Байбурин Альберт Кашфуллович Ритуал в традиционной культуре



страница7/14
Дата04.05.2016
Размер4.01 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14

Живой - мертвый

Похоронная обрядность и непосредственно связанный с ней комплекс представлений о жизни и смерти, доле, предках занимают исключительно важное место в ритуально-мифологической сфере жизни восточных славян. Такая выделенность похоронного комплекса объясняется несколькими причинами. Во-первых, местом в системе обрядов жизненного пути человека (последний акт жизненной драмы); во-вторых, именно в этом ритуале жизнь и смерть не просто соприкасаются и пересекаются, но, как ни в какой другой ситуации, проявляются во всей своей реальности и глубине смыслов.

Задача облегчается тем, что относительно недавно материалы по славянской погребальной обрядности были обобщены и проанализированы в исследовании О. А. Седаковой (Седакова, 19836). Поэтому обратим внимание лишь на те сюжеты, круг которых уже обозначился при анализе предыдущих ритуалов.

Как и в других (уже рассмотренных) обрядах, исходная ситуация похорон может быть охарактеризована как нарушение соответствия между социальным и биологическим состоянием человека, физическая смерть не равносильна социальной. Для того чтобы человек стал мертвым и в социальном плане, необходимо совершить специальное преобразование, что и является целью и смыслом погребального ритуала.

“Изнутри” традиции исходная ситуация ритуала описывается схемами двух типов. Первая из них связана с представлениями о в е к е как о сроке человеческой жизни, в течение которого расходуется отпущенная каждому человеку жизненная энергия (Гавлова, 1969, с. 36—39; Иванов, Топоров, 1984, с. 90).

101


 

В соответствии с этой концепцией смерть человека является следствием истощения жизненной силы. Выражение “избыть свой век” как раз и означало 'полностью израсходовать отпущенную жизненную энергию'. Однако это, если можно так выразиться, идеальный вариант. Схема предусматривала отклонения как в сторону “недожитого века”, так и в сторону “пережитого века”, т. е. как преждевременной, так и запоздалой, затянувшейся смерти.



Судя по материалам, собранным Д. К. Зелениным (Зеленин, 1916), для восточных славян особенно актуальными были представления об умерших “до срока” и умерших “не своей смертью”. Если умершие “своей смертью” (от старости) переходили в разряд “предков”, то умершие “не своей смертью” становились “нечистыми” покойниками, обращение с которыми требовало специальных приемов, поскольку неизрасходованная жизненная сила могла быть опасной для живых (ср. широко распространенный обычай вбивать в грудь такого покойника осиновый кол, а также другие “профилактические” действия, совершаемые с целью сдерживания вредоносной силы, предотвращения его “хождения”). “Следы архаического представления о 'неизжитом веке' заметны и в особом характере похорон детей: кроме повсеместно распространенного запрета на плач матери по ребенку, в Полесье отмечен необычный факт: 'недорослых' детей (до 15 лет) раньше хоронили без священника” (Седакова, 1983а, с. 246).

Представления о “пережитом” веке (чрезмерно затянувшейся жизни), отразившиеся в выражениях типа “зажиться на свете”, “заедать чужой век” и некоторых особенностях обряда похорон глубоких стариков, более ярко выражены у южных славян. В частности, имеется в виду привлекший внимание исследователей обычай справлять при жизни поминки “зажившимся” старикам в некоторых районах Болгарии и Сербии с явной целью искусственно ограничить непомерную продолжительность “века” (Петров, 1962; Кулиши', 1970). Этот в высшей степени любопытный обычай интересен в первую очередь тем, что еще раз свидетельствует о необязательном хронологическом следовании социального за биологическим и эксплицитно выражает глубинную направленность любого ритуала жизненного цикла на “подправление” “природного” бытия индивида в соответствии с имеющимися у коллектива социальными образцами, переводя тем самым факты биологического характера (рождение, взросление, смерть) в социальные. Такая “коррекция” происходит в любом случае, в том числе и при “своей смерти” (собственно похоронный обряд и есть преобразование биологической смерти в факт социального порядка), но в случаях “не своей смерти” задача осложняется необходимостью дополнительного вмешательства в “природный” процесс с целью преобразования “не своей смерти” в “свою”.

Если умерший “до срока” опасен для живых своей неизрасходованной энергией, то “зажившийся” опасен тем, что “заедает чужой век”. Последнее предполагает наличие представлений не только

102


 

об “индивидуальном веке”, но и об общем, коллективном запасе жизненной силы, из которого “зажившийся” старик расходует чужую долю. О. А. Седакова справедливо связывает взаимозависимость общей и индивидуальных долей и мотива “дележа” с семантикой самого слова смерть как 'доли', 'части' (Седакова, 1985, с. 71). В этом смысле похоронный обряд может быть представлен в терминах раздела, отделения, выделения доли умершего.



Итак, первая из названных схем связывает смерть с изжитием (израсходованием) века, доли, индивидуальной части общего объема жизненной силы. Сама смерть в этом случае понимается как предел, конец, завершение века или (что близко по смыслу) выделение, окончательное оформление доли индивида.

Вторая схема предполагает иное осмысление смерти. Здесь она выступает как активное начало, как персонаж, прерывающий жизнь человека. Эта схема, во всяком случае некоторые ее звенья, в отличие от первой имеет не только сюжетное, но и ритуальное воплощение. Кратко ее можно описать следующим образом: Смерть проникает из мира мертвых в мир живых, прерывает жизнь человека и после его кончины воплощается в нем самом.

Смерть в значении агента представлена у восточных славян в различных (чаще всего антропоморфных) воплощениях. Они могут быть наделены именами (ср.: Мара, Навь и др.) или быть безымянными. В первом случае они представлены исключительно женскими образами, во втором этот признак не столь обязателен (“девка”, “человек”, “нечистый дух” и т. д.). Особый интерес представляют воплощения смерти в образе мертвецов, свойственные как актуальным верованиям, так и различного рода повествованиям. Мертвецы могут вступать с живыми людьми в самые разнообразные отношения, однако далеко не всегда эти отношения завершаются смертью. Если следовать реконструкции В. Н. Топоровым образа Бабы-Яги (Топоров, 1987а, с. 20—23), то можно предположить, что функция умерщвления может быть приписана не всякому покойнику, но “первопокойнику”, умершему и прошедшему соответствующий обряд и таким образом положившему начало соответствующей традиции похорон. Скорее всего, только такой мертвец является одновременно носителем идеи смерти и ее причиной.

Проникновение смерти в мир живых, как правило, “сопровождается” приметами и предзнаменованиями. Ср. некоторые приметы, предвещающие смерть: “если петухи в селении не вовремя распоются”; “дятел мох в избе долбит”; “ласточка в окно влетит”; “ворон каркает на избе”; “коли собака крох не ест после больного, то он скоро умрет”; “мыши изгрызут одежду”; “мухи зимою в избе”; “икона упадет”; “плач или вздохи домового — к смерти хозяина”; “если больной бредит дорогой (о дороге, о конях)”; “если сонный отпыхивает”; “крошки изо рта валятся”; “если к дому, где больной лежит, бабы проторят дорогу, то ему умереть” и др. (Даль, 1984, 2, с. 342—343; см. также: Никифоровский, 1897, с. 78, и др.).

Приход смерти может чувствовать и сам человек. На этом ощущении приближения конца основан “полный” вариант ритуала,

103


 

начинавшегося за некоторое время до кончины. Почувствовавший приближение смерти просит родных помочь ему проститься с “землей и с вольным светом”. Г. К. Завойко так описывал обряд прощания с землей: “В поле на своем жеребье старик стал на колени и с крестным знамением положил четыре земных поклона на все четыре стороны, а затем, поднявшись с земли, сказал родным: „Ну, теперь несите меня вперед", то есть в избу, на лавку в передний угол. Старика повели обратно, положили на лавку, и он здесь вскоре умер” (Завойко, 1914, с. 88). Кроме прощания с землей, полный вариант включает прощание с близкими и соседями, прощение долгов.



Приведенное описание обряда прощания представляет интерес сразу в нескольких аспектах. Нельзя не заметить аналогию со свадебным прощанием невесты с “белым светом”. Невесту и умирающего выводят в одинаковой позе — под руки, о ритуальном характере которой уже говорилось. Но в описании Завойко весьма примечательно использование словесной формулы “несите ...” с комментарием “старика повели...”, что лишний раз подтверждает синонимичность “вывода” и “выноса”. Прощание с землей, белым светом, соседями и близкими — первый акт в цепи отделения от живых. Обращает на себя внимание и “космологическая” последовательность прощаний от общего (“белый свет”, “земля”) к все более конкретному.

Во всех этих действиях до кончины умирающий выступает в роли субъекта, распорядителя ритуала, но с наступлением кончины становится объектом ритуала. Эта свойственная ритуалу мена субъектно-объектных отношений, когда жертвователь и жертва меняются местами, в похоронном обряде распространяется и на представления о смерти. С момента кончины смерть и покойник образуют единый, главный объект ритуала.

На уровне актуальных для похоронной обрядности представлений агония описывается как торги великие (сев.-русск.), спор ангела с чертом, брод (полесск.), конание (сев.). В этих терминах представлен основной спектр значений смерти как раздела, обмена, диалога, пространственного перемещения. Для ритуального выражения особенно значимыми являются пространственные перемещения, которые на этом этапе ритуала приписываются и смерти-агенту, и умирающему. В частности, для облегчения агонии освобождается путь смерти: открывается печная заслонка, двери, окна, а в особо тяжелых случаях (при так называемой “трудной смерти”) снимают матицу, разбирают потолок или часть крыши, проделывают дополнительные отверстия в стенах, вывешивают из окна полотенце на улицу, “ломают конек” (т. е. поднимают или вовсе снимают конек с крыши), сверлят печной под (черiнь). В Карелии для облегчения кончины расстегивали одежду, развязывали узлы, распускали косы женщинам — ср. аналогичные действия при трудных родах (см.: Сурхаско, 1985, с. 61). Умирающего перекладывают с лавки на пол или даже на порог, в его руки вкладывается и зажигается так называемая громничная свеча, что, скорее всего, связано с представлениями о темноте царства мертвых,

104


 

куда перемещается умирающий. Кроме того, умирающий уподобляется уже мертвому, как и в случае поминок зажившегося старика.



Сама кончина представляется как отделение души от тела. Этот момент фиксируется либо с помощью воды в чашке, находящейся у изголовья умирающего (верили, что в момент “выхода” души вода “всполыхнется” — Zelenin, 1927, S. 319), либо с помощью зеркала, так как душа покидает тело с последним вздохом. Эти представления нашли свое выражение в таких обозначениях акта смерти, как пар (душа) вон, испустить дух, из-дох-нуть, с-дох-нуть. Любопытно, что отделение души может мыслиться в терминах, аналогичных тем, которые применялись для обозначения родов, ср.: душа распростилась (о смерти) и опростаться 'родить'. Одновременно с выходом души в тело входит смерть. С этого момента покойник и смерть представляют единое целое. Их линии сливаются, и для описания дальнейшего сюжета ритуала на уровне объекта мы для удобства будем говорить о сюжете или тексте покойника.

Частично пересекаются с другими обрядами и термины, представляющие смерть как пространственное перемещение: выход, отход, отпасть, откатиться, отправиться к праотцам, на тот свет. Выражение отправиться в Могилевскую губернию (в Могилевской губернии горшки обжигает — костромск.), скорее всего, мотивировано созвучием с могила, но сама конструкция этого выражения сходна с приводившимся белор. поехать в Ригу (о родах).

Д. К. Зеленин, систематизируя лексику, связанную с идеей смерти, выделил группу слов, описывающих смерть как падение, удар, перелом, ср.: пасть, пропасть (о скотине), кулыснуться, яхнуться, с копылов (с копыт) долой, протянуть ноги и др. (Зеленин, с. 1929, с. 150—151). В разделах о родах и свадьбе отмечалось, что главные персонажи на первом этапе ритуала как бы утрачивают способность самостоятельно передвигаться, что на метаобрядовом уровне изображается как временная болезнь или аномалия конечностей (ср. сидение невесты, рассказы о детях-сиднях, эвфемистическое “сломать ногу” о роженице и т. п.). На втором этапе эта способность восстанавливается в общем контексте “исцеления”, “оживления” героя. Казалось бы, для похорон данная схема не имеет смысла, но практически повсеместно распространенные представления о “хождении” покойника после погребения делают ее актуальной и для этого обряда.

C идеей постепенного “отвердения” (окостенения) человека (ср. выше о “мягкости” новорожденного) коррелируют такие эвфемизмы смерти, как околеть, окочуриться, окочениться, одубеть, дать дуба, застыть. В этой связи показательна традиция изображения смерти в виде скелета, черепа, костей.

Приход смерти и кончина человека (свершившаяся на биологическом уровне) отнюдь не означали еще перехода умершего в разряд мертвецов, а тем более в разряд дедов-предков. Окончательный переход (в соответствии с большинством поздних свидетельств) совершается через год после кончины, хотя имеются некоторые материалы, позволяющие говорить о продолжении ритуала после годового

105


 

траура (ср. данные, близкие к так называемому “вторичному захоронению” костей, — Завойко, 1914, с. 94). У южных славян переход покойника затягивался до 9 лет (Булгаковский, 1890, с. 191). Как бы там ни было, в течение весьма продолжительного времени, измеряемого всегда нечетным количеством лет (1, 3, 5, 7, 9), покойник пребывает в маргинальном состоянии, уже не будучи живым, но и не став еще окончательно мертвым. Ритуал призван обеспечить этот переход, придать ему необратимый характер, поскольку только в таком случае восстановится структурная однородность “своего” и “чужого”: живые будут среди живых, а мертвые —среди мертвых.



На уровне ритуально выраженных действий преобразование живой -> мертвый начинается с того, что покойнику закрывают глаза (как правило, медяками), мотивируя это опасностью его взгляда для живых людей. Однако это действие, несомненно, связано также с представлениями о слепоте мертвых, что в свою очередь соотносится с мотивами темноты загробного мира, невидимости как отличительного признака смерти (ср. также невидимость души). Кроме того, закрытие глаз означает прекращение контакта с миром людей, т. е., чтобы удалить умершего из мира живых, нужно, чтобы он перестал видеть, слышать, говорить, двигаться и т. д. (ср. обратные действия с новорожденным, о чем говорилось выше). Может быть, неслучаен и факт использования для этой цели медных денег — ср. устойчивую связь денег с загробным миром (Успенский, 1982, с. 60-61).

С темой слепоты, скрытости, невидимости связано и покрывание умершего венчальной или пасхальной скатертью (иногда — просто полотном). На этот обряд редко обращают внимание, между тем аналогия со свадебным покрыванием невесты делает его весьма значимым. Как и невеста, покойник утрачивает привычный облик, становится “бесформенным”.

В причитаниях наступление смерти нередко описывается через параллелизм отделения души от тела и прощания очей с белым светом, ср.:

“Уж скажи-тко, мне, пожалуйста:

Как у братца у родимого,

У его как расставалася

Душа-то с белым телом, А ясны очи со белым светом?”

(Причитания, 1960, с. 256).

Особой архаичностью отличается мотив похищения смертью света из глаз человека:

“Пришла скорая смеретушка

К моему мужу законному!

Брала поскорешенько

Его свет со ясных очей...”

Там же, с. 265).

106

 

Следующая операция — о м о в е н и е тела покойника (“омовение души”, как уже говорилось, происходит сразу же после ее отделения от тела в специальном сосуде, который ставился у изголовья умирающего). Строгая ритуальная предписанность омовения заставляет усомниться в обычной его трактовке как простого очищения. Если это и очищение, то оно, скорее всего, было направлено на уничтожение признаков, качеств, свойственных живым людям (того, что в сказке описывается словами “русским духом пахнет” — т. е. живым человеком). Другими словами, в последнем омовении смывалась жизненная “аура” человека — не случайно вода, мыло и другие атрибуты омовения (например, солома, на которой мыли покойника) считались самым действенным средством для оберегания домашнего скота от лесных зверей, людей и животных — от насекомых-паразитов, т. е. “живых”, “своих”, от представителей чужого мира. Показательно, что места захоронения воды и принадлежностей омовения совпадают (хотя бы частично) с теми местами, куда сливалась вода после купания новорожденного. Основные критерии выбора нужного места — где не ходят люди и скот, граница, подполье (Гнатюк, 1912, с. 264; Завойко, 1914, с. 91—92), т. е. “швы”, входы в иной мир.



Материалы не только похоронного, но и других обрядов дают основание полагать, что физическая чистота (“вымытость”) является устойчивым признаком смерти. Отсюда, вероятно, специфическое отношение к мытью тела, восприятие этой процедуры не столько в гигиеническом, сколько в ритуальном плане (ср. хотя бы календарное приурочение обязательного омовения, в частности, к Великому четвергу — см., например: Анимелле, 1854, с. 230; Добровольский, 1897, с. 379; Шейн, 1902, III, с. 16, и др.). Ритуальный характер мытья во многом объясняет и представления о бане как “нечистом” месте, т. е. в глубинном значении — относящемся к иному миру.

Сопутствующая омовению н а г о т а, отсутствие знаков принадлежности культуре, одновременно означает “натурализацию” человека, своего рода возвращение к исходному, “природному” состоянию до-жизни. Полное отождествление с этим состоянием предполагает разделение, расчленение человека на те элементы или части, из которых он был создан во время Творения. Нельзя сказать, что эта идея эксплицитно выражена в тех поздних свидетельствах о славянском погребальном обряде, с которыми реально имеет дело его исследователь. И все же некоторые данные могут быть интерпретированы в связи с этой идеей. К их числу следует отнести факты “порчи” тела колдунов или подозреваемых в колдовстве. П. Г. Богатырев писал об актуальности рассказов о разрубании на части тел колдунов для того, чтобы прекратить их “хождение”. “Один раз, уже очень давно, вырыли колдуна: он лежал на боку, весь в крови; сначала все испугались, а потом отрезали ему голову и положили между ног. Покойник стал кричать: „Зачем вы меня извели?" (Цi iззiли сте мня?). Когда его стали рубить на части, то в рот ему засунули обломок осины” (Закарпатье — Богатырев, 1971, с. 272). В других местах колдунам подрезают пятки (чтобы не

107

 

ходил) и набивают в разрез щетину (Саратовская губ. — Зеленин, 1914—1916, с. 1252), но чаще всего вбивают в могилу осиновый кол. Возможно, с практикой расчленения тела связаны представления об особой ценности отдельных частей тела мертвецов. Так, во многих областях России считалось, что с помощью отрезанной руки мертвеца можно находить клады и воровать, не боясь быть пойманным. По сведениям В. Смирнова, в Костромской губ. в начале нашего века “...кто-то разрыл могилу крестьянина д. Горлова, чтобы отнять правую руку, так как с правой рукой легко воровать — нужно обойти с ней дом, который хотят ограбить: ни хозяин не проснется, ни собака не взвизгнет” (Смирнов, 1920, с. 37).



С идеей расчленения тела в отношении своеобразной дополнительности находится идея собирания, составления целого. Последнее особенно актуально для тех элементов тела, которые, по словам О. А. Седаковой, относятся к “бессмертной” части человека: костей, волос, ногтей, зубов. Отрубленные пальцы, суставы, выпавшие волосы, срезанные ногти должны в течение жизни собираться и после смерти кладутся в гроб. То, что особые требования касаются сохранности ногтей и волос, объясняется не только наличием устойчивой системы мотивировок (например, ногти нужны для того, чтобы с их помощью на том свете можно было забраться на гору; в каждом волоске на том свете потребуется отчет и т. п. — см.: Котляревский, 1868, с. 212; Никифоровский, 1897, с. 78—79, № 499; Зеленин, 1914—1916, с. 496; Смирнов, 1920, с. 31). В связи с идеей составления целого тела можно, вероятно, трактовать и обычай связывать руки и ноги покойника при его обряжении (см. ниже), что сопоставимо с перевязыванием колдуном руки и ноги невесты для ее исцеления и оживления.

Итак, в результате омовения человек лишается последних признаков принадлежности живым. Новое состояние закрепляется его п е р е о д е в а н и е м в одежду мертвых. Покойника облачали в новую, неношеную одежду, не соприкасавшуюся с живым телом (Карский, 1916, с. 301). В крайнем случае “смертная одежда” могла быть и не новой, но обязательно выстиранной (любопытно, что у карел полагалось стирать даже неношеное белье, прежде чем надевать его на покойника — Сурхаско, 1985, с. 66). В некоторых районах России приготовленную “на смерть” одежду могли надевать и до смерти (не более трех раз), но только в канун больших праздников, при посещении церкви или монастыря, а также во время сильной грозы (Zelenin, 1927, S. 321), т. е. в тех случаях, которые могут быть истолкованы как символическая смерть. Женщин обычно хоронили в той же одежде, в которой они венчались: “В чем венчаться, в том и скончаться” — одна из многих “перекличек” свадьбы и похорон (Маслова, 1984, с. 85).

Для уже умершего человека одежда шилась с соблюдением особых приемов. Ее шили без узлов, “на живую нитку”, при этом иголку держали “от себя” (к покойнику) и даже левой рукой, иначе “он будет по ночам приходить и уводить с собой людей, у которых так же сшита одежда” (Саратовская губ. — Зеленин, 1914—1916, с. 1246; Костромская губ. — Смирнов, 1920, с. 9; см. также: Маслова, 1984, с. 86).

108


 

Одежда застегивалась наоборот (т. е. справа налево у мужчин и слева направо у женщин) и так же наоборот заворачивались онучи (Маслова, 1984, с. 86). В этом смысле “этнографической” точностью отличается загадка о покойнике: “Обулся не так, / Оделся не так, / Поехал не так, / Опружился в ухаб, / Что не выедешь никак” (Садовников, 1876, № 21216).



Здесь следует отметить важную деталь: на умершем з а с т е г и в а ю т с я все пуговицы и з а в я з ы в а ю т с я все узлы (ср, развязывание при родах). Кроме того, повсеместно распространен обычай связывать мертвецу руки и ноги (ср. выше о недееспособности героя ритуала). Однако “если вдова думает выйти замуж, то мужа ее в гроб кладут незастегнутого и неподпоясанного, хотя застежка и пояс вкладываются: иначе ее не будут сватать” (Воронежская губ. — Зеленин, 1914—1916, с. 387). В этом случае мотив связывания / развязывания непосредственно выражает идею брачных уз в двух вариантах: освобождение и готовность снова “связаться”.

Связывание рук и ног является, кроме всего прочего, и способом выражения “культурными” средствами того, что свершилось на уровне “природы” — утрата способности действовать с помощью рук и ног (ср. символическое развязывание, снятие пут у новорожденного). Показательно, что в похоронных причитаниях набор признаков, с помощью которых описывается умерший, обязательно включает отсутствие способностей стоять, двигать руками, смотреть, говорить, ср.:

“Уж как смотрю, бедна победная головушка, —

Не по-старому ты спишь, да не по-прежнему!

Нету душеньки в твоих да во белых грудях,

Нет во резвыих во ноженьках стояньица,

Нет во белыих во рученьках маханьица,

Нет во ясных очах да мигованьица,

Уж застоялся-то речист язык в устах да во сахарных”

(Причитания. I960, с. 239).

Возвращаясь к теме “инакости”, отметим одну характерную особенность вещей, изготовляемых для умершего, — их незавершенность, “недоделанность”. Гроб никогда тщательно не обтесывался, его обтеска делалась нарочито грубо. Саван шился “на живую нитку”. Лапти надевались недоплетенными. Хлеб на поминках должен быть недопеченным. В гроб клали недоконченную умершим работу (недовязанные чулки, недоплетенные лапти) в уверенности, что работа будет закончена на том свете (Шейн, 1893, с. 534; Соболев, 1913, с. 150). Эти и другие материалы позволяют предположить по крайней мере двоякую интерпретацию незавершенности: в связи с общим признаком “инакости” устройства чужого мира и в связи с идеей продолжения жизни как в своем, так и в ином мире (ср.: Байбурин, 1981а, с. 71—73).

После омовения и обряжения умершего переносят на лавку у стены, ногами к выходу. Мужчин клали справа от выхода, а женщин — слева. Как отмечает Д. К. Зеленин, обычай класть

109

 

покойника на стол — позднего происхождения и свойствен главным образом белорусам. Староверы великорусских губерний укладывали покойника ногами к образам (Zelenin, 1927, S. 322). Особое положение покойника в пространстве дома выделяло и отделяло умершего от живых. В приведенной формуле “Не по-старому ты спишь, да не по-прежнему!” инакость не только в том, где и как лежит умерший, но и в том, что он спит одетым. Формально — это одно из основных отличий сна мертвых от сна живых.



В то время как мертвый “спит” (ср. усопший), живые должны бдеть — еще один способ расподобления живых и мертвого. Причем в некоторых местах бдение при покойном выливается в своего рода демонстрацию жизни в присутствии смерти. В Закарпатье молодежь устраивает игры, “жартует с трупом” (Гнатюк, 1912, с. 210—212, 237; Богатырев, 1971, с. 274); старики играют в карты, дерутся, ругаются (Гнатюк, 1912, с. 205, 374. 383). В Карелии был распространен обычай “веселить покойника” (Сурхаско, 1985, с. 72). Разумеется, гораздо более распространены “тихие” варианты бдения, когда присутствущие (обычно старики) проводят ночь в беседах о покойном, рассказывании сказок. Особый интерес представляет загадывание загадок (Гнатюк, 1912, с. 350). Эта ситуация может быть включена в “космологический” подтекст похоронного ритуала, к которому, по всей видимости, относятся аналогии между умершим и жертвой, мотивы расчленения и собирания частей тела.

В “космологическом” плане значимо и то, что умерший лежит в святом (красном) углу, где парадоксальным образом (не на периферии, а именно в центре) жизнь и смерть максимально сближаются и переходят друг в друга (ср. роль святого угла как начальной и конечной точки перемещений во всех обрядах жизненного цикла, как места жертвоприношения, т. е. смерти, необходимой для продолжения жизни). К этому нужно добавить и известное сближение дома и гроба; поверья, согласно которым только смерть освящает новый дом, а также сведения о древнейших захоронениях в ритуально отмеченных частях дома — святом углу, подполье, подпорожье — см. подробнее в соответствующих разделах другой нашей работы (Байбурин, 1983). Вместе с тем дом не мыслится постоянным местом смерти. Смерть — хотя и необходимый, но временный жилец в доме (ср. обычное название покойника—гость).

Постоянное жилище покойника — гроб — делалось, как уже говорилось, из нарочито грубо отесанных или вовсе необработанных досок. Мы останавливались на этом моменте в связи с семантикой незавершенности. С учетом роли в похоронном ритуале противопоставления естественного искусственному можно предположить, что ритуально значимая необработанность материала для гроба выступает как “элемент” природного в культурном (или неполный переход из естественного в искусственное), т. е. придает предмету промежуточный статус. Эта тенденция проявляется, например, и в приготовлении хлеба для поминок, который специально делался недопеченным (ср. мотив печи как “рождающей”, т. е. дающей жизнь, “допекание” младенца и т. п.).

110


 

Если изготовление гроба уподобляется строительству дома, то переложение покойника в гроб (и далее — в могилу) — н о в о с е л ь ю. При “переселении в новый дом” связанные руки и ноги развязывают (Седакова, 1983а, с. 255). Тем самым умерший как бы вновь получает возможность ходить и действовать, но уже на том свете. Любопытно, что “развязывание” других органов (глаз, рта) для той жизни, видимо, не требовалось (во всяком случае такие факты нам неизвестны).



Гроб в доме (т. е. дом в доме) — наглядная иллюстрация принципа “матрешки”, характерного как для жертвы (ср. ниже о строительной жертве), так и для изображения смерти (ср. “кощееву смерть” в сказке).

Как и при реальном новоселье, в дом (домовину) помещается д о л я покойника. Кроме хлеба в гроб клались стружки от гроба, обрезки ткани, оставшиеся от шитья савана, медные деньги (“для оплаты места на кладбище” или “для оплаты переправы через реку”), сохранившиеся ногти покойника (“чтобы он смог на том свете вскарабкаться на гору”), иногда (у белорусов) онучи, рубаха, курительные принадлежности, а ремесленникам — копии их орудий труда (шило сапожнику, топор плотнику и т. п.). Детям клали игрушки, а повивальным бабкам — палку и узелок с маком, “чтобы она могла на том свете защищаться от детей, которых она принимала при родах” (Добровольский, 1893, с. 307; Никифоровский, 1897, с. 286; Карский. 1916, с. 297; Zelenin, 1927, S. 323).

Особый интерес представляет обсыпание тела покойника в гробу зерном ржи и овса (например, в некоторых районах Белоруссии — см.: Никифоровский, 1897, с. 288; Карский, 1916, с. 297). Зерном, впрочем, чаще обсыпали место, где стоял гроб. Кроме того, зерно бросали вслед покойнику, пока его не вынесут со двора. Бросание вслед обычно предпринимается для того, чтобы закрыть обратную дорогу покойнику. Вместе с тем есть основания трактовать действия с зерном (как и снаряжение покойника вещами) в связи с выделением его доли — части денег, имущества, съестных припасов. Не случайно в Виленской губ. обсыпание покойника зерном объясняли тем, что в противном случае он унесет с собой больше хлебного плодородия, чем ему полагается (Зеленин, 1914—1916, с. 117). Так же считали и белорусы Витебской губ.: покойник в последний час должен убедиться, что с ним делятся хлебом, иначе он будет возвращаться за своей долей (Никифоровский, 1897, с. 288).

Итак, в первой половине обряда основные действия направлены на то, чтобы облегчить смерть и “превратить” умершего в мертвеца. Здесь как раз и проявляется различие между естественным фактом смерти и тем, к а к и м д о л ж е н б ы т ь мертвый в соответствии с традиционными представлениями. С этой точки зрения все действия с телом покойника (и даже еще только умирающего) можно понимать как наделение “вторичными” (искусственными) признаками мертвого. К их числу относятся закрывание глаз монетами, снимание “живой” одежды, омовение, надевание “смертной” одежды, связывание рук и ног, укладывание в красный угол. Сюда же, видимо, следует отнести реликты расчленения тела.

111

 

Одновременно происходит отделение мертвого от живых, расподобление, раздел (Седакова, 19836, с. 74), включая выделение покойнику его доли имущества. В серию отделений от умершего признаков его прежнего состояния (ср. отделение души от тела) можно включить и о т д е л е н и е и м е н и (о запрете произносить имя покойного см.: Зеленин, 1929, с. 144—145). Точнее, речь может идти не о каком-то специальном акте его отделения, а использовании вместо имени системы метафорических замен, что особенно характерно для похоронных плачей.



Вместе с тем некоторые обрядовые действия можно интерпретировать в связи с идеей собирания, составления целого тела из отдельных частей (ср. собирание и положение в гроб ногтей, волос, связывание рук и ног), что соотносится с представлениями о “новой” (или “вечной”) жизни в ином мире. Либо эти действия можно “читать” как устранение из мира живых тех частей умершего, которые и при жизни ассоциировались со смертью, с элементами “природы”, никогда толком не поддававшимися “аккультурации”.

Перемещение из “своего” в “чужое” является центральным звеном не только в синтагматической, но и в семантической структуре ритуала. Не случайно в метаобрядовой лексике событие, соотнесенное с ритуалом, представлено в терминах пространства — ср.: выйти замуж, отойти в значении 'умереть'; брод — 'агония' и др. Образы и мотивы дороги, дальнего и трудного путешествия, пребывания в гостях и приглашения в гости являются основными в похоронных причитаниях (Невская, 1980, с. 228—239).

Особенность пути в похоронах (и свадьбе) состоит в том, что в отличие от других ритуалов (например, рождения) реальная дорога и мифологический путь в иной мир как бы частично совмещаются. Независимо от реального расстояния от дома до кладбища (или от дома невесты до дома жениха в свадьбе) путь изображается дальним, трудным и опасным. В Олонецкой губ. покойника даже летом отвозили на кладбище на санях (Котляревский, 1868; Анучин, 1890; Шейн, 1898, с. 778; Зеленин, 1914—1916, с. 910), которые (как и другой транспорт, например повозку) оставляли перевернутыми на могиле. Гробу (и особенно колоде) придавалось сходство с ладьей, и, таким образом, предполагалось, что “видимая”, “реальная” дорога на кладбище — лишь часть пути в мир мертвых.

Вынос покойника из дома (ср. вынос новорожденного для крещения, вывод невесты, роженицы) сопровождается многочисленными действиями, имеющими двоякий смысл. Во-первых, вместе с гробом из дома должно быть удалено все то, что затронуто смертью и не подлежит очищению, например в Минской губ. выливают всю находящуюся в доме воду (Булгаковский, 1890, с. 190). Во-вторых, покойник не должен взять с собой более того, что ему уже выделено. Особая забота — сохранность споры. В Закарпатье хозяин уносит спору, родные шевелят зерно и подбрасывают (Богатырев, 1971, с. 265, 269). Таким образом, при выносе происходит окончательный раздел между живыми и мертвым. Собственно, с этой идеей связан и широкий круг профилактических действий, касающихся прежде

112

 

всего родных умершего. Их три раза кропят водой (Богатырев, 1971, с. 274); они заглядывают в печь (Смирнов, 1920, с. 12); выкрикивают имя покойника в печную трубу, для того чтобы “не встал” (Богатырев, 1971, с. 270). Живые люди (как и скот, который специально поднимают при выносе — Смирнов, 1920, с. 32) должны стоять. На фоне этого общего предписания особый интерес представляет зарегистрированный на Украине и в Пошехонье обычай, в соответствии с которым старшие в семье садятся на место покойного с хлебом (Балов, 1898, с. 89; Гнатюк, 1912, с. 281, 312). Этот обычай можно, видимо, трактовать как “установление очередности” (ср. обычай входить в новый дом “по возрасту” — вначале старшие, которым скоро умирать, а затем младшие).



На кладбище гроб несут либо без остановок (“иначе в деревне будет покойник” — Смирнов, 1920, с. 22), либо, наоборот, с многочисленными остановками. Если судить по сказкам и другим обрядам (например, родинам), путь в иной мир сопровождается запретами останавливаться, оглядываться, но в большинстве описаний похорон фиксируются остановки процессии.

Первая остановка на пути из своего в чужое (из внутреннего во внешнее) была уже при выходе из дома. Обычно остановка в дверях и трехкратный стук о порог (или об угол дома у белорусов — Карский, 1916, с. 304) мотивируется тем, что умерший прощается с домом. В Смоленской губ. при остановках на пороге, в сенях, в воротах, в поле трясут гроб — “вытрясают душу” (Добровольский, 1895, с. 307). Но дело, видимо, не только в этом. Остановки происходили у всех границ на пути к кладбищу (сени, крыльцо, ворота, развилки дорог и т. п.) точно так же, как и на пути невесты в дом жениха, и не могли не быть связанными с идеей преодоления этих границ, само наличие которых определяет особый статус дороги в комплексе ритуально-мифологических представлений.

Дорога в мир мертвых не должна совпадать с путями живых. Вероятно, этим можно объяснить то обстоятельство, что, например, в Олонецкой губ. гроб выносили не в двери, а в окно или через скотный двор (Барсов, 1872, с. 306), не через ворота, а через забор или пролом, через разобранную стену или даже через потолок (Никифоровский, 1897, с. 286 и др.; Карский, 1916, с. 304). В большинстве описаний похорон говорится, что на кладбище шли окольным путем, а возвращались “напрямки”. На общеславянский характер представлений об инакости пути мертвых указывает Л. Нидерле (Нидерле, 1956, с. 208).

Последний “рубеж” своего мира — околица деревни — маркировался особыми действиями и в свадьбе, и в похоронах. Здесь невеста окончательно прощается с родительским домом, жених выбрасывает все подарки, полученные от других девушек на беседах, а родственники покойника подают милостыню провожающим. В подобном месте оставляли горшок, использовавшийся для обмывания тела умершего (Завойко, 1914, с. 95).

По пути в чужое усиливается семиотичность направления движения, что выражается, в частности, в особом отношении к

113


 

п е р в о м у в с т р е ч н о м у. Как и в других ритуалах (например, родинах), встречный воспринимается как путник из иного мира. Не случайно он является обязательным получателем жертв, как и нищие, которые заведомо принадлежат области смерти (это подчеркивается тем, что они встречают похоронную процессию у ограды кладбища). В Костромской губ. “стрешнику” дают кусок новины, “чтобы покойника на том свете так же встретили”. В других местах той же губернии дают краюху хлеба, а также нитки. Если подаяние оказывается встречнику ненужным, он отдает его нищему. Обычай давать холст объясняли тем, “чтобы на том свете было во что одеть голую душу” (Смирнов, 1920, с. 33). Во Владимирской губ. получить “перву встречу” считалось за счастье, так как “принявшего встречу на том свете будет встречать первым покойник, от коего перва встреча подавалась” (Завойко, 1914, с. 94). Интересно, что при наделении милостыней по дороге функцию границы между живыми и мертвыми выполняет гроб, через который и подают милостыню (Завойко, 1914, с. 95).



Гроб опускают в могилу на холсте, но чаще на веревках (Шейн, 1890, с. 542; Зеленин, 1914—1916, с. 1103), которые затем оставляют на кладбище, повесив на деревья (ср. роль дерева и веревок в некоторых описанных выше вариантах девьей красоты). Ассоциацию со свадьбой вызывает и обычай бросать в могилу мелкие монеты, пояса, платки (в том числе “слезные платки”), что понимается как выкуп места (ср. выкуп женихом места рядом с невестой).

Постоянно отмечаемая двойственность отношения к объекту ритуала проявлялась и в том, что наряду с действиями, направленными на его изоляцию, принимались меры и для обеспечения будущих контактов с покойным во время календарных поминок. С этой целью, например, в могильную яму бросали еловые веточки — “покойному будет легче прийти домой” (Сурхаско, 1985, с. 93). Противоположен по своему смыслу украинский и белорусский обычай “печатать могилу”: священник делает на могиле крест лопатой и сыплет крестообразно землю на гроб. Считалось, что только такое “запечатывание” гарантирует невозможность выхода покойника из могилы (Шейн, 1900, с. 573; Zelenin, 1927, S. 325). Запечатывание могилы сопоставимо с запечатыванием и зааминиванием сосудов, отверстий, в том числе рта после зевка.

На кладбище завершается ритуально выраженный путь покойника и вместе с ним путь Смерти. Но если для Смерти это перемещение является возвращением в свою “узаконенную” область, то для покойника — это путь из своего в чужое, не предполагающий возвращения в прежнем облике. Даже в том случае, если покойник “появляется” среди живых (например, в поминальной обрядности, в быличках и подобных текстах), его путь остается в сфере представлений и не получает ритуального оформления (Байбурин, Левинтон, 1990).

Несовпадение концептуального и реального пути проявляется в том, что могила не считается местом окончательного пребывания покойника. Другими словами, если в обряде путь умершего заканчивается

114

 

на кладбище, то на уровне представлений он прошел лишь часть пути, так как ему еще предстоит путь на тот свет. С этой точки зрения на кладбище заканчивается лишь “видимая” часть пути, и могила является не столько местопребыванием Смерти и покойника, сколько неким входом, местом, где возможен контакт между живыми и мертвыми.



Дальнейший путь покойника (от могилы до того света) мыслится не столько как окончательная смерть, сколько как переход в иное бытие, в новое состояние, позволяющее ему не просто поддерживать связи с близкими ему живыми людьми, но и покровительствовать им. “Родитель”, по верованиям белорусов, принимает живейшее участие в судьбах потомка: в его делах, жизни, даже в малейших мелочах его хозяйства: “Положим, у крестьянина пропал топор, околела скотина, — все это, быть может, произошло оттого, что он под пьяную руку оскорбил родителя дурным словом или поступком” (Добровольский, 1894, с. 312). Таким образом, концептуальный путь покойника, точнее финальная часть пути, означает его переход в новый статус предка. В этом качестве он и появляется в поминальных обрядах, но такое появление не означает полного возвращения умершего, как это представляется в традициях с круговым, замкнутым жизненным циклом (т. е. когда считается, что умерший возрождается в новорожденном). Регулярное посещение предками живых людей носит подчеркнуто временный характер (ср. ритуально обязательные “проводы” дедов после поминальной трапезы, называние их гостями и т. д.).

Отсутствие формально выраженного обратного пути для покойников является, пожалуй, основным отличием структуры погребального ритуала от других ритуалов жизненного пути у восточных славян. Путь покойника однонаправлен, и его кратковременные “визиты” в мир живых лишь подтверждают его инобытие. “Достраивание” пути покойника до “полной” схемы переходного ритуала происходит при “подключении” к похоронам календарных поминок, т. е. при совмещении жизненного и календарного циклов. Только в этом случае происходит актуализация представлений, соотносимых с идеей воскрешения. Для самих же похорон, во всяком случае в поздней восточнославянской традиции, такое “достраивание” было, видимо, не столь актуальным.

Такие характеристики пути покойника, как однонаправленность и кратковременные посещения своего прежнего дома в ритуально отмеченные промежутки, сближают его с путем невесты в вирилокальном варианте брака, характерном для восточных славян. Не случайно путь невесты оформляется как путь в иной мир и одновременно — в другую семью.

Текст “живых” участников похоронного ритуала строится по полной схеме переходного ритуала (посещение чужого мира и возвращение в свой — ср. перемещения роженицы и жениха). Несмотря на естественность такой структуры пути для живых, ее совпадение со схемой перехода может осмысляться как значимое, во всяком случае по отношению к ближайшим родственникам покойного. Их

115

 

особый ритуальный статус (отчетливо выраженная пассивность, переодевание в траурную одежду, замещение покойника в ряде обрядовых действий, распускание волос у дочерей покойного и др.) позволяет предположить, что ритуал ориентирован не только на умершего, но и на его ближайшее окружение (Левинтон, 1988, с. 54). Например, жена умершего становится вдовой, дети — сиротами.



Захоронение покойника на кладбище (точно так же, как и варианты погребения у других народов — кремация, “пускание по воде”, “подвешивание на деревьях” и др.) означает, кроме всего прочего, восстановление однородности мира живых и, следовательно, восстановление нормальной структуры мира вообще: мертвые находятся среди мертвых, а живые — среди живых. Однако последствия “прорыва” смерти в мир людей ощущаются еще длительное время. Основные усилия участников ритуала на данном заключительном этапе направлены на ликвидацию этих последствий. В Костромской губ. “проводивши покойника в могилу, на обратном пути в чужие деревни не заезжают — говорят, что скотина падать будет... Когда приедут с похорон, начинают мыть дом, если этого уже не сделали оставшиеся дома, а также все постельное после покойника и приготовляют баню” (Смирнов, 1920, с. 40). В некоторых местах Владимирской губ. путь с кладбища домой обставлялся как “антипуть”: “с кладбища задом выходят, а также задом выводят и лошадь с кладбища. Придя с похорон домой, не раздеваясь, открывают в избе печной заслон и в нем „руки греют", другие, открыв заслон, посмотрят на чело и на кирипичи, третьи, наконец, идут к печи задом, открывают заслон и смотрят в пець (в печь)” (Завойко, 1914, с. 96).

Прикосновение к печи, заглядывание в печь до и особенно после похорон распространены практически повсеместно (см., например: Котляревский, 1868, с. 247; Иванов, 1889, с. 52; Шейн, 1890, I—II, с. 521; Никифоровский, 1897, с. 292, № 2252; Зеленин, 1914—1916, с. 779; Смирнов, 1920, с. 32; Сержпутоускi, 1930, с. 183, № 1838, и др.). Мотивируются эти действия следующим образом: “чтобы не бояться умершего” (Смирнов, 1920, с. 32); “чтобы не было страшно”, “чтобы меньше тосковать о покойнике, быстрее его забыть” (Беньковский, 1896, с. 259); “чтобы смерть онемела, как печь, и чтобы околели клопы, прусаки и тараканы” (Никифоровский, 1897, с. 292, № 2252). Последнее пожелание яснее выражено в материалах П. В. Шейна из Витебской губ.: “Возвращающиеся с кладбища прежде всего подходят к печи и, погладив ее три раза руками, приговаривают: „Нихай умираюць прусаки ды тырыканы, а не людзи!", после чего каждый умывает руки” (Шейн, 1890, I—II, с. 521). Глубинный смысл этих действий, и в частности “смотрения в печь”, видимо, объясняется представлениями о печи как о своего рода “канале связи” с иным миром: заглянув в печь (ритуально отмеченные моменты времени), можно увидеть, что делается в нем (ср. в гаданиях: чтобы узнать будущее, смотрят в печь перед Новым годом —Афанасьев, 1865, I, с. 65). В Закарпатье, “чтобы не бояться покойного мужа, вдова три раза выкрикивает его имя в печную

116

 

трубу (у циуку)” (Богатырев, 1971, с. 270—271) —ср. обряд поисков пропавшего человека или животного, включающий выкликание имени в печную трубу (Иваницкий, 1890, с. 129).



Следует отметить, что смотрят в п у с т у ю печь. Этот признак оказывается значимым, поскольку в других местах, вернувшись с кладбища, все домашние должны заглянуть в п у с т у ю д е ж у, “чтобы не было страшно ночью” (Яковлев, 1905, с. 155). Здесь уместно привести слова специалистов, занимавшихся анализом представлений, связанных с посудой: “...признак внутренний, когда он относится к самой посуде, в сочетании с признаками „открытый" и „пустой" также приобретает отрицательное значение; см. запрещение смотреть внутрь пустой посуды, смотреть через сито. Внутренность пустой посуды уподобляется внешнему миру, ее устье — это вход в иной, опасный мир” (Свешникова, Цивьян, 1979, с. 178).

После умывания (смывание следов контакта с миром мертвых) приступают к поминальной трапезе. Во многих описаниях подчеркивается ее открытый характер, ср.: “На похороны не приглашают гостей; только ближайшим родственникам дают знать, в какой именно день будет погребение. Но в замен того есть обычай всех, кто бы ни прибыл на похороны, хотя бы и вовсе незнакомый, сажать за стол и кормить, особенно же нищих; потому-то на похороны собирается гостей несравненно более, чем на все крестьянские пирушки, особенно у достаточнейших” (белорусы — Анимелле, 1854, с. 211). Вместе с тем широко распространены запреты на участие в поминках молодежи. Таким образом, в поминальной трапезе принимают участие главным образом те, для которых погребальный обряд будет следующим в их ритуальном сценарии. Выделение нищих как непременных участников поминания объясняется, видимо, их посреднической ролью между живыми и мертвыми.

Другая особенность поминальной трапезы — участие в ней умершего. Собственно, хозяином на этом пиру является именно он, не случайно для него прибор ставится под образами, на хозяйское место. Этим объясняются многие особенности трапезы — от подбора блюд, их количества, характера приготовления до специфических правил поведения участников застолья. С этой точки зрения понятен открытый доступ на поминки для всех пришедших (незнакомых) — видимо, предполагается, что они могли быть приглашены покойным.

Поминальная пища — пища мертвых (о ее двойной реальности см.: Богатырев, 1971, с. 187). Известны широко распространенные представления о том, что запасы еды для живых находятся в ином мире. Такие ее признаки, как избыточность, неполная готовность (например, недопеченный хлеб), наличие специальных поминальных блюд и напитков (прежде всего кутьи и киселя) и другие отчетливо указывают на “происхождение”. Правила обращения с такой пищей отличаются от обычных: хлеб не режут, а ломают; мясо едят руками (Гнатюк, 1912, с. 420). Показательно, что может меняться даже приглашение к трапезе: во Владимирской губ. вместо “Кушайте!” на поминках говорят: “Питайтесь!” (Завойко, 1914, с. 98).

117

 

Как живые на всех этапах похоронного обряда делятся с покойным, выделяют его долю, так и покойный на поминальной трапезе делится с живыми. В этом отношении поминальную трапезу можно рассматривать как распределение доли покойного между живыми. Такая доля не имеет значения при жизни, но становится весьма значимой после смерти. Ее смысл выражен в приводившейся ситуации первой встречи, когда от имени покойного первому встречному дается хлеб или холст. Распределение доли между живыми происходит и на годовых поминках. В Минской губ. перед днем поминовения печется “заздоровный хлеб”. Этот хлеб разрезается на части по числу семейств в деревне и разносится по домам накануне праздничного дня, “чтобы каждый мог съесть ее натощак и помянуть покойника добрым словом” (Шейн, 1890, I—II, с. 585—586).



По справедливому наблюдению О. А. Седаковой, поминальная трапеза является воплощением идеи взаимности, одновременности действий “давать” и “брать” (Седакова, 19836, с. 117). В этом смысле характерно, что участники поминок не только угощаются, но и угощают умершего: для него кладут на край стола первую ложку (или первые три) каждого блюда и отливают часть напитка, ср. приглашение покойника выпить на белорусских хаутурах: “Данила, Данила! ходзи, выпи чарочку горелки!” (Шейн, 1890, I—II, с. 566). На Русском Севере в сороковой день, когда ждут покойника домой, устраивается специальная трапеза только для него. “Хозяева кланяются порожнему месту и говорят: „Кушай-тко, родименькой!"” (Куликовский, 1890, с. 57).

Общая направленность поминальной обрядности на первый взгляд противоположна погребальной. Если в похоронах основные усилия направлены на удаление покойника и вместе с ним самой смерти из мира живых (восстановление принципа однородности), то в поминальных обрядах мертвые приглашаются к живым: открываются ворота на кладбище, двери дома; их встречают, угощают и т. п. Однако это противоречие снимается более важной целью: упорядочить отношения между своим и чужим и далее — установить над ними контроль. С этой точки зрения похороны — перевод случайного, индивидуального события в разряд закономерного и типичного, т. е. преобразование события “природного” плана в “культурное”. Такой переход если и не обеспечивает контроля, то создает его иллюзию. Зато поминальная обрядность в полной мере выражает идею необходимости регламентации связей между двумя мирами. Опасны не сами по себе связи (они постоянны, интенсивны, и человек в них заинтересован никак не меньше, чем противоположная сторона), опасны неожиданные, нерегламентированные “визиты”, а также сбои в уже налаженных отношениях. Вот почему в народных представлениях страшны так называемые непритомники — нечистые покойники, которые посещают живых в неурочное время. Непритомниками могут быть и чистые покойники. Одна из основных причин их “хождения” — тоска живых (отсюда запрет на тоску и многочисленные способы избавления от тоски — заглядывание в печь, натирание груди, могильной землей и др.). Ср.: “К неутешным вдовам

118

 

покойный муж летает в виде огненного змия” (Смирнов, 1920, с. 48).



Как и свадьба, похороны плавно переходят в календарь, но этот процесс слияния с природным круговоротом имеет существенные отличия. Прагматический статус поминальной обрядности гораздо выше статуса свадебных “продолжений” в календаре. Объясняется это тем, что в соответствии с традиционными представлениями урожай, приплод скота и другие ценности поступают в мир людей из мира мертвых. Все это — дар предков, предполагающий взаимность. Поэтому поминальные дни необходимы не только для общественного признания и закрепления происшедших перемен (в чем можно видеть основной смысл календарных праздников, посвященных новобрачным), но и для включения индивидуальных событий в общий ритм жизненно важных контактов с миром мертвых.

Как и в случае со свадьбой, включение похорон в календарный цикл приводит к повышению статуса индивидуального события, обеспечивает его соотнесенность с явлениями космического плана. Но в поминальной обрядности эта связь гораздо глубже мотивирована: природные стихии управляются предками, с которыми живые связаны родственными отношениями, поддерживаемыми с помощью регулярных поминаний. Причем актуальность этой связи не утрачивается и в обыденной жизни (ср. постоянное упоминание предков в мотивировках правил, регламентирующих повседневные домашние работы).

Для поминальной обрядности важно различение частных и календарных поминок. Их обрядовый статус неодинаков. Частные поминки (на 3-й, 9-й, 40-й день) входят в структуру погребального обряда, расширяют его временные рамки (Толстая, 1985, с. 81). Календарные поминовения (Дмитровская суббота. Святки, Троица и др.) связаны не с конкретными похоронами, не с индивидуальной смертью, а с категорией предков вообще. С их помощью индивидуальное событие окончательно преобразуется в типичное; умерший переводится в разряд предков.

Переход в разряд предков — процесс с обратным вектором по сравнению с другими переходами в новый статус. Для того чтобы стать предком, умерший должен не приобрести новые качества и признаки, а утратить прежние. “Включаясь в вечный круговорот, умершие теряли имя, возраст, индивидуальность. Безымянность умерших, представление их как анонимного множества (Pluralia tantum термина) так же существенны для народных поминок, как имя в церковном поминовении” (Седакова, 1979, с. 127). В этом отношении предки сближаются с новорожденными: первые теряют индивидуальность, вторым еще только предстоит ее обрести. Календарный и жизненный циклы совмещаются и переходят друг в друга.

Итак, в течение жизни индивида несколько раз возникает необходимость уравновешивания его биологических и социальных характеристик. Вызвано это тем, что социальный статус остается неизменным на протяжении относительно длительного времени, тогда как в физиологическом плане человек постоянно изменяется.

119


 

ведение этих параметров начинается сразу после очередного выравнивания и постепенно нарастает. По сути дела, промежуток между ритуалами (повседневную жизнь) можно рассматривать как период, в течение которого происходит “вызревание” и оформление противоречия между биологическим и социальным статусом, которое может быть преодолено с помощью очередного ритуала. Так или примерно так обстоит дело с внешней точки зрения, которая вполне согласуется с научной традицией изучения ритуала.



Принципиально другая картина — в том случае, если мы попытаемся взглянуть на проблему функционирования обряда “изнутри”. Ритуал оказывается единственно возможным способом перехода из одного состояния в другое. Он является не столько реакцией на событие, сколько самим событием, что особенно явно выражено в “серединных” обрядах. Никакого биологического (физиологического) события, влекущего за собой необходимость совершения свадьбы, попросту не существует. Ритуал оказывается “первичнее”, и для его совершения ничему не нужно “вызревать”. Не “природа” диктует условия жизни в человеческом мире, но правила культуры, которые оказываются гораздо более независимыми от “природы”, чем это принято думать. Серединные обряды, кроме всего прочего, устанавливают четкие искусственные границы в биологической постепенности. Кстати, слабая выраженность биологических критериев выделения возрастных категорий явилась причиной их вариативности в различных культурах, условности структурирования возрастной шкалы и соответствующего ритуального сценария жизни. С этим связано, в частности, отсутствие инициации (в их “классическом” понимании) у восточных славян, с одной стороны, и особая разработанность у них свадебной обрядности — с другой.

По отношению к “рамочным” обрядам (родильному и погребальному) их собственная “событийность” менее очевидна, но в том-то и дело, что, несмотря на биологическую фиксированность рождения и смерти, человек считается родившимся и умершим только после совершения соответствующих обрядов, иногда до биологической смерти и много после биологического рождения.

В ритуалах жизненного цикла восточных славян общее противопоставление биологического и социального реализуется в серии конкретных противопоставлений. На первом этапе возникает несоответствие между самим фактом существования ребенка и отсутствием у него какого бы то ни было социального статуса. На втором этапе решается противоречие между наличием “природных” признаков пола и отсутствием их “культурных” аналогов, социальной санкции на половую идентификацию. Третий этап, манифестируемый свадьбой, можно описать как устранение несоответствия между способностью к продолжению рода и отсутствием на это социальной санкции. Рождение первого ребенка знаменует окончательный переход “молодых” в группу взрослых (отцов и матерей). Наконец, на последнем этапе устраняется несоответствие между смертью человека и его принадлежностью к категории живых.

120


 

Несоответствие между социальным и биологическим представлено в ритуале как утрата прежней доли (израсходование объема жизненной силы, отведенного на данный этап) и необходимость обретения новой. Во всех случаях применяется один и тот же способ решения возникающих противоречий: преобразование “природных”, естественных, характеристик в “культурные”, искусственные, с помощью и в ходе ритуала. Общая схема ритуального преобразования может быть представлена следующим образом.



На первом этапе ритуала главный персонаж постепенно лишается признаков прежнего статуса. Вводится система запретов, ограничивающих свободу перемещений, круг его контактов (особенно характерно для невесты и роженицы). Снимаются внешние маркеры принадлежности к прежней возрастной группе (ср. распускание волос, снятие украшений, частичное раздевание). В свадебном обряде невеста лишается главного символа прежнего статуса — девьей красоты. Происходит как бы возвращение к “докультурному”, “природному” состоянию. На уровне обрядовой символики главный персонаж лишается основных признаков полноценного (живого) человека: способностей самостоятельно ходить, что-либо делать руками, видеть, говорить. Кроме того, он теряет и свое прежнее имя. По сути дела, происходит десемиотизация индивида. Утратив свой облик (форму), имя, видимые и невидимые характеристики (способности), он перестает существовать как семиотический феномен, выпадает из сферы знакового, собственно человеческого. Особая ситуация характерна для родильной обрядности. По отношению к новорожденному совершаются действия, направленные на его отторжение от сферы чужого, нечеловеческого (ср. манипуляции с пуповиной, плацентой). В похоронном обряде, наоборот, основные усилия направлены на отделение умершего от живых.

Окончательное отделение от предшествующего состояния символизируется ритуальным обмыванием. С новорожденного смывается его “чужесть”, нечеловеческая природа, с невесты — девья красота, с покойника — последний признак принадлежности к категории живых. Оставшаяся от обмывания вода является воплощением того, что остается от человека в его прежнем качестве. Этим объясняются особые правила обращения с такой водой, выливание ее на границе своего и чужого в родинах и похоронах (в свадьбе этого нет, так как баня всегда находится на периферии своего пространства). В результате всех этих действий объект ритуала оказывается в “разобранном” состоянии. В плане мифологических коннотаций описанный процесс может изображаться как расчленение героя, аналогичное расчленению жертвы.

В этом неопределенном состоянии главного персонажа ритуала (ср. лиминальность в концепции В. Тернера) совершается его пространственное перемещение, которое является стержнем, организующим синтагматическую структуру ритуала. Главная идея ритуала — переход в новый статус — получает на языке пространственных перемещений наиболее зримое воплощение. Основное перемещение (из своего в чужое) в высшей степени семиотично, так как означает

121


 

не просто пребывание между двумя мирами, но изменение сущности главных персонажей по мере отдаления от своего и приближения к чужому.



На втором этапе происходит “переделывание” героя, что может быть представлено (например, в случае с невестой) как “исцеление”. Предполагается, что именно в ритуале герой приобретает физические свойства, необходимые для нового статуса. Для родильной и свадебной обрядности характерны действия, ориентированные на последовательное “открытие органов”, удаление лишнего (“раскрытие глаз”, “развязывание ума”, дефлорация). В похоронном ритуале совершаются противоположные действия: закрытие глаз, связывание рук, а иногда и ног. Ср. также распространенный обычай класть в гроб собранные в течение жизни волосы, ногти, зубы, отрезанные в результате несчастных случаев пальцы и другие части тела. Таким образом, человек как бы возвращается в свое исходное состояние — аналогичное тому, которое было присуще новорожденному.

Третий этап — наделение новыми “культурными” признаками, дополнительной долей жизненной силы (кроме покойника). С помощью вторичных символов легализуются и подтверждаются те изменения, которые произошли или могли произойти на “природном” уровне. Универсальный способ символизации нового состояния — переодевание в новую одежду. Кроме того, главный персонаж приобретает новое имя (имя и отчество в свадьбе). Таким образом, индивид снова включается в сферу знакового. В процессе ритуала создается новый семиотический факт. С этой точки зрения ритуал представляет собой способ и механизм создания новой семиосферы или, точнее, постоянного ее обновления через десемиотизацию и последующий семиозис, объектом которых является индивид.

Здесь следует отметить, что каждый возраст жизни повторяет в общем виде весь жизненный путь. Свою долю жизненных сил человек получает при рождении, но вместе с тем в последующих ритуалах прежняя доля признается израсходованной и возникает необходимость в обретении новой, точнее дополнительной, необходимой для нового этапа. Воплощением доли является, как правило, кулинарный символ (обрядовый хлеб, каша), причем этот символ воплощает не индивидуальную, а коллективную долю всех представителей той возрастной группы, в которую переходят главные персонажи ритуала. Принятие в ту или иную группу новых членов, равно как и выбытие из нее, предполагает ритуальное перераспределение общего объема жизненной силы. Показательно, что продукты для приготовления обрядового хлеба собираются представителями новой возрастной группы или их “заместителями”, они же участвуют в его приготовлении и между ними он делится (ср. распределение родинной каши между всеми детьми селения, свадебного коровая между взрослыми, обязательное угощение поминальной пищей нищих, первого встречного, соседей и др.). В результате не только главные герои ритуала, но и каждый из членов прежней и новой возрастной группы получает новую часть общей доли после очередного перераспределения. Это обстоятельство дает основание полагать, что ритуал ориентирован

122


 

не только на главных персонажей, но и на представителей обеих возрастных групп, между которыми совершается переход (ср. роль подруг невесты и дружины жениха в первой половине свадьбы и взрослых, состоящих в браке,—во второй). Действия, связанные с изготовлением символа общей доли и его разделом, насыщены креационными мотивами. Можно полагать, что в каждом ритуале жизненного цикла “переделывается” не только конкретный индивид, но вместе с ним меняется и весь мир.



Наконец, на заключительном этапе происходит постепенное расширение жизненного пространства героев ритуала (снятие многочисленных временных запретов и предписаний), включение в новую систему связей и как результат—общественное признание совершившегося изменения в социальной структуре коллектива, но уже в контексте другого (календарного) цикла обрядов.

123

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   14


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница