий дождь. Батальон был построен тут же, у берега «Малого Дунайчика», на лесной поляне. Когда Забобонов сообщил о том, что говорил комполка, по шеренгам пробежал шумок. Комбат не спешил призывать подчиненных к I тишине: пусть люди обменяются мнениями. Это на пользу — создает настрой. А через несколько минут я кратко сообщил о последних сводках Совинформбюро, рассказал также об успешных действиях наших войск между Тиссой и Дунаем.

— Теперь, товарищи, наступил и наш черед отличиться, — подчеркнул я в конце.

Никогда не забыть мне лица бойцов. Люди устали, но в глазах была такая решимость, что, казалось, дай только команду — и они тут же пойдут на штурм, на бой, на подвиг... [150]

Батальон возвратился в село. Когда шли, не слышалось в строю привычных шуток, подковырок, подтруниваний. Призадумались воины, добрее и щедрее стали друг к другу накануне большого испытания. А как только вошли в село, наступила разрядка. Загремели котелками. Кто-то, одолжив у товарища ложку, стал выбивать мелодию «Светит месяц». Снова послышались шутки и прибаутки.

Шутит солдат — значит, психологически готов к бою и морально здоров. Как хорошо, что есть у нас ротные балагуры — они незаменимы не только в строю и на привале, но и во время передышки между боями.

В мирное время деревня затихает не спеша, а тут как по команде: только что были песни, шутки, и сразу — тишина. Мы с парторгом Николаем Царевым, комсоргом Сергеем Сатаевым и санинструктором Наташей (фамилии уже не помню) решили проверить, как расквартировались подразделения, узнать, нет ли больных. Все спали крепким сном, и только часовые тихо вышагивали по улицам. С правого фланга время от времени доносились артиллерийские выстрелы, но ни этот грохот, ни ракетные вспышки, сверкавшие вдалеке, не потревожили солдатский сон.

В штаб батальона я возвращался часа в три ночи. По пути подобрал палку да так и шел, опираясь на нее, — сильно разболелась нога. Днем не позволил бы себе даже прихрамывать: хорошенькое дело — замполит с палкой! А ночью, один на один с собой, почувствовал, что стало невмоготу.

— Семен Прокофьович, где ты до таких пор ходишь? — услышал на пороге штаба голос комбата. — Что с тобой? — И он поддержал меня за руку.

— Да осколок в ноге не дает покоя... Ничего, отдохну, до утра пройдет.

— И мне что то не спится, — сказал уже в доме [151] Иван Семенович. — Не лучше твоего осколка зудит я зудит в мозгу: не подвести бы...

Даже дождь со снегом и ветер не смогли испортить настроения отдохнувшим за ночь солдатам. Тем более что в тот день планировался совместный общебатальонный обед.

  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница