Байбурин Альберт Кашфуллович Ритуал в традиционной культуре



страница1/14
Дата04.05.2016
Размер4.01 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

www.vpn.int.ru

Байбурин Альберт Кашфуллович
Ритуал в традиционной культуре
Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб.: Наука, 1993.

Монография посвящена теоретическим аспектам изучения ритуала. Основное внимание уделяется проблеме функционирования ритуала, определению его места в системе традиционной культуры. С этой целью анализируются основные типы восточнославянских обрядов (обряды жизненного цикла, календарные, окказиональные), описываются их структура, функции, семантика. Специальный раздел посвящен типологии семиотических средств ритуала.
Книга предназначена для этнографов, фольклористов, историков культуры.
 
Предисловие

Глава I. Ритуал как культурный феномен

Стереотипизация поведения
Особенности организации информации
Ритуал и другие формы поведения
Прагматические ориентации культуры и функции ритуалов

Глава II. Ритуал в традиционной культуре восточных славян

Жизненный путь: между биологическим и социальным

Нечеловек - человек


Не состоящий в браке - состоящий в браке
Молодые - взрослые
Живой - мертвый

От старого к новому


Неосвоенное - освоенное
Предварительные выводы

Глава III. Типология обрядовых структур

Свое и чужое (пространственный аспект)
Участники (коммуникативный аспект)
Семиотизация мира в ритуале
Операциональный план обряда

Литература


Список сокращений

Предисловие

В настоящей работе предпринимается попытка приблизиться к пониманию некоторых сущностных характеристик ритуала и, следовательно, к определению тех смыслов, которые обусловили функционирование ритуала как наиболее действенного (по сути — единственно возможного) способа переживания человеком критических жизненных ситуаций.

Постановка общих вопросов изучения ритуала возможна благодаря двум обстоятельствам. Во-первых, трудами нескольких поколений этнографов, фольклористов, лингвистов, историков религии, специалистов в области мифологии не только накоплен и систематизирован огромный материал, но и предприняты исследования различных аспектов ритуала как в генетическом, так и в типологическом планах. Работы Тэйлора, Фрэзера, Лэнга, Потебни, Веселовского, Ван-Геннепа, Фрейденберг, Малиновского, Проппа, Элиаде, Тэрнера, Топорова, Гиртца стали надежными ориентирами в сейчас уже безбрежном море литературы, посвященной ритуалу.

Во-вторых, и это касается прежде всего ситуации в нашей стране, изменились взгляды на ритуал, пришло (или возвратилось, но уже на новом уровне) понимание его исключительной важности, особенно для архаичных вариантов модели человек (социум)—окружающая среда. Появились не только многочисленные сборники статей, в которых значительное место занимают вопросы изучения обрядов (особенно в таких серийных изданиях, как “Славянский и балканский фольклор”, “Балто-славянские исследования”, “Фольклор и этнография”, “Исследования по фольклору и мифологии Востока”), но и отдельные книги, полностью посвященные обрядовой жизни в различных культурных традициях (см., например: Ардзинба, 1982; Виноградова, 1982; Абрамян, 1983; Новик, 1984; Бернштам, 1988).

В последние десятилетия особенно интенсивно ведется работа в области славянских древностей, чему способствовало сближение лингвистики, этнографии и фольклористики, применение методов внутренней и внешней реконструкции неязыковых фактов и структур. В рамках этого направления изучению обрядов придается первостепенное значение. Обрядовые факты широко привлекаются для реконструкции плана содержания картины мира древних славян (Иванов, Топоров, 1965, 1974; Успенский, 1982), для работы над “Этнолингвистическим словарем славянских древностей” (Толстые, 1984). Специально славянским обрядам посвящены диссертационные исследования А. В. Гуры, А. Ф. Журавлева, О. А. Терновской,

3

Г. А. Левинтона, О. А. Седаковой и др., в которых особое внимание уделено интерпретации обрядовой терминологии, что дало возможность по-новому взглянуть на многие устоявшиеся положения, в том числе на структуру и семантику обрядов.

Для работ по восточнославянской обрядности (а настоящая книга принадлежит к их числу) существенно и то, что постоянно расширяется круг введенных в научный оборот источников. Особенно активно ведется работа по собиранию, систематизации и опубликованию материалов по традиционной обрядности в Белоруссии и на Украине. Ощутим приток сведений из Полесского архива Института славяноведения и балканистики.

Как новый, так и ранее опубликованный материал фиксирует позднее состояние функционирования обрядности. Основной корпус записей относится к XIX—XX вв., и это обстоятельство во многом определяет характер данной книги, которая ориентирована главным образом на типологию, а не на реконструкцию обрядовой системы восточных славян. В книге не ставится задача рассмотрения вопросов, связанных с качественной неоднородностью источников (см. об этом: Байбурин, Левинтон, 1977), их локального и этнического своеобразия, географического распространения. Привлекается лишь тот материал, который, по мнению автора, необходим для выяснения принципиальных моментов структуры и семантики обрядов. Поэтому нет и определения частоты встречаемости тех или иных сведений в источниках. Иногда редко обнаруживаемые сведения дают больше для понимания обряда, чем широко распространенные факты.

Сравнительный материал других славянских и неславянских традиций привлекается лишь в тех случаях, когда возникает необходимость прояснить те или иные моменты восточнославянской обрядности.

В цитируемом украинском и белорусском материале встречаются случаи неканонического написания, но автор не считает себя вправе менять орфографию источников.

Следует также предупредить читателя, что термины “обряд” и “ритуал” используются как синонимичные, но предпочтение отдается термину “ритуал” как международному.

Из сформулированной в самом начале главной задачи (точнее, сверхзадачи) работы следует несколько более конкретных, которые можно сформулировать в виде вопросов: что такое ритуал? каковы функции, структура и семантика восточнославянских обрядов? каким образом (какими способами) кодируется их содержание? Этим определяется структура книги, которая состоит из трех различных по объему частей.

Отказ от полноты (в частности, меньше, чем того заслуживают, рассмотрены вопросы функционирования календарной обрядности) вызван как существенным сокращением первоначального объема книги, так и научными интересами автора.

Автор считает своим приятным долгом поблагодарить Н. Б. Бахтина, Г. А. Левинтона, Б. Н. Путилова, К. В. Чистова за полезные советы и замечания.

Глава I. Ритуал как культурный феномен
Стереотипизация поведения

Устойчивость культуры и ее жизнеспособность во многом обусловливается тем, насколько развиты структуры, определяющие ее единство и целостность. Имеются в виду не только семиотические связи, с помощью которых достигается слитность разнородных сфер культуры. Целостность культуры предполагает также выработку единообразных правил поведения, общей памяти и общей картины мира. Именно на эти (интегрирующий и стабилизирующие) аспекты функционирования культуры направлено действие механизма традиции, в основе которого лежит процесс стереотипизации опыта.

Поведение человека вариативно и многообразно. В справедливости этой аксиомы сомневаться не приходится. Однако не менее справедливо и другое утверждение: поведение человека типизировано, т. е. оно подчиняется нормам, выработанным в обществе, и поэтому во многих отношениях стандартно. Такое положение является результатом действия двух противоположно направленных тенденций (Лотман, 1977, с. 138 и сл.). Первую тенденцию можно назвать центробежной. Она проявляется в разнообразии поведения, росте его вариативности. Именно эта сторона поведения имеется в виду, когда говорится об индивидуальных особенностях, своего рода “стилистике” поведения. Однако многообразие поведения никогда не бывает абсолютным (в противном случае невозможным было бы общение людей, их объединение в различного рода социальные образования). На упорядочение разнородных вариантов поведения направлена противоположная (центростремительная) тенденция к унификации поведения, его типизации, выработке общепринятых схем и стандартов поведения. Эта вторая тенденция выражается в том, что всякое общество, заботясь о своей целостности, вырабатывает систему социальных кодов (программ) поведения, предписываемых его членам.

Набор типовых программ поведения специфичен для каждого коллектива. Все они направлены на то, чтобы сдержать рост вариативности поведения, ибо ничем не контролируемый рост многообразия неминуемо привел бы к распаду общества. Тем не менее социально одобренные программы поведения никогда не покрывают всей сферы поведения человека в обществе. Некоторые его фрагменты остаются нерегламентированными, поскольку не расцениваются как социально значимые. Для каждой этнической культуры характерны свои представления о значимости тех или иных аспектов поведения и, следовательно, своя конфигурация границы между обязательным

5

 



(типизированным) и свободным (индивидуальным) поведением. При этом чем более значимы сферы поведения, тем более жестко они регламентированы, тем сильнее контроль за соблюдением стандартов и образцов.

Стандартизированное поведение имеет свои варианты. В соответствии с особенностями социальной организации в сфере “заданного” поведения выделяются различные типы: поведение крестьянина, воина, ремесленника и т. п. В соответствии с критериями биосоциального членения различается поведение детей, взрослых, молодежи, стариков, мужчин и женщин. Типология поведения этим, естественно, не исчерпывается. С учетом иных координат (например, этнических и конфессиональных) можно говорить о поведении японца в отличие от испанца, христианина в отличие от мусульманина. Если перейти на еще более высокий уровень абстракции, то можно вести речь об эпохальных стилях поведения, например поведении средневекового человека или поведении ренессансного типа. Реальное поведение человека — всегда синтез нескольких типов, нескольких программ. “Каждый человек в своем поведении реализует не одну какую-либо программу действий, а постоянно осуществляет выбор, актуализируя какую-либо одну стратегию из обширного набора возможностей” (Лотман, 1975, с. 27) — в этом смысле в семиотике говорят о полилингвистичности личности (ср. теорию социальных ролей в социологии).

Поведение любого живого организма ориентировано на оптимизацию связей с внешней средой и снижение уровня неопределенности, случайности в конкретных ситуациях. Оно, по определению, должно носить типизирующий характер. В противном случае (решение повторяющихся ситуаций исключительно по методу проб и ошибок) поведение не обеспечивает жизнеспособности, да и говорить о нем как об особом феномене, видимо, не имеет смысла. Не случайно в этологии и психофизиологии поведение рассматривается главным образом как адаптация (Плюснин, 1990, с. 138).

Поведение человека тоже адаптивно, но эта направленность имеет ряд принципиальных особенностей. В классической этологии и смежных с ней дисциплинах под адаптацией понимается приспособление организма к условиям внешней среды, степень соответствия ее изменениям. Такого рода механизмы не являются определяющими для человеческого сообщества, и в ходе эволюции их роль неуклонно снижается. Из трех миров, по Попперу (физическая реальность, ментальная и мир объективированного опыта), для поведения человека более важными оказываются два последних. Эти специфически человеческие реальности, будучи порождением коллективной деятельности, предполагают (и, более того, — диктуют) соответствие человеческого поведения заданным характеристикам. Такое соответствие тоже можно назвать адаптацией, но качественно иной. С точки зрения “природной” адаптации некоторые ее “культурные” варианты могут показаться бессмысленными, нецелесообразными (распространенная точка зрения на многие человеческие обычаи и ритуалы). Причина кажущейся бессмысленности кроется, видимо, в

6

 

том, что человеческие миры не во всем соответствуют друг другу. Между тем в привычной логике “целесообразными” (“имеющими смысл”) считаются лишь те действия или фрагменты поведения, которые соответствуют пониманию адаптивности к “внешней среде”, и этот вид адаптивности воспринимается в качестве эталона. Качественное своеобразие других видов реальностей, их невыводимость непосредственно из мира “первой” реальности, предполагает существование иных смыслов (порой более важных для человека, чем сама жизнь), которые как раз и определяют специфически человеческие особенности поведения. В их числе — общая направленность поведения не столько вовне, сколько вовнутрь, на поддержание целостности “своего мира”, и в еще более сокровенное — в сферу духовного. На этом пути многие, казалось бы, универсальные закономерности перестают действовать или нуждаются в дополнительных объяснениях. Например, принцип “экономии” поведения — один из тех, на которых держится теория адаптивности и стереотипизации поведения, — приобретает в человеческом измерении весьма своеобразный характер. Нередко для достижения своих целей человек предпочитает двигаться окольным путем (ср. теорию бриколажа К. Леви-Строса), но при этом пользуется уже апробированными схемами, что в конечном счете экономнее, чем поиск оптимального решения (Шрейдер, 1979, с. 104). Тем не менее сама возможность непрямых решений, обусловленная “люфтом” в системе “человек— порожденные им реальности” (Lem, 1968), является необходимой предпосылкой для внутреннего поиска с непредсказуемыми результатами.



Интровертный, регулятивный характер стереотипов сближает их с понятием социальной нормы — базисной категории теории социального контроля. Вопросы, связанные с изучением нормы, относятся к числу наиболее дискуссионных (см., например: Malinowski, I959; Fronun, 1960; Weidkuhn, 1968—1969, р. 361—394; Першиц, 1979, и др.). Здесь не место для их подробного обсуждения. Коснемся лишь тех сюжетов, которые могут возникнуть при сопоставлении стереотипов поведения и нормы. Наиболее приемлемую точку зрения на их соотношение, на наш взгляд, выразил К. С. Сарингулян: “Любая единица аккумулируемого и транслируемого традицией социального опыта, или, говоря иначе, любой составляющий содержание традиции стереотип деятельности, коль скоро мы рассматриваем его под углом зрения того, как он реализуется в деятельности людей, что обеспечивает его массовое восприятие и устойчивую повторяемость, выступает как норма” (Сарингулян, 1981, с. 100— 101). При всей привлекательности такой подход нуждается в некоторых коррективах.

Во-первых, стереотипизация распространяется на поведение в любой сфере человеческой деятельности, в то время как социальная норма регулирует лишь общественное поведение людей. Следовательно, сопоставляя стандарты поведения с нормой, мы существенно расширяем ее значение (Левкович, 1976). Второе соображение вызвано, в частности, известной двусмысленностью понятия “норма”.

7

 

Нормы можно считать исторически сложившимися правилами поведения, и тогда они синонимичны стандартам поведения (с приведенной выше оговоркой). Но в понятии “норма” всегда содержится и оценочный смысл. В этом случае норма выступает как выражение некоей “внешней” точки зрения, в соответствии с которой любой поступок может быть охарактеризован как “правильный” или “неправильный”, “хороший” или “плохой”, “высокий” или “низкий” и т. д. Естественным противовесом норме в таком понимании будет нарушение (а не “свободное” поведение, как в первом случае). Более того, норма существует только на фоне нарушений.



Полное торжество нормы в принципе невозможно, так как тогда это понятие лишается смысла. Между тем стереотипы поведения существуют не только для выражения нормы, ее соблюдения, но и для ее нарушений, т. е. “неправильное” поведение имеет свои стандарты. На это указывает широкий класс явлений, присущих каждой этнической культуре (от обрядов, включающих инверсии повседневных норм, до языковых стереотипов сферы обсценного). Ю. М. Лотман утверждает: “Норма и ее нарушения не противопоставлены как мертвые данности. Они постоянно переходят друг в друга. Возникают правила для нарушения правил и аномалии, необходимые для нормы. Реальное поведение человека будет колебаться между этими полюсами. При этом различные типы культуры будут диктовать субъективную ориентированность на норму (высоко оценивается “правильное” поведение, жизнь “по обычаю”, “как у людей”, “по уставу” и пр.) или же ее нарушение (стремление к оригинальности, необычности, чудачеству, юродству, обесцениванию нормы амбивалентным соединением крайностей)” (Лотман, 1975, с. 26; см. о двух типах искусства, ориентированных либо на канон, либо на нарушение канона: Лотман, 1973, с. 16—22).

Не нужно думать, что ориентация на нарушение нормы относится лишь к сфере индивидуального поведения. Целые слои и группы общества имели свои модели как “правильного”, так и “неправильного” поведения (ср. многократно описанный “сценарий” купеческого загула), причем второй тип поведения в историческом плане не является новацией. Он имеет гораздо более глубокие корни. Во всяком обществе и во все времена первый тип поведения неизбежно перемежался вторым, ярким выражением которого был ритуал или праздник (из последних работ на эту тему см, прежде всего: Абрамян, 1983). В данном случае нас не интересует психофизиологическая подоплека и исторические варианты мотивации этого феномена. Важно то, что соотношение нормы и стереотипа поведения не сводится к их отождествлению. Нормы и стереотипы поведения в одних случаях пересекаются, а в других существенно расходятся.

Проблема общего и специфического, сформулированная по отношению к стереотипам поведения, уже сама по себе предполагает наличие универсалий, с одной стороны, и специфических схем — с другой. Общечеловеческие модели поведения, казалось бы, детерминированы биологическими свойствами человека. Однако следует отметить, что они существенно корректируются культурными

8

 

механизмами. Особенно ярко действие культурных факторов на универсалии поведения проявляется в тех случаях, когда “естественным” действиям придается социальная значимость. По словам С. А. Арутюнова, “даже такие, казалось бы, чисто биологические явления, как половой акт или роды, осуществляются у человека разными приемами, в которых имеются определенные, и очень существенные, этнические различия. Этнические различия проявляются в том, как люди одеваются, как они едят, в их излюбленных позах стояния или сидения, хотя все люди на земле и одеваются, и едят, и сидят” (Арутюнов, 1979, с. 25). Вместе с тем регламентация в сфере “естественного” поведения затрагивает лишь внешнюю сторону действий, их “оформление” и осмысление, в то время как характер действий остается неизменным, универсальным и инвариантным. Можно спать на возвышении или на полу, в определенной позе, какое-то время воздерживаться от сна, но альтернативного действия (не спать вообще) не может быть (Лотман, 1970, с. 7). Выбор на этом уровне поведения осуществляется в рамках всевозможных “сдвигов” (ср. воздержание от половой жизни как вариант “неправильного”, аскетического поведения; воздержание от еды и питья; сдвиг времени сна — “ночная” графиня и т. п.), но никогда не носит абсолютного характера.



Альтернативное поведение всегда подразумевает выбор и соответственно альтернативное решение: можно поступить “правильно” или “неправильно”. Такое поведение регулируется исключительно с помощью вторичных, не вытекающих непосредственно из контекста ограничений. Эти ограничения носят частный, условный и относительный характер, что позволяет рассматривать их в качестве этнодифференцирующих признаков, лежащих в основе деления людей на те или иные группы (Levi-Strauss, 1969, р. 8). В свою очередь категория выбора служит основанием для всевозможных этических оценок и концепций относительно тех или иных поступков.

Если в первом случае (“естественных” инвариантных форм поведения) стереотипизации подвергаются внешние аспекты деятельности, то во втором стереотипизируется как план выражения, так и план содержания. Разумеется, вариативность может проявляться и в глубинной, и в поверхностной структурах стереотипа поведения. Но если выявление общего и особенного во внешней стороне стереотипа не вызывает особых трудностей, то аналогичные процедуры по отношению к внутренней, содержательной стороне стереотипа весьма сложны, поскольку эта сфера не ограничивается прагматическим смыслом или мотивировкой, а, как правило, осложнена бытовыми, этическими, религиозными и другими представлениями.

Например, для общества, ориентированного на такие традиционные формы регуляции, как ритуал и обычай, действующие нормы и правила считаются унаследованными от предков и уже поэтому имеют императивный характер для любого члена группы. Р. М. Берндт и К. X. Берндт пишут об австралийцах: “Общепринятые стандарты поведения у аборигенов считаются наследием прошлого. По

9

 

их представлениям, великие мифические предки создали тот образ жизни, который ведут теперь люди. И так как сами мифические предки считаются вечными и бессмертными, таким же неизменным, раз и навсегда установленным, должен быть и существующий уклад жизни” (Берндт, Берндт, 1981, с. 255). Ссылка на закон предков (“так делали раньше”, “так установили предки”) — основной и универсальный способ мотивации действий в данной системе поведения. По словам Ю. А. Левады, это первый и последний “аргумент” в пользу именно такого, а не другого решения ситуации (Левада, 1965, с. 111). Другой мотивировки и не требовалось. Вопрос “почему так, а не иначе?” попросту не имел значения, ибо весь смысл традиции как раз в том и состоял, чтобы делать так, как это было сделано “в первый раз”, во время “первых поступков”. Подобная универсальная мотивация действий является следствием такого совмещения диахронии и синхронии, при котором прошлое (миф или мифологизированное предание) выступает в качестве объяснения настоящего, а иногда и будущего (Топоров. 1982а, с. 12—13).



В системе поведения такого рода, вообще говоря, существует только одна стратегия правильного поведения. Другими словами, поведение может быть или “правильным”, или “неправильным”. Варианты “правильного” поведения для одного и того же человека возникают лишь в связи с приданием самостоятельной ценности индивидуальным формам поведения, что в свою очередь является следствием ролевой дифференциации членов коллектива, роста индивидуального самосознания.

Общий принцип “единственно правильного поведения” в традиционном обществе, однако, все же полностью не исключает некоторых возможностей выбора между линиями поведения, в пределах которых они не считаются нарушениями. Это происходит потому, что разные сферы жизнедеятельности регулируются с разной степенью жесткости и всегда существуют области деятельности, где допустимы альтернативные решения. Но при этом следует иметь в виду, что “разнообразие в образе действий необязательно связано с расхождениями в установках (во взглядах): просто могут существовать различные способы выражения одних и тех же представлений” (Берндт, Берндт, 1981, с. 257). Кроме того, стереотипам свойственна необходимая “пластичность”, ибо не бывает абсолютно одинаковых (не типовых, а именно одинаковых) ситуаций, в которых они реализуются.

Принцип единообразия поведения, неизменности и обязательности для всех членов коллектива имеет в культуре ритуального типа самодовлеющий характер. Жесткость программы обеспечивает успешное прохождение наиболее напряженных точек сценария жизни — отсюда, кстати, отмечаемый многими исследователями психотерапевтический эффект ритуала. Во-первых, коллектив преодолевает кризис максимально сплоченным и, во-вторых, по единым для всех рецептам поведения.

Когда мы говорим о жесткости, неизменности, единообразии ритуала, то, естественно, отдаем себе отчет в его вариативности

10

 

как во времени, так и в пространстве. Действительно, исследователь занимающийся каким-то одним ритуалом, всегда может указать на его варианты даже на небольшом отрезке времени и в ограниченном регионе. Следует, однако, иметь в виду, что отмечаемые различия всевозможные инновации и модификации, как правило, затрагивают лишь поверхностные уровни ритуала (относящиеся к плану выражения), в то время как глубинные, содержательные схемы отличаются поразительной устойчивостью и единообразием.



11

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница