Автобиографические заметки о жизни в Бокситогорском районе



страница1/7
Дата27.04.2016
Размер1.46 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7
Василий БЕЛОВ
НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ГОДЫ
(автобиографические заметки о жизни в Бокситогорском районе

Ленинградской области в 1930-1960-х годах)


2005

Санкт-Петербург, Пушкин


Содержание:


Детство

Родился я в небольшой деревушке Табаша Дрегельского района.

Наша деревня стояла на высокой горе.

Бабушки жили отдельно.

Колхозы были маленькие, в каждой деревне – свой.

Отец и мать были очень трудолюбивыми.

В сорок первом мужики уходили на фронт.

В школу я пошел в сорок третьем году.

Время летело, а мы быстро взрослели.

Педучилище

С осени 1950 года стал я студентом.

О культурной работе преподаватели тоже не забывали.

Партийная, комсомольская организация действовали активно.

Летом я приезжал на каникулы домой.

Армия

Провожали меня на службу в конце октября 1954 г.



Учебные корпуса располагались в километре от казарм.

Через год обучение в радиошколе закончилось.

Школа

После демобилизации вернулся я домой в родную Глину.



Парень я в то время считался видный.

В начале декабря 1958 года справили скром­ную свадьбу.

В первую свою квартиру сделал я немудрёную мебель, хотя и не столярничал никогда.

Учитель в деревне обычно нагружен общественной работой.

Бокситогорский райком партии

19 марта 1961 года приступил я к работе в Бокситогорском райкоме КПСС.

Бокситогорский район расположен на востоке Ленинградской области.

Главная задача райкома – мобилизация тружеников района.

Недостатка в лозунгах, призывах не было.

Постепенно с партийными заданиями побывал я во всех точках района.

Вскоре Бокситогорский район увеличился вдвое.

Райисполком

Летом 1964 года избрали меня зампредом Бокситогорского райисполкома.

Совхозы – государственные сельхозпредприятия – были намного крупнее колхозов.

Заседания Исполкома проводились 2 раза в месяц.

Важной частью работы исполкома было распределение жилплощади.

Запомнился день снятия с поста генсека Хрущева – 14 октября 1964 года.

В 1965 году мы активно готовились к двадцатилетию Победы.

Культурная жизнь Бокситогорска

Центром культурной жизни города был Дворец Куль­туры.

В начале 60-х выстроили в Бокситогорске новенький кинотеатр «Спутник».

Большое внимание уделялось физ­культуре и спорту.

Футбол следует отметить особо.

В середине июня 67 года побывали мы в Таллине.

Население Бокситогорска в большинстве своем составляли русские.

Не было в районе ни одной церкви.

В 1967 году советской стране исполнялось пятьдесят лет.

Вторая Родина

Родители жены переехали в деревню Великий Двор.

Вокруг деревни на многие километры тянулись леса.

Жила деревня полнокровной жизнью.

Всего два раза в эти годы провел я отпуск в других краях.

Конец золотого века.

Постскриптум


Детство
Родился я в небольшой деревушке Табаша Дрегельского района.

В этом месте сходятся границы Новгородской, Вологодской и Ленинградской областей. С 1955 г. наша деревня и вся окрестная Мозолёвская волость была передана в подчинение от Новгорода Ленинграду.

Родители мои – отец Антон Платонович и мать Мария Степановна – местные русичи. Родом они из деревни Глина, из крестьянских семей. Немного помню деда Платона. По имени он прямо философ, только не афинский, а «глинский». Дед умер в войну. Ездил он по деревням и что-то менял, чаще всего, как говаривали, шило на мыло. За это и звали его менялой. Уже старенький приходил к нам, посидеть с внуками и порассказывать баек. Один раз вылечил мне ногу, которая от царапины долго гноилась и никак не заживала. Йода и бинтов у нас не бывало, так он нарвал березовых листьев, распарил и привязал к ноге. Через три дня все и прошло. Деда по матери звали Степаном. Лет в шестьдесят пять он укладывал ржаные снопы в скирду, да и упал с нее, головой о камень. Так и погиб на трудовом фронте.

Отцу фамилия была Михайлов, но в двадцать восьмом году он пошел в армию и записался Беловым. Новую фамилию то ли сам придумал, то ли услышал где, то ли захотел выделиться из толпы родственников-однофамильцев. Короче, как душа пожелала, так и назвался. Тогда это было просто.

Появился я на свет в январскую лютую стужу в маленькой холодной избушке, купленной родителями как временное жильё. Потому, наверное, мои первые детские воспоминания связаны именно с сильными морозами. Помнится, за десять километров «со Струнина» мужики возили на лошадях бревна для нашего нового дома, забегали к нам в избушку погреться, стуча перемерзшими рукавицами. Брёвна длинные, уложены на сани и подсанки.

В новый дом мы переехали в сороковом году, за год до войны. Отец едва успел собрать сруб, еще и коридора не приладил. Однажды, было мне лет пять, взял он меня за мхом для прокладки бревен. Возвращались мы обратно, я сидел на возу, а отец остановил телегу и пошёл поискать грибов. И тут, лошадь вдруг взбрыкнула и понеслась – видно овод ее укусил. Я, конечно, в рев, отец еле догнал.

Годы спустя я часто забегал в этот лесок и всегда набирал там грибов. Называлось это место «ржища». Раньше там сеяли озимую рожь по горелому лесу. Таким подсечно-огневым земледелием занимались еще древние славяне. Вот и у меня в памяти осталось, как в конце войны зимой спилили участок леса, в апреле сожгли и получилось огромное пепелище. Летом посеяли рожь, расцарапав землю деревянными боронами. Один раз и уродился хлеб, а затем получилось пастбище, называлось «сучьё».


Наша деревня стояла на высокой горе.

С нее хорошо просматривалась округа на несколько километров – сёла Ярцево, Фоминское, Овинец, Пареево, Плёсо и дальше – Мозолёво, Пупово, Дрочилово. Особенно красиво было в половодье, когда вся пойма речки Воложбы заливалась водой, от горы до горы, как море. Когда вода спадала, мы шли на рыбалку. Ставили крючки, сами их гнули из проволоки и точили. Вырубали удилища, тут же в берегу копали вьюнов на наживку. Дней пять хорошо ловился налим. Утром часов в шесть, по холодку, шли проверять крючки. С замиранием сердца смотрели на вытаскиваемые из воды удилища, и радостно было, когда там болталась рыбешка. Невеликий свой улов нацепляли на прут. Замёрзшие руки отмывали теплой водой из еще не высохших заливчиков, нагретых майским солнцем и не остывших за короткую ночь.

В конце мая, когда зацветала черёмуха, в речке Табашке четыре-пять дней ставили крючки на форель, на червя. Попадала мелкота, но иногда много. Табашка – каменистая, мелководная, с холодной водой. Летом в жаркую погоду форель там ловили руками. Она ведь делает норки под камнями, так возьмешься за камень с обеих сторон, нащупаешь норку и вытащишь небольшую рыбёшку. А за крупной форелью ходили километра за три-четыре на речку Финашку.

Основной нашей едой была картошка – варёная, жареная, печёная, иногда тушёная в русской печке с мясом. Последняя, конечно, самая вкусная. Картош­ки сажали много, огород в двадцать пять соток. Картошкой подкармливали и скотину. Почва для нее пригодная – суглинок, да и удобрялась хорошо. Весь навоз, накопленный за год от скота, вносился весной под картошку. Урожай всегда был отменный, подвал, бывало, забивали под завязку. Сажали её поздно, в начале июня, как освободятся лошади от посевной в колхозе. Поэтому и копать начинали только со второй половины сентяб­ря, когда уже пойдут дожди и земля размокнет. Для нас, школьников, это была самая тяжёлая работа, всё вручную, лопатой. Приходили из школы и до темноты ковырялись в грязи, в воскресенье – целый день. И так месяц до Покрова, то есть до средины октября. Иногда засыпал снег, таял и снова копали. А уж когда заканчивали уборку, мы были на седьмом небе от радости, ведь сразу появлялось хоть немного времени побаловаться, побегать.

Хорошим подспорьем были грибы и ягоды. Грибы росли прямо за деревней, на окатах к Табашке, «на Белом дворе», как тогда говорили. Бывало после дождя в небольшом осиннике просто красно от подосиновиков. А позже, уже в сентябре, собирали волнушки, которые солили на зиму. На большое болото километрах в четырех ходили за клюквой, брусникой. Ох и вкусно же было зимой поесть овсяных блинов с моченой брусникой! Хлеб пекли сами, раз в неделю, каждая семья (в магазинах хлеб и сахар появились только в середине пятидесятых). К престольному празднику Ильину дню приносили черники на ватрушку. Ходили мы с бабушкой Машей на черничник, и как ни пойдем, так всегда было заблудимся. Однажды ушли совсем далеко и заблудились сильно, вышли в места, о которых только слышали – «за долгую ниву». Мне было лет десять, сам босиком, конечно, ещё и дождь пошёл. Насилу докричались до пастуха, деда Прохора, он показал нам тропинку домой.

С ранней весны ели всякую зелень – пестыши, щавель, кислицы, дудки, а потом и ягоды – черемуху, смородину. Яблок и вообще фруктов в наших северных краях не водилось. Росло несколько дичков, но яблоки родились мелкие и кислые – не умели за ними ухаживать. В огородах сажали картошку да капусту, редко когда огурцы или морковь. Эти овощи выращивали в колхозе. Там был сторож, но мы все равно умудрялись воровать. Особенно любили забраться в горох, набить стручками рубаху и убежать прочь.

Главной заботой родителей было одеть и обуть нас, детей. Летом, с мая по ноябрь, с обувью можно перебиться, как бы умели плести лапти, да этот секрет оказался утерян. К тому же в нашей де­ревне липа (из нее получают лыко для лаптей), росла очень далеко – за той же «долгой нивой», километрах в десяти. Всё же и туда ходили, за лыком для мочалок. Технология была нехитрая, но времени и сил уходило немало: с молодых лип драли кору, собирали в вязанки, несли домой и недели на две замачивали в тёплую воду, в заводи, например. Лыко отслаивалось, его мыли, сушили и вязали мочалки. Одного похода хватало на несколько лет. Про лапти мне запомнились две частушки. Спел их дед Всеволод, когда в подпитии неожиданно пустил­ся в пляс:
Лапти мои

Лапоточки мои

Две корявые плясали

Это дочки мои.

Продолжил дед так:

Пляши Матвей

Не жалей лаптей

Пляши Устя

Рукава спустя.

Устя, или Устинья – имя древнее, русское, красивое. В нашей деревне жили Устинья Петрова, Прасковья и Олимпиада Широковы, Фёкла Смирнова. Жаль, что теперь такими именами не называют детей. Правда, Фёкла Толстая иногда мелькает на телевидении.

Одежонка была никудышная, перешитая из старья. Редко сошьют новые штаны из хлопчатобумажной «чертовой кожи». Полотно, в основном, ткали сами, изо льна, на самодельных станках. Было оно грубое, но очень плотное. Из него шили брюки, портки, рукавицы, постели. Обуви было мало, непромокаемой не имелось совсем. С начала мая и до октября везде ходили босиком. Сейчас трудно представить, как можно осень-весну обойтись в деревне без резиновых сапог. А тогда из кожи делали «смазные сапоги», но раз в три года, и только в школу. Они быстро рвались, текли. Однажды в середине октября пошли на занятия, а на лужах уже был ледок и ноги так замерзли, что вернулись с полдороги домой. Пришлось родителям «сколотить» нам какие-то опорки. С зимней обувью было получше. Держали овец, стригли шерсть. Отец возил ее за тридцать километров в деревню Фомкино, где родственник-каталь катал нам валенки. Так что зимой мы бед не знали.
Бабушки жили отдельно.

Мы, дети, а нас было четверо, росли и нянчили друг друга сами. Нянчил я третьего брата Петю – ему полгода, и мне три с половиной. Помню, в одной рубашонке ползал он на крыльце, и кусали его нещадно комары да мухи. Как-то раз сбодала меня корова. Просто шла в хлев по палисаду да и откинула рогами в сторону. В 45-м году, за неделю до окончания войны, родился младший брат Толя. Мне было уже целых десять лет, и я стал настоящим нянькой. Не давали ведь тогда женщинам ни декретных, ни других отпусков. Случалось, рожали прямо в поле. Мать через неделю уже ходила на работу, а я носил грудного братишку к ней в поле, кормить. Именно носил, колясок ведь не знали. Ходили втроем: впереди я, десяти лет от роду, на руках тащил грудного Толю, сзади семилетний Петя нес соску. Соска, ясное дело, самодельная: в тряпочку от какой-нибудь старой рубахи нажевано хлеба, перевязано да и засунуто в рот младенцу. Он доволен, сосет, молчит. Так и жили, и ведь, в общем-то, серьезно не болели. Во всей деревне, не такой уж малой, умер в детстве только один ребенок. Да и тот расковырял какую-то мину, оставленную солдатами в 41-м году.

Играли мы в то, что выдумаем сами. Очень любили прятки – и пятилетние, и пятнадцатилетние ребятишки. Лазали в заброшенных сараях, их много было на задних дворах, особенно у семьи Зеленовых. Кстати, сам Зеленов в тридцатые годы был признан кулаком, за то, что имел две избы с общим коридором, два сарая и амбар. Причем все построил своими руками, был очень трудолюбивым человеком. Одну избу отобрали под организованный колхоз «Освобождение». В другой избе через коридор жили трое ребят Зеленовых с матерью. А самого хозяина сослали куда-то, где он и сгинул.

Любили мы городки-рюхи, биты и вешки делали сами. Играли в лапту, мячик шили из тряпок. Да и просто много баловались, брызгались водой, грязью. Была еще такая игра, «красным клином»: посадим одного парнишку на четвереньках на землю, сложим на него все шапки, кепки, сколько есть, и начнем перепрыгивать. Кто сколько свалит шапок, того столько раз и накажем. А наказывали просто: брали пацана за руки-за ноги и били его задницей в попу тому, через которого прыгали. С фантазией у нас, конечно, было не богато.

Всегда стремились «слинять» из дома, чтобы не заставили что-нибудь делать. Любо было «уйти в кручи» – так назывались длинные, поросшие орешником окаты к реке Воложбе. Бегали, лазали по кустам, а попадавшиеся орехи съедали еще в молочной спелости. Старшие ребятишки с младшими не церемонились. Бывало, учили младших плавать – не так, как теперь в школах плавания. Хватали и швыряли голого мальчишку с берега в реку. Жить захочешь – поплывешь. Так и учились, никто не тонул.

Вода в нашей Воложбе всегда была холодная, ключевая, но разве этим пацанов остановишь! В жаркий рабочий день деревенская ватага моментально спускалась с кручи и начинала плескаться. Так же быстро, бегом, поднимались обратно в гору – надо было и согреться, и на работу успеть, ведь на обед отводился час.

Зимой тоже было прекрасно, хотя часов с четырех вечера все делалось в темноте. Привыкали и видели в ней как кошки. Керосина не хватало, лампа зажигалась только поужинать и сделать уроки. А мы, ребятишки, наносив дров, уходили на гору, кататься на самодельных санках и лыжах. Позже надо было проскочить домой в заулок за печку, чтоб не попасться на глаза родителям, иначе – брань. Ведь старая одежонка, перешитая со старья, промокала насквозь, быстро рвалась, и новой взять было негде. После обеда или ужина любили забраться на печку. Она всегда была теплой, в ней сохраняли еду весь день, чтобы и не разогревать (не на чем!), и не есть холодного. Щи, суп, мать варила каждое утро, и все же, случалось, к вечеру варево чуть прокисало. Это называлось «Афоня в суп забрался».

Конечно, бывало и старших мы не слушались, и баловались много, и кости ломали. У меня была сломана рука, у младшего брата – нога. Все же ребенок, хотел прыгнуть с трамплина в пёховской круче дальше всех.

Мы вчетвером спали на полу, на одной соломенной постели. Вечером, как водится, допоздна баловались, хохотали, кормили друг друга «рыковкой» – пукали, значит, во весь дух под одеяло и накрывали кого-нибудь с головой. Отец сквозь сон сначала предупреждал устно, затем шел с ремнем и оттягивал по нашему спанью. Да пока доходил, мы уж скатывались по сторонам и не найти. Темно же, свет не включишь.

Тараканы и клопы в избе водились в несметном количестве. Была у нас такая шалость: лежа на печке брали тараканов целыми горстями и бросались друг в друга. На потолке тараканы копошились полчищами, большие, черные, многие с сумками. В такой сумке – несколько сотен тараканят. Боролись с тараканами простым крестьянским способом. В январе-феврале уходили всей семьей на неделю к соседке, бабе Варе, благо у нее дом был большой, и жила она одна. В тридцатиградусный мороз отворяли двери настежь. Печи, естественно, не топили. И тараканы вымерзали почти все, их потом веником сметали с печки и пола целыми кучами. Хватало на два-три года, потом плодились опять. Клопы тоже утихали, правда совсем ненадолго. Жили они глубоко в щелях единственной деревянной родительской кровати и не боялись ничего, поскольку, как говаривал Аркадий Райкин, «не высовывались».

С санитарией, конеч­но, было совсем туго. Досаждали вши, по нынешнему педикулёз. Нас мальчишек всегда стригли наголо, чтоб вши не цеплялись. А каково-то было женщинам? Недаром ведь бытовала поговорка: «Приходи, кума, чайку по­пьём, поищемся» – вшей то есть поищем. В бане мылись раз в неделю, но без мыла, его не знали. Стирали щёлоком – настоян­ной золой. И все же, тяжелых болезней, эпидемий, по тем временам не было.

За два километра от нас, в деревне Мозолёво жил фельдшер Куйбышев. К нему обращались редко. Царапины, порезы, ушибы проходили и так. А если сильно захрипит в горле, мать сажала к чугунку только что сваренной картошки, чем-нибудь накрывала и заставляла подышать горячим паром минут пять. И проходило, хотя и не всегда. Году в сорок первом мы со старшим братом чем-то заболели, не определить, температура никак не спадала. Отправили нас зимой на лошади с оказией в райцентр, за сорок километров. Пролежали мы дней десять в больнице и снова с попутной подводой вернулись домой. Так и не узнали, чем болели. Помню как поразило меня белое постельное белье. Увидел я его в первый раз и запомнил на всю жизнь, как на чистые белые простыни положили нас, маленьких деревенских пацанят. А через полвека, в 96-м году, попал я в больницу Семашко в Пушкине и лежал там на бумаге, белья не было, сказали – все изорвалось. Такие вот оказались ельцинские реформы, выходит, пострашней войны.

Зимой в 44-м году, у меня, девятилетнего мальчишки, сильно разболелись зубы. Пришлось впервые самому выбраться из деревни и отправиться в поселок Бокситы, к зубному врачу. От дома в темноте по заметенной тропинке прошел я семь километров на рудник, затем час проехал на рабочем поезде, и в поселке еще походил. Все нашел, подлечился, вышел из больницы и отправился на местный рынок. На детские копейки купил три конфетки-подушечки, каждому брату по конфетке, зажал в ладони в варежку и принес домой один склеенный комочек. А на станции какой-то солдат на костылях дал мне буханку хлеба, просто подошел и дал, я всю дорогу отламывал по кусочку. Такие в те времена были солдаты. О них остались самые добрые воспоминания.

Через три года весной, когда тают снега, лазал я по ручьям и сильно простудился. Опять разболелись зубы, нарвало флюс. Никто внимания не обращал, родители были заняты работой. Когда терпеть стало нельзя, меня отправили в зубную поликлинику, сначала в Бокситогорск, потом в Тихвин. Там ничего уже сделать не могли, требовалась операция. Пришлось-таки отцу бросить свой колхоз и свести меня в Ленинград, в больницу Эрисмана. В ней все еще лежали тяжелораненые с войны. Там и мне сделали операцию, две недели подлечили и выписали. Помню, как прошел по Невскому от Площади Восстания до Адмиралтейства и обратно. Никуда не сворачивал, чтобы не заблудиться. Удивлялся красивым и высоким домам. Некоторые были разрушены и еще не восстановлены, шел ведь сорок седьмой год. Тогда же впервые прочитал в начале Невского знаменитую сейчас табличку «Эта сторона улицы при артобстреле наиболее опасна». Зашел переночевать к тетушке Полине, в ее комнату на углу Невского и Маяковской, а оттуда на перекладных добрался домой.


Колхозы были маленькие, в каждой деревне – свой.

Наша деревня называлась Глина. Здесь глину и добывали, делали кирпич, а у реки были устроены ямы-глинники (говорили – «гнильники»). В деревне и всего-то тридцать дворов, но народ работящий, дружный. В тридцатые годы, перед войной, в нашем колхозе устроился даже небольшой садик для детей. Самая важная работа – сенокос. С высокой горы от колхозного двора открывалась пойма реки, заливные луга с исконными русскими травами – иван-чаем, ромашками, васильками. В погожий день вся деревня копошилась, как муравьи – косили, кучили, сушили сено, метали стога. Обед готовили там же, чтобы не тратить время на ходьбу домой. Варили кашу, кипятили чай на всех. Это место у реки так и прозвали – кашеварня. Зайдет было разговор, где завтра косить, а в ответ – у кашеварни. Куда пойдем крючки ставить – опять к кашеварне.

Перед войной было какое-то радостное, веселое время, жизнь налаживалась, даже в колхозе. Пьяниц не водилось, они единицами появились много позже, уже в пятидесятые годы. Трудились сообща, и праздновали вместе. Помню, как в окончание весеннего сева прямо на улице вдоль дороги наставили столов, еды, водки, и усадили всех колхозников до единого (а не колхозников и не было). Детей, правда, за столы не сажали, мы только смотрели. Трудовые споры, случалось, вспыхивали не только на собраниях, но и на таких вот застольях. Однажды, заспорив, бригадир Шабанов Степан хватил бутылкой по голове счетовода Петрова Мефодия. У того здоровье от удара не пошатнулось, но милиционер все же приехал, хотя и за сорок километров. Шабанова осудили на два года, и в колхоз он уже не вернулся.

И не мудрено. Ведь изматывала людей ежедневная, тяжелая колхозная работа. А затем вторая смена дома, где надо обиходить скот, обработать участок, накормить семью. И не платили в колхозе почти ничего, особенно деньгами. Этакая трудовая колония с проживанием на дому. Паспортов не давали, а кому удавалось получить, так искали, где лучше. Не возвращались ни отслужившие в армии, ни окончившие техникум, ни отбывшие наказание.

А люди и в колхозе жили, веселились в меру сил. Праздновали престольные праздники – Троицу, Ивановскую, Казанскую, Илью, Успенье, Покров. У каждой деревни был свой праздник. Ходили друг к другу в гости. Варили нехмельное пиво и брагу. Под пиво проращивали молодую рожь, сушили солод, варили в бочках – каждая семья в своей – за деревней у ручья. Занятно было посмотреть на костры, хлопоты стариков вокруг этих пивоварен. Сначала готовилось сладкое сусло, мы любили его пить. Потом туда добавляли хмель, давали побродить дня два, так и получалось деревенское пиво. А для браги добывали несколько кило сахара, пачку дрожжей, ставили дней на десять. Крепость была градусов пятнадцать, но иногда доходила и до тридцати. Водку покупать себе дороже, денег ведь не давали.

Однажды вечером, в Ильин день у нас в Глине собралось много молодежи из окрестных деревень – Заполья, Мозолёва, Мощенки, Рудной горки, Ярцева, Дорогощей. Мы ждали этого праздника как чуда, так хотелось посмотреть. Ведь не то что телевизора, даже и радио не было. А уж Ильин день – развлечение отменное. Веселились просто: ходили группами по деревне, пели песни под гармошку, плясали. И так до утра.

Частушек много озорных пели, не для детских ушей, но на это никто не обращал внимания. Сейчас, правда, по телевизору можно услышать и похлеще. Вот что гудели пьяные мужики под гармошку у нас в Глине:

Сударушка дружку

Дала проехать по брюшку

Молоду мальчишечку

Оскоромить шишечку.

«Оскоромить» – значит сделать запретное, съесть скоромное после окончания православного поста, т.е. после Пасхи.

Или:

Хорошо любить свинью



Тихую скотину

Люди спросят, что ты делашь

Дергаю щетину.

А еще так:

Я ходил и уговаривал

Колхозного быка

Огуляй мою корову

Не оставь без молока.

Или так:

Село солнышко за тучу

Выходи колхозник с-ать

Ты таку насе-ешь кучу

Что колхоза не видать.

А затем:

Обниматься – не работать

Голова не заболит

Не у каждого колхозника

С картошки х-р стоит.

Ели-то ведь одну картошку.

Вообще-то в те времена чувства стыда у людей имелось больше, чем те­перь, народ был совестливый. Хотя жила поговорка о том, что стыд не дым, глаза не ест. Так или иначе, но в клубе, к примеру, озорных частушек не пели. Зато на деревне было полное раздолье:

Тыну-тыну, портки скину

И на лавку положу

А чтоб кто-нибудь не стибрил

Я веревкой привяжу.

И так без конца.

Особенно любили частушки девушки лет по 20-25. Парни-одногодки служили в армии, а девчатам только и оставалось, как сочинять любовную поэзию о колхозной жизненной прозе. Например:

Бригадиру посулила

Председателю дала

Четыре года не работала

Ударницей была.

И еще:

Мы опять пошли гулять



Смотрите председатели

Нам не надо трудодней

Пошли к едреной матери.

Выходил плясать вернувшийся с фронта по ранению солдат, пел девушке-форсунье:

Ничего, что ты красива

И галоши на ногах

Я любить тебя не стану

И во рваных сапогах.

Калоши-галоши в то время бедное – шик!

Мать, Мария Степановна, была малограмотная, но пела «По военной дороге шел в борьбе и тревоге», «Катюшу». Рассуждала о политике и знала, что правительство – это «Совнарком». Выскакивало у нее такое выражение: «У тебя что, Совнарком-то совсем не варит?» (Совнарком, значит, башка). Поругивала и Сталина, но только дома, у печки, и чтобы посторонних никого не было. Отец был коммунистом, председателем колхоза, надо было подавать пример.

Страсть, как любили мы послушать деда Прохора и деда Всеволода (или «Сиволода» по-нашему). Добрее они были к ребятишкам, чем остальные, знали множество частушек и побасёнок. Про жадного человека говаривали: «Да он лучше с крыши на борону скочит» (чем что-то даст). Про крепкого, сытого мужика: «У него рожа, что пьяной бабе не обос-ать». Про работу: «Работой не прокормишся, был бы хлеб», «Работать надо, манна небесная не упадет», «От работы кони дохнут». Дед Прохор, с большой окладистой бородой, бывало сажал нас на телегу и брал с собой возить обмолоченный лен, ржаные снопы, сено.

Колхозное добро охранялось строго. Даже за небольшое воровство заводили уголовные дела. В нашем колхозе таких случаев не было, в деревне ведь все на виду, ничего не утаишь. А у соседей одна женщина, когда ребятишки голодали, забила колхозную корову. Угнали её в Сибирь на три года, дети остались одни. Впоследствии вернулась, прожила почти до девяноста лет. «Колхозное – не тронь», а из колхоза все увозили, считалось, что сдавали государству. Государство за это никаких копеек не давало. Наоборот, добавляло еще и большие налоги, не деньгами (не было денег), а продуктами, вроде оброка. С нашей коровы сдавали мы в год триста литров молока. Относили за километр на небольшой молокозавод, стоявший на речке Табашке. Говорят, делали там сливочное масло. С теленка, овцы, поросенка и кур сдавали мясо и яички. Даже на наши дикие яблоньки с кислыми яблоками полагался налог. Объяснялось просто: «Все для фронта, все для Победы», а позже: «Для восстановления разрушенного войной хозяйства». И ведь не протестовали, разве что роптали про себя, и все. Только при Хрущеве эти налоги отменили.

После Победы народ зажил веселее, хотя тяготы в колхозе не уменьшились. Так же и трудились вручную, до надрыва, забесплатно. Только к началу пятидесятых годов к колхозе появился трактор-колесник ЧТЗ, и это было громадное облегчение. Сейчас диву даешься, как совершенно бесправные люди безропотно исполняли приказы. Никто не спрашивал, чего ради. Не было ни газет, ни радио, да и были бы – немного оттуда узнаешь.

Много пришлось пережить, но сейчас, с высоты прожитых семидесяти лет думается, что в то время колхозный строй был благом для нашей маленькой деревни Глины, а может и для всего государства. Колхозы помогли выжить всем, а не отдельным людям, позволили избежать массового голода. Помощь фронту была просто неоценима. Да, из колхозов выгребали всё, но в военное время это было необходимо. Взамен государство бесплатно лечило и учило, воспитывало и охраняло. На каких бы весах взвесить все эти приходы-расходы!

В колхозе работали не только трудолюбивые, но и лентяи, пьяницы, неумехи – а таких ведь половина. Эти люди без принуждения и контроля немного могут сделать. За примером не надо далеко ходить: в двадцатые годы в наших краях в бывших барских усадьбах организовались две коммуны. Крестьяне из соседских деревень по желанию заселились в господские дома, получили землю, скот, инвентарь – работайте, хозяйничайте, только налог платите. И что же? А через три года обе коммуны развалились. Одни работали, другие пьянствовали. Начались распри, все имущество промотали и разбежались. А в колхозе – жесткая централизованная дисциплина, контроль государства. Плохо работаешь, запил – оставайся без хлеба, а то и во вредители угодишь. За годы революции и гражданской войны развалилась в российской деревне трудовая мораль, вот и пришлось ее восстанавливать с помощью колхозного строя.
Отец и мать были очень трудолюбивыми.

Нас с детства приучали к труду и нравственности. Летом в сенокос отец вставал в четыре часа утра и шел косить до восьми, затем занимался колхозными делами, а к полудню уже вместе со всеми убирал сено. И так тридцать лет подряд. Мы подрастали, лет с двенадцати ходили на покос вместе с ним, хотя и трудно бывало встать так рано. На свою коровенку давали самые плохие участки – опушки, лесные полянки, канавы. Косить разрешали только в конце лета, когда обеспечено колхозное стадо и выполнен план сдачи сена государству. Потом придумали такой порядок: из всего накошенного сена семье выделяли десять процентов. Выходит, надо было поставить пятнадцать-двадцать стогов сена по семьдесят-сто пудов, чтобы обеспечить свою корову. В общем, несладко было в колхозе, недаром вся молодежь постепенно правдами и неправдами из него разбежалась. Но жизнь летела, и мы, дети, не задумывались над ее тяготами.

По дому делали все, что скажет мать. Помогали, как могли. Посуда была не ахти какая, а начнем мыть, и ту всю перебьем. Трудно приходилось с ножом – один был в доме, и картошку чистить, и хлеб резать. А нам ведь хотелось и ветки построгать на улице, и свисток сделать. Запропастится нож куда-нибудь, тут труба дело. Попадало и от отца, и от матери. Полностью на нас были дрова – напилить и наносить на следующий день. Осенью таскали березовые клячи из кручи на себе. Зимой отец рубил их сам и возил из леса на лошади. Топили две печки – большую русскую и круглую. Носили воду метров за сто из колодца. Наносить надо было целую кадку, на дворе ведь кроме коровы еще и теленок, поросенок, овцы. Летом загоняли домой скот, косили и таскали траву корове, пололи в огороде. И все это вечером, поскольку уже с восьми лет мы со старшим братом ежедневно работали.

Школьники помогали в колхозе все лето, начиная с двадцатого мая. Велся учет, кто сколько заработал трудодней. Ученики с восьми до тринадцати лет, всего человек пятнадцать, в трудовой бригаде под руководством какой-нибудь бабы Дуни каждый день пололи картошку, вязали лён, собирали колоски. С тринадцати лет подростки косили и работали на лошадях наравне со взрослыми. Лошадей было мало, для тягла использовались и быки. Однажды мне велели подвозить сено к стогу на дровнях, на быке. И оказалось очень трудно одеть на него хомут. Бык-то большой, с рогами, а я маленький, лет десять-двенадцать. Кое-как завел быка в канаву, только так хомут и набросил, да не той стороной. Взрослые потом долго потешались. Никто не то что не помог, а и не показал, как надо. Такая была суровая жизнь – барахтайся сам, как хочешь.

Машин в колхозе имелось три – ручная веялка и конные молотилка с косилкой. Молотилка для обмолота зерна стояла на гумне, вал был вы­веден наружу и приделан к кругу. Вращался он двумя лошадьми. Мне то­же приходилось водить лошадь и бродить по этому кругу до одурения. Остатки домолачивали вручную. В риге сушили снопы, потом их на деревянном полу шваркали приузами (короткая палка, притороченная ремнем к длинной рукоятке). Пылища стояла невообразимая. Пот с женщин лил градом, молотили же только они, родимые, иногда подростки с 16 лет. Работа тяжёлая. Именно про молотьбу сложилась знаменитая присказка: «Тит, иди молотить – брюхо болит. Тит, иди кашу есть – где моя большая ложка».

Воду на скотный колхозный двор носили тоже женщины, на плечах, в темноте. А мы любили на сеновале это­го длинного скотного двора играть в прятки и баловаться в сене. Темно, спрячешься бывало так, что самому себя не найти. Забирались и на конюшню, но там строгий одноглазый конюх Николай Петрович гнал нас ма­том. Скоту возили сено с поймы реки. Вроде бы всего километр, да глубоко под горой. Дорога шла серпантином, лошади надрывались, скользили. Мы тоже помо­гали возить это сено, и у нас воз не раз опрокидывался.

В сенокос пароконной косилкой скашивали гладкие участки, а кручи и кочки обходили косой вручную. Косилкой в войну заведовал Валька Лебедев. Подросток 16-17 лет, золотые руки, не было ему цены. А ведь повзрослел, пристрастился к бутылке и в пьяном угаре свёл счёты с жизнью – повесился. Меланхолия получается, но так и было – половина ребят деревенских пропала из-за распространивший­ся к 70-м годам заразы-пьянки. Кто вместе с трактором утонул в реке, кого плитой придавило, кто просто спился. Ну а во время войны пьяниц не водилось.

Некоторые работы в колхозе мне особенно нравились. Например, ставить вешки когда сеют зерно. Сеяли вручную. Заправлял, обычно, какой-нибудь старичок. Висела у не­го на плече торба с зерном, он шел и разбрасывал зерно по коридору из зелёных веток. Их-то я и любил расставлять. В конце мая сеяли яровые, в конце августа – озимую рожь. Наломаешь, помню, зелёных веток ходишь по тёплой пашне босиком, выставляешь коридор 2-3 метра. Дед кидает зерно, не торопится, надо чтобы без проплешин взошли всходы. Уро­жаи были отменные, рожь стеной.

Любил я объезжать картошку в кол­хозе, особенно с тётушкой Дарьей. Сидишь, было, на лошади и правишь по борозде, а Дарья за плугом идёт. Тётушка весёлая, добрая, никогда не бранилась. Поработав, отдыхали на меже, ели землянику. А вот дома объезжать картошку с батей была пытка, в этот день норовил куда-нибудь смыться. Особенно тяжело разворачивалась лошадь на узкой меже перед изгородью. Отец ругается, что не доехали борозду, иногда дрыном оттянет и лошадь, и меня. Объезжали вечером, конь наработается за день в колхозе, да и отец тоже, а я отвечай.

Очень хорошая работа летом теребить лён. В июле он цветёт, поле переливается голубыми волнами, красота неописуемая. В начале августа начинали его теребить, или таскать, как у нас называлось. Вязали по 10 снопов и ставили го­ловками кверху, делали суслон, вроде домика. Таких домиков наставим уйму. И стимул имелся – кто сколько натаскает суслонов. Дней 10 лен просыхал, потом в жаркий день всем колхозом, и стар и млад, шли его колотить. Расстилали рядно, садились вокруг и барабанили деревянными колотушками снопы на доске. Обмолоченную массу провеивали, оставалось семя. Как-то отец с соседом на самодельном деревянном станке нажимкали из этого семени льня­ное масло. Картошку жарить на нём оказалось обалденно вкусно – да нам все было вкусно. Льняную тресту (снопы без головок) вывозили на по­косы, расстилали. Недели три лежала она на дождях, потом ее тре­пали. В большом сарае стояли деревянные станки-мялки. В них засовывали лён-тресту и жимкали ручкой, делали куделю, из которой и полотно ткали, и на порох, говорят, шла. Работали в пыли и в темноте, только женщины, всё вручную. Сейчас вот трепать, таскать, жимкать и колотить не надо, всё делает машина. А ведь поди ж ты – почти не возделывают исконный русский лен.

Летом 49-го года мне поручили и вовсе взрослую работу – пасти в ле­су телят. Пастухом работал вернувшийся с фронта хромой Миша Смирнов, а я при нем ходил в подпасках. Провели мы с ним три месяца с 20 мая до 1 сентября, пока в школе не закончились кани­кулы. Нога у Миши не сгибалась, но ходил он шустро, мы звали его «Миша-Ладыша». До чего же он был добрый, весёлый, всегда с улыбкой. Много он за лето мне порассказывал и про фронтовую жизнь, и про взрослую. Слов «инвалид» и «льготы» тогда не знали, не то что теперь. В колхозе все работали – без ноги, без ру­ки, без глаза. Каждому находилась посильное дело – косы направлять, хо­муты чинить – все нужно. Миша вот так и пас коров до пенсии.

Лес у нас дремучий, на десятки километров и жилья нет, леса да болота. Держались мы ближе к деревне, километрах в двух-трех, у полянок с травой. Телят и овец кусали слепни, бежали они в чашу, а мы искали. Бывало целый день мокли под дождём. Плащей не было и в помине. Я, конечно, босиком, но ноги не мёрзли и змеи ни разу не укусили. К вечеру измеряли ступнями свою тень от солнца, определяли время и гнали стадо домой. Часов не было (только дома настенные хо­дики с гирей – бате-председателю без них нельзя), но не помню, чтобы намного ошибались.

Поили телят и сами пили всегда в одном месте. Там из-под горы бьет не ручеёк-родничок, а мощный источник с прекрасной чистой ключевой водой. Наша Глина разделя­лась на две части – Жилая и Пустая. Сейчас от Жилой Глины уже ничего не осталось – одно большое поле с некошеной травой и под горой журчит этот родник. В Пустой Глине ещё сохранилось несколько домишек, правда ни одного коренного жителя уже нет. А мы, четверо братьев, полвека спустя начали в Троицу приезжать в родные места. Каждый год стараемся выбраться и «прильнуть к истокам». Получится, так обязательно поси­дим у этого родника, попьём водички. Из недр мчится такой же мощный неис­сякаемый поток. Сидишь и подумаешь, сколько же целебной воды здесь унес­лось за эти десятки лет, хватило бы для целого города, А её уже никто не берет, деревня исчезла. Однажды подумалось мне, что какую-то связь этот родник имеет со мной и теперь. Вот поток воды из него льётся в речку Воложбу, она впа­дает в Сясь, Сясь прямо в Ладожское озеро, из Ладоги вытекает Нева, из Невы идёт по водоводу в Пушкинский водопровод. Значит какие-то капли и мне иногда достаются. Такая вот философия.

Неужели у этого родника и жить больше никогда никто не будет?


В сорок первом мужики уходили на фронт.

23 июня 1941 г. в наш колхоз «Освобождение» позвонили из райцентра Неболочи: «Война. Завтра прибыть в военкомат – Иванов, Петров, Белов, Сидоров…». И пошли человек десять в июньскую жару за сорок километров, не было ни машины, ни подводы. Вернулись единицы – все израненные. Отец ушел 24 июня, воевал две недели под Ораниенбаумом и был ранен пулей навылет в кисть левой руки. Лечился пять месяцев в госпитале в Омске, а в начале сорок второго года прибыл домой. На раненой руке носил повязку и чехол. Со временем рука подразработалась, да война уже и закончилась. Наверное он сильно и не жалел, что мало повоевал. В деревне без мужиков быстро стал бригадиром, а затем председателем колхоза и проработал им много лет. В военные годы вступил в члены ВКП (б).

Нашим краям повезло, мы не попали под немецкую оккупацию. Немцев удалось остановить около Тихвина, в пятидесяти километрах от нас, но дыхание войны ощущалось явственно. В ноябре сорок первого года над нашей деревней на малой высоте пролетела большая группа самолетов с черными крестами. Наверняка, летали они не раз, но тогда хлестанули пулеметной очередью по крышам домов, потому ноябрьский пролет и врезался мне в память. Немцы разбрасывали с воздуха листовки, мы находили их за болотом, километрах в четырех от жилья, когда ходили за брусникой.

В декабре 41-го недели две в нашей деревне располагалась на отдых воинская часть. В нашем небольшом доме помещалось четырнадцать человек, спали вповалку на полу. Запомнилось, какими приветливыми и добрыми были солдаты. Посреди деревни во дворе дедушки Степана была устроена солдатская кухня. Морозы стояли лютые, но суп варился на улице, и до чего же вкусный запах поднимался от него! Лучше запаха тогда и не знали. Мы, ребятишки, постоянно толклись во дворе, и нас не прогоняли, а угощали хлебом и супом. Казалось, ничего нет вкуснее на свете.

Среди взрослых ходили разговоры, что постояльцы похаживали к незамужним женщинам. Сложилась даже такая частушка на этот счет:

Под юбкой ларёк

На юбке замок

Приходите лейтенанты

Отоваривать паёк.

И приходили, например, к нашей тёте Даше – молодой, здоровой, незамужней девушке двадцати двух лет. Смысл этой частушки я понял много позже. К замужним, да еще с ребятишками, солдаты не приставали. Помнили, видать, об оставленных дома семьях.

На второй год войны глухой осенью мы, ватага ребятишек, заметили у реки странного чужого человека. Окружили его и привели в правление колхоза. Тогда ведь везде нужно было проявлять бдительность (или подозрительность). Человек сидел притихший, бежать никуда не думал, а только просил есть. Приехал милиционер, увез его. Оказалось, это заключенный, сбежал из лагеря в поселке Бокситы.

Военные годы запомнились постоянным трудом и взрослых, кто не ушёл на фронт, и детей. Помнится, женщины и старики весной копали лопатами поле под картошку, пониже деревушки Пёхово. Склон, гектара два, сплошная глина. Колхозная работа – чудовищная, непосильная, бесплатно. Начислялись какие-то трудодни, осенью оплачивались зерном, да совсем мало. Выдадут мешка два за всё, и семья должна жить целый год. Копеек никаких не давали вовсе.

В войну деревня жила натуральным хозяйством. Спичек и соли не было, не говоря уж о чем другом. Чтобы прикурить, брали металлическую пластинку и били ею о кремень, высекали искры и поджигали кусок ваты. Зерно мололи и толкли на небольших мельницах в соседней деревне Заполье. Когда решили устроить свою мельницу на речке Табашке, то вручную и на глазок прокопали канал длиной метров двести, местами до трех метров глубиной. Да ошиблись глинские землекопы, вода не пошла. Прокопали еще раз пониже, чтоб пустить воду на лопасти. И ведь несколько лет работала наша мельница. Хотя молоть было особенно нечего, зерна всегда не хватало. Колхозу давался план сдачи хлеба, картошки, мяса, молока. Но уродится получше хлеб – дадут встречный план. Бывало, что и третий раз добавят – Родина требует. Выполняли безропотно, сами оставаясь ни с чем. Часто впроголодь, хотя смертного голода не было. Жили землей да огородом, картошкой да молоком, коровой да овечками. Это было почти в каждой семье. Нам вот только никак не везло с коровой. Была она боль­шая, упитанная как бык, а молока давала мало. Меняли раза два, всё равно попадалась такая же. Так что до масла и творогу дело не доходило, всё съедали мо­локом.
В школу я пошел в сорок третьем году.

К тому времени уже умел читать газеты. У нас была школа-семилетка, где давали начальное и совсем неплохое по тем временам образование. Учиться было легко и интересно. До пятого класса с нами занималась очень старательная, подвижник своего дела, бывшая гимназистка Екатерина Александровна Богданова. То, что я научился грамотно писать, считать, нормально себя вести – это все благодаря ей, первой учительнице. В школу ходили за три километра, никогда не опаздывали и не пропускали занятий – ни в дождь, ни в мороз и стужу. Бывало, по пути отмораживали нос, щеки, руки. Термометра в деревне не было. Чувствовали, что сильный мороз, а сколько там градусов – тридцать или сорок – никогда не знали. Однажды один наш деревенский паренек, Володя Иванов, в такой жуткий мороз не мог даже снять штаны по большой нужде. Все замерзло камнем, так и принес домой. Кстати, и помер Володя, царство ему небесное, тоже от мороза, лет через пятнадцать. Уже в шестидесятых годах ездили сдавать экзамены на курсы шоферов в Бокситогорск. После сдачи, естественно, крепко выпили и возвращались домой. Высадили Володю на остановке в деревне Пареево, где он жил с женой. Выйдя из машины, он сел на скамью, уснул, и утром его нашли уже замерзшим.

Со школой было строго, выполнялся «всеобуч», даже во время войны. Если кто-то переставал ходить в школу, родителей вызывали для беседы в сельсовет. Однажды мальчишка постарше, Колька Муромцев (он учился в четвертом классе, а я во втором), сговорил меня «забастовать», т.е. прогулять, а вернуться вместе со всеми. Стоял ноябрь, мы промерзли в пустом сарае часов пять, не было ни хлеба, ни спичек развести костер. И я навсегда решил, что в школе интереснее, лучше, чем «бастовать». В довершении всего сестра учительницы Наталья Александровна вечером того же дня в сельсовете спросила у отца, почему же сын не был в школе. В то время было большое происшествие, если кто-то не пришел на уроки, учительница даже с сестрой это обсуждала. Отец учинил мне допрос, и я больше уже никогда от школы не сачковал.

Из школы возвращались ватагой. По дороге баловались так, что едва приплетались домой. Уставали ужасно, в основном от голода. С половины восьмого утра до четырех часов дня ничего не ели. Лишь иногда мать давала с собой какой-нибудь кусок.

В школу ходили со всех окрестных деревень. Учились по старым учебникам, изданным до войны. В истории портреты Блюхера, Тухачевского, объявленных врагами народа, были зачирканы от руки. Писали перьевыми ручками с чернилами, которые всегда проливались. Писать было не на чем, зато кругом висели портреты Сталина. Учили про него много стихов и песен. Мне было никак не уразуметь как это:

Два сокола ясных

Сидели на дубу

Первый сокол Сталин

Второй сокол Ленин.

Как они, соколики, туда забрались? Или, нараспев:

Слушайте

Дети


Акына

Джамбула!

Непонятное словечко «акын» никак не укладывалось в детской голове, но в памяти сохранилось до сих пор.

В комсомол нас при­няли в седьмом классе. Приехала из райцентра инструктор райкома Любовь Степа­новна Иванова, местная активистка. Несколько десят­ков лет отработала она в Бокситогорском райкоме партии и обществе «Знание». Была прирождённым пропагандистом, в районе ее очень уважали. А в пионерах мы и не состояли, во всяком случае не было у нас ни галстуков, ни значков, ни горнов с барабанами. Зато были отличные учителя – математик Владимир Андреевич, историк Степан Тимофеевич, вернув­шийся с войны, его жена, ботаник и химик Татьяна Алексеевна, преподаватель русского и литературы Евгения Ио­сифовна. Физкультуру и немецкий язык преподавали нерегулярно, когда лишь появлялись учителя.

Про войну нам тоже рассказывали в школе. Помнится, с каким интересом слушали мы «Повесть о настоящем человеке», был один экземпляр на всех. Хорошо запомнился День Победы, мне уже исполнилось десять лет. Стояло теплое солнечное утро. Всей школой мы пошли в центральное село Мозолёво, куда со всех окрестных деревень спешили радостные люди. Соорудили небольшую трибуну, все заходили на нее и говорили взволнованные слова. Меня тоже учительница попросила выступить. Не помню, что говорил, но это было мое первое публичное выступление. Все радовались и плакали. Почти в каждой семье кто-то не вернулся с фронта, или пришел инвалидом.

Перед выпуском мы с молодой учительницей Анной Романовной сходили всем классом в поход в райцентр Неболочи, пешком за сорок километров. Устали до изне­можения, но вернулись страшно довольные. Хотя увидели несколько двухэтажных деревянных бараков и услышали работающий на одном из домов радиодинамик. А нам и это было в диковинку. На обратном пути остановилась какая-то машина и подвезла нас километров пятнадцать. Домой добрались уже затемно, едва притащили ноги.


Время летело, а мы быстро взрослели.

Ходили в кино в соседнее село Мозолёво. Кино ставили в клубе, устроенном в бывшей церкви. Крест с нее был снят, кинобудка устроена на колокольне. Конечно, киноаппарат и плёнки старые, часто рва­лись, кино прерывалось. Ничего этого мы не замечали, все было жутко интересно. Только кино и давало наглядное представление, что где-то ещё люди живут, и как живут. Кино привозили даже во время войны. Зимой в клубе очень холодно, печка одна, да и та плохо топилась. За­помнился мне день 25-летия Красной Армии 23 февраля 1943 года. Об этом в клубе был написан плакат на красном полотне. Мы, школьники, дава­ли небольшой спектакль – почему-то по Чехову – «Лошадиную фамилию». Холодина страшная, и на улице, и в самом клубе, но впечатлений масса. В зале битком сидели люди, все смеялись и аплодировали. А у «артистов» зуб на зуб не попадал от холода.

В послевоенные годы раза два снижались цены. Металличес­ким голосом объявлял об этом Левитан по радио, и в газете «Правда» публи­ковалось крупным шрифтом (одна газета в колхоз приходила). Народ радо­вался, но колхозников это не касалось, денег ведь всё равно не давали никаких. А вот учителя, работники сельсовета, медпункта, кто получал хотя бы небольшую зарплату наличными, чувствовали какое-то улучшение.

В июне 1950-го закончил я се­милетку на круглые пятёрки. Получил похвальную грамоту, с которой в техникум принимали без экзаменов. Средняя школа была только в Бокситогорске, другие средние школы и техникумы слишком да­леко, в Ленинграде. Оставалось одно педучилище в Тихвине. В нем давали небольшую стипендию и общежитие. Так что выбор оказался невелик, сделать его было нетрудно. В училище требовалось послать документы и три фотографии. Фото делали только в посёлке Бокситы, куда ходил рабочий поезд с рудника. Дома едва нашлись какие-то копейки на фотоуслуги, а на дорогу уже не хватило. Пришлось мне пешком по шпалам сходить за тридцать километров, туда и обратно шестьдесят, в жаркий день, без воды и питья. Вспоминаю этот случай и думаю, что ведь именно этим походом и закончилось мое детство.

Педучилище
С осени 1950 года стал я студентом.

Кое-как собрали для меня немудрёную одежонку, совсем немного деньжат и отправили в самостоятельную жизнь – в город Тихвин, в педучилище, за 50 км от родной деревни. Общежития располагались в бывших по­мещениях монастыря, первый этаж – полуподвальный. Естественно, печное отопление. Печка-стояк – одна на большую комнату. Дрова всегда почему-то осиновые, гнилые и сырые, никогда не горели, а шипели и сочились пеной. В комнатах всегда стояла прохлада, а зимой замерзала вода и в питьевом бачке, и в умывальниках, умыться было нечем. Канализации и водопровода тоже не было. А мы, студенты, почти все выросли в деревне и были привычны к лю­бым условиям. Быт нас вполне устраивал.

Учились, в основном, девочки, на весь курс в 80 человек только 4 маль­чика. Я сразу же подружился с Валей Крыловым, пареньком из деревни Ганьково бывшего Капшинского района. С ним мы проучились все 4 года, затем 3 года прослужили в армии, то есть провели бок о бок 7 лет. Только в 1957 году разошлись дороги. Я пошёл работать в школу и заочно учился в пединсти­туте, а он окончил очно ЛЭТИ и уехал в Свердловск на оборонный за­вод. Там и жил до своей кончины в начале 90-х годов.

Самая главная пробле­ма была, как прожить месяц на 140 дореформенных рублей. Растянуть их на тридцать дней оказалось непросто. 30 рублей платили за общежитие, остальное тратили на еду, какие-никакие канцелярские принадлежности и прочие необходимые мелочи. Из дому практически не помогали. Это и понятно, ведь денег в колхозах также, как и в вой­ну, не давали. Можно было бы привезти что-то из продуктов, например, картош­ки. Да где ее сваришь, кухни в общежитии нет. Девочки как-то приспособились, у них была плита на втором этаже. А ребята старались хотя бы пообедать в столовой, съесть суп или борщ пустой без мяса, да две оладьи с повид­лом. Утром, как правило, ничего не ели, даже чая не пили. Вечером иногда удавалось перехватить ку­сок хлеба с маргарином или с сахаром. И так все 4 года. Ни фруктов с овощами, ни мяса с молоком. И это в возрасте от 15 до 19 лет, когда организм быстро растёт. Конечно, такое питание сказывалось на здоровье, выглядели мы худенькими и бледненькими, не то что нынешние дети. Деньги кончались за нес­колько дней до стипендии. Стреляли пятёрочку друг у друга, занимали у учителей. А не получалось, так бывало и ходили голодными, даже хлеба не на что купить. Один паренёк, Вася Павлов, от систематического недое­дания заболел туберкулёзом и умер через год. Всем тех­никумом собирали ему деньги на пенициллин, который только появился и был очень дорогой, да было уже поздно. Постепенно привыкли мы к постоян­ному чувству голода. Отъедались дома, в каникулы.

В остальном в училище было неплохо. Учиться интересно – новые люди, новые знания. Образование давалось качественное, всестороннее. Этакий мини-институт. Предметы велись все, какие только можно, даже военное дело. Я любил все науки – и историю с геог­рафией, и математику с физикой. Два раза в году, зимой и летом, проходили экзамены. Причём надо было сдать без троек, а то и нашу мизерную стипендию не дадут. Поэтому учились старательно, особенно перед сессией.
О культурной работе преподаватели тоже не забывали.

Каждую субботу в зале училища проводился вечер отдыха. Учили нас бальным танцам: «пад-э-спань», «пад-э-катр» и другим. Тогда ещё не было танцев-скачек, буги-вуги, чарльстон появились позже. Ну а танго, вальс, фокстрот – это мы уже танцевали вовсю. Играл нам на аккорде­оне старый немец Каценеленбоген. Зычным голосом объявлял: «Бальный та­нец паде-патенер, дамы приглашают кавалеров!» А кавалеры стояли ма­ленькие, щупленькие. Только на старших курсах ребята, уже по 18-19 лет, были похожи на кавалеров. И все же, мальчишки на танцах всегда были нарасхват, их ведь единицы. Вальсы, танго исполнялись и на рояле. К тому же, имелся собственный духовой оркестр. Я играл на простейшем инструменте – альтушке. Ведущими инструментами были труба и баритон. Валя Крылов играл на трубе, Валя Богданов ­на баритоне. А мы – альтушки, бас, барабан, тарелки – подыгрывали. Выступали мы на все вечерах и праздниках, и не только в училище. Навык игры в духовом оркестре пригодился мне позже в армии, музыка неплохо скрашивала армейскую жизнь.

Важное значение придавалось пению, рисованию, физкультуре. Считалось, что учитель должен всё это уметь. В училище я узнал много песен, поднаучился петь, танцевать, играть в шахматы, в волейбол. Жили без родителей, но никто не ку­рил, карты не знали, а выпил я первый раз в 17 лет. Да и какая вы­пивка, если зачастую поесть не на что. А ведь надо было выделить ещё и на кино. Несколько раз за зиму приезжали артисты Ленинградской филармонии в клуб Лесохимзавода, что находился напротив нашего училища. Мы посещали каждый спектакль, это входило в культурную программу воспита­ния. Отвечала за нее Ирина Морозовская, преподаватель физики, очень энергичная, деятельная, весёлая учительница.

Запомнилась первая поездка домой на ноябрьские праздники в 1950-м году. Завернул мороз градусов 15, выпал снег. Нас, ко­нечно, отправили на демонстрацию, продержали до обеда. Все промёрзли в лёгкой одежонке. Не отпустили пораньше даже тех, кому ехать не близко. От Тихвина до Бокситогорска 30 км, автобус ещё не ходил, но бы­ла полуоткрытая бортовая машина со скамейками и платой в 10 рублей. Пока народ собирался, пока тряслись по булыжнику, прошло 2 часа. Под конец я закоченел так, что не мог вылезти из машины в Бокситогорске. Благо там меня встретили отец с матерью, вытащили из кузова и накормили борщом у родственников, которые жили в бараке при пожарной части. Отогрелся и никаких признаков простуды, сказывалась деревенская закалка. Её хватило года на два. Впоследствии, на такой кормёжке организм начал сда­вать – то зубы, то горло. Хорошо, что нечасто.

Свободного времени хватало – длинные вечера, выходные. Баловались, конечно, выдумывали всякие игры. Однако никакого озорства, хулиганства. Дисциплина поддерживалась строгая, в общежитии постоянно дежурили учителя. Осенью нас отправляли в близлежащие колхозы убирать картошку. Тут мы пекли ее в костре и до отвала наедались. Однажды отправили на бортовых машинах с ночлегом за 30 км. На ногах – растоптанные бо­тиночки, одни и на занятия, и на картошку. Оба дня шел дождь, мы поковырялись в грязи, промокли и заночевали в клубе. И все равно, сидели, помню, заполночь, шутили и смеялись, «и чушь прекрасную несли», – ведь было нам по 16-17 лет.
Партийная, комсомольская организация действовали активно.

Запомнился день смерти Сталина 5 марта 1953 года. Некоторые учителя просто рыдали, особенно парторг, учитель математики Варвара Викторовна. А историчка нам говорила на уроке: «Не будем сильно расстраиваться, ведь у Иосифа Виссарионо­вича есть такой верный помощник и продолжатель его дела – Лаврентий Павлович Берия!» Берию арестовали и расстреляли, а мы сдавали экзамены по этой истории, и учитель уже не могла объяснить такой парадокс. Да и откуда учителям было знать, что там делается в Политбюро, в ЦК.

Помню, изучали Краткий курс истории партии, зубрили съезды, Пленумы. И даже у нас возникал вопрос, а почему это с 1936 года, с последнего XVIII съезда ВКП(б), съездов больше не проводи­лось? Перед войной и после войны возникали сложнейшие задачи, а высший орган правящей партии не собирался. Взамен того газета «Правда» целые полосы отводила публиковавшейся дискуссии Сталина с ака­демиком Марром по поводу русского языка. Сталин по-русски и говорил-то с акцентом, но вел научную дискуссию с академиком. А страна на бо­ку, особенно сельское хозяйство. И все думали, что так и надо. Мы, подростки, вообще считали Сталина божеством. Когда наконец-то в 1952 году состоялся XIX съезд, слушали речь Сталина по радио. Длиной она была минуты три, на полторы книжных странички, уж не помню о чём. А ведь ловили каждое слово и потом изучали, как великую мудрость.

Той же весной поехал я на практику в Бокситогорск. Две не­дели отработал учителем 4-го класса средней школы. Очень мне, восемнадцатилетнему парню, понравилась эта роль. В классе сидело 40 человек, но я вла­дел их вниманием. Материал был не сложный и растолковать его детям оказалось не трудно. Учительница осталась довольна, что у неё получился небольшой отпуск в середине года. Я никогда был не замкнутым, вёл себя раскованно, поэтому кон­такт с ребятами получился. Некоторых из них встречал я в Бокситогорске и через многие годы.

Летом 1953 года (не помню, чтобы оно было «холодное») отправили меня ещё на одну практику в пионерский лагерь Пикалёвского цементного завода в Анисимовской семилетней школе. Чудесный получился месяц, интересная работа пионервожатым. Организовывали мы игры, построения, маршировки под барабан. Часто водили ребят купаться на ближайшее озеро. В лагере более 100 человек, но никаких происшествий не случилось, всё прошло инте­ресно, организованно и весело. За работу прислали мне небольшую зарплату. Это были первые мои деньги, заработанные учительским трудом.

Когда завершилась смена в пионерском лагере, узнал я дорогу и пошёл пешком за 25 км через леса и деревушки домой, в свою родную Глину. В круговую надо бы ехать в Пикалёво, затем в Бокситогорск и только оттуда домой – это два дня и деньги на дорогу. Путь мой лежал по лесной тропинке из Анисимова в Шомкино, там за озером надо было свернуть направо, да я махнул прямо и попал в Вачатино. Расспросив у деда, вернулся километра три, а дальше глухим лесом добрался до деревни Семёновское. Хлынул дождь, и тут скинул я ботинки, забросил их в чемоданишко за спиной и пошёл босиком по грязи. Никаких страхов и опасений, тепло, лето. С тропинки больше не сбивался, попал снача­ла в Семёновское (это уже наша тогдашняя Новгородская область), затем в Половное, Дмитрово, Рудную Горку и родную деревню.

С осени перешёл на последний 4-й курс. Стипендия стала побольше – 200 рублей, да и сам – повзрослей, посмышленей. Начались первые увлечения девушками, провожания. Тогда модно было ходить на танцы – осенью и летом на танцплощадки в городском пар­ке, зимой в клуб лесохимзавода. Танцы, в основном, под духовой оркестр. Много тогда оркестров имелось, при каждом клубе или предприятии. Играли вальсы «Дунайские волны» и «На сопках Манч­журии», фокстроты «Мишка», «Хороши весной в саду цветочки», «Ландыши»; танго «Руки, вы словно две большие птицы», «Татьяна» и другие. Слушали пластинки в исполне­нии Петра Лещенко.

В 1953-1954 годах в центре Тихвина открылся кинотеатр «Ком­сомолец». Располагался он в бывшем соборе, довольно вместительном, но народу всегда было битком. В начале 2000-х этот пятиглавый собор отреставрировали, выглядит он великолепно – настоящая русская соборная архитектура 18 века. Сейчас там проводятся церковные службы, а в те годы крутили только что появившиеся на экранах зарубежные фильмы: «Возраст любви», «Железная маска», «Приключения Тарзана». От такого кино мы просто млели. Перед началом фильма объявлялось, что он получен из Германии по репарациям.

В эти годы появилось и ещё одно прекрасное развлечение – любительский футбол. Стадион в Тихвине находился на самом берегу реки у Богородицкого Собора, тогда полуразрушенного. Сейчас он восстановлен и летом 2004 года туда возвращена из США икона Тихвинской Божьей матери. Об этом много говорили и писали. А полвека назад около храма гремели футбольные баталии тихвинской команды «Звезда» с приезжими клубами Волхова, Пикалёва и других городов. Мы не пропускали ни одного матча, перелезали через забор или обходили вброд по реке, эконо­мили «стипешку». По всему чувствовалось, что люди стали повеселее, зажили получше. Мрачные военные и послевоенные годы остались позади. А увлечение кино, танцпло­щадками, футболом в начале пятидесятых и вообще стало повальным.
Летом приезжал я на каникулы домой.

В колхозе работал немного, всё равно ничего не заработаешь. Да и был я уже как бы не колхозник, работать не обязан. Зато помогал родителям накосить на корову. Стожок бывало за неделю и поставлю, зимой отец привезёт. Косить уходил за 5 км к гладкому болоту на «картофники». Ранее там сажали картошку, а затем поля превратились в заброшенные сенокосы. Таких забро­шенных покосов кругом было несколько. Один был виден из деревни за рекой – хутор Плёсо. Стояло там 3 заброшенных дома. При Столыпине в на­чале 20 века некоторые крестьяне получили так называемые «отрубы», или заброшенные земли вдали от деревни. Таким отрубом и было Плесо. Чтобы превратить эти глинистые, поросшие кустарником по­ля в плодородные земли, требовался поистине адский труд. Но на отруба шли самые трудолюбивые сильные люди. И превратили они эти дикие пусты­ри в цветущий уголок, даже разбили сады. В тридцатые годы в колхоз эти три семьи не захотели. Объявили их кулаками и куда-то сослали, откуда никто не вернулся. Поля запустели, колхоз не мог с ними справиться. Постепенно исчезли и постройки. Выходит, за своё трудолюбие пострадали люди, чохом незаслужен­но объявленные на местах кулаками. Благополучная, сытая жизнь счита­лась проявлением кулачества и буржуйства, а мерилом революционности являлась бедность и нищета. Так считали в тридцатые годы на селе мест­ные и слишком ретивые революционеры.

В каникулы летом я не только работал, но и отдыхал. Вместе с ребятами и девчатами постарше, с 16 лет в прес­тольные праздники ходил в другие деревни на ночные гулянки. В Рудную горку 7 июля в Иванов день, в Мозолёво 22 июля в Казанскую, в Дрочилово 28 августа в Успенье, да и в у нас Глине 2 августа был свой праздник, Ильин день.

Расскажу об одной такой гулянке 16 июля 1952 года в селе Овинец, когда в 17-летнем возрасте я впервые напился. Ночью, как обычно, молодежь гуляла группами из конца в конец деревни, пела песни под гармошку. Затем прошлись мы с местной девушкой Шурой Ивановой, тоже учащейся нашего техникума. Поспал я несколько часов у родственников. Наутро дя­дюшка Иван Степанович стал угощать меня перебродившей брагой (вместо чая с пирогами). Мне лестно, что меня угощают как взрослого – и выпил я 5 стаканов. «Вышел я на улицу, глянул на село, девки гуляют, и мне весело», но весело было только несколько минут. Солнце, красота, как раз Шура подходит. А меня уже минут через 10 повело, всё закружи­лось. Отправил я Шуру домой, вышел за деревню, лёг на пригорок в ро­машки и отключился. Очнулся, когда уже солнце склонилось к вечеру. «Кругом помятая трава», – это метался в я бреду и выворачивало меня наизнанку. И так было противно, и душе, и телу. Вместо того, чтобы погулять с девушкой в прекрасный день, валялся я в пьяном угаре. Когда пошёл домой, меня ещё долго водило и мутило. Зато урок запомнился на всю жизнь. Позже на любых вечеринках, праздниках, застольях я уже старался не перепивать. Даже с той девушкой, Шурой, у нас прервались встречи, настолько мне было стыдно.

Педучилище я закончил летом 1954 года. Однако, как и все мальчишки готовился не в школу, а в армию. В военкомате устраиваться на работу не рекомендовали, а обещали в сентябре-октябре отправить на службу на три года. Призывников с образованием не хватало, не только с высшим, но и со средним. Техника в армии услож­нялась, и образованных ребят посылали в различные технические военные школы, потом уже в части. Короче, мы ещё только заканчивали училище, а нас уже Родина ждала. По народной поговорке: «Была бы шея, а хомут найдётся». Ну да с хомутом-то я был знаком не понаслышке. Уже писал, как надевал хомут на быка в детстве и надел другой стороной. Да не я один – недавно во время инаугурации президента Удмуртии на него в шутку, следуя поговорке, надевали хомут и тоже надели не так, как надо.

Пришел и мой черед исполнить долг и отправиться в Армию.




  1   2   3   4   5   6   7


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница