Анн Голон Анжелика. Война в кружевах Том VII



страница5/22
Дата02.05.2016
Размер4 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Впрочем, его словоохотливость мгновенно испарилась, стоило ему заметить Анжелику. Он смотрел на маркизу, разинув от удивления рот. Неужели именно ее всего несколько часов назад он завернул, как колбасу, и отвез добрым сестрам из монастыря Святого Августина в Бельвю?

— Да, это я, висельник! — прорычала злая Анжелика. — Сию же секунду убирайся с глаз долой, негодяй! Ты чуть не задушил жену своего хозяина!

— Го-го-го… го-госпожа маркиза, — заикался Ла Виолетт, у которого вдруг прорезался сильнейший крестьянский акцент, — я тут не виноват. Господин маркиз, он… он...

— Вон! Я тебе сказала!

И она выплеснула на слугу запас самых изощренных оскорблений, которые помнила еще с детства, проведенного в Пуату. Это оказалось чересчур для Ла Виолетта, который окончательно сник и почти дрожал, втянув голову в плечи. Он проскользнул мимо Анжелики и направился к двери, но на пороге столкнулся с маркизом.

— Что здесь происходит?

Анжелика умела держать удар.

— Добрый вечер, Филипп, — сказала она.

Маркиз смотрел на свою жену невидящим взглядом. Вдруг Анжелика заметила, что его лицо исказилось и в широко распахнутых глазах пробежала целая гамма чувств: от глубочайшего изумления до величайшего огорчения, затем появился страх, на смену которому пришло отчаяние.

Анжелика, не удержавшись, обернулась, потому что по его виду можно было подумать, что за ней появился сам дьявол. Но увидела лишь шаткую створку двери, на которой один из квартирмейстеров в голубом вывел мелом имя маркиза.

— Вот чем я вам обязан! — неожиданно взорвался Филипп и несколько раз стукнул кулаком по двери. — Из-за вас мне нанесено оскорбление… Неуважение, забвение короля… НЕМИЛОСТЬ!

— О чем вы говорите? — спросила Анжелика, испугавшись, что ее муж сошел с ума.

— Разве вы не видите, что написано на этой двери?

— Вижу… ваше имя.

— Да, мое имя! В самом деле, — горько усмехнулся дю Плесси, — мое имя. И все!

— Вы бы хотели, чтобы там было написано чье-то иное имя?

— Я хотел бы видеть то, что видел на протяжении долгих лет во всех резиденциях, где я останавливался, следуя за королем! То, что из-за вашей глупости, вашей наглости, вашего… слабоумия я сегодня не вижу. ДЛЯ… ДЛЯ!

— Для? Что вы хотите сказать?

— ДЛЯ господина маркиза дю Плесси-Бельера, — процедил Филипп сквозь зубы. От бешенства и горя он сделался мертвенно-бледен. — «ДЛЯ…» — это равносильно специальному приглашению Его Величества. Именно таким способом король выражает свою дружбу, свое расположение, как если бы он лично встречал вас на пороге этой комнаты.

Жест, которым маркиз обвел узенькую, заваленную вещами мансарду, вернул Анжелике ее чувство юмора:

— Мне кажется, что вы придаете слишком много внимания этому вашему «ДЛЯ», — заявила она, еле сдерживая смех. — Скорее всего, обыкновенная забывчивость одного из квартирмейстеров. Давайте рассуждать здраво, Филипп. Его Величество по-прежнему испытывает к вам глубокое уважение. Разве не вам оказана честь держать «подсвечник» во время вечерней королевской аудиенции, когда наш государь будет отходить ко сну?

— Отнюдь нет, — возразил дю Плесси, — и это лишнее доказательство недовольства короля. Этой чести меня лишили всего несколько минут тому назад!

Крики маркиза привлекли в коридор постояльцев соседних комнат.

— Ваша супруга права, маркиз, — вмешался герцог де Грамон, — вы напрасно огорчаетесь. Ведь Его Величество лично сообщил вам, что просит отказаться сегодня вечером от «подсвечника», потому что ОН желает удостоить этой чести герцога Бульонского, которому пришлось во время ужина уступить свои почетные обязанности монсеньору принцу.

— Но «ДЛЯ»? Почему здесь не написано «ДЛЯ»? — закричал Филипп, снова принимаясь отчаянно колотить по двери. — Из-за какой-то бабы я могу лишиться королевской милости!

— Разве это я виновата, что тут не написали вашего проклятого «ДЛЯ»? — в свою очередь вспылила Анжелика, в которой поднялась ответная волна злости.

— Вы прогневили короля тем, что игнорировали его приглашения и вывели Его Величество из себя своими несвоевременными появлениями…

Анжелика чуть не задохнулась от возмущения.

— И вы еще осмеливаетесь попрекать меня! Да ведь именно вы… Где мои кареты, где мои лошади? Я ничего не нашла…

— Достаточно, — холодно произнес Филипп.

Он занес руку. Анжелика почувствовала, как что-то взорвалось у нее в голове, пламя свечей на секунду померкло. Она поднесла руку к щеке.

— Ну-ну! Маркиз, — вновь вступился герцог де Грамон, — не будьте таким жестоким.

Анжелика никогда не подвергалась подобному унижению. Пощечина! На глазах у слуг и придворных, пощечина, полученная во время отвратительной, непристойной семейной сцены.

Краска стыда залила ее лицо, в голове вертелась лишь одна мысль: исчезнуть, оставить Версаль — да что там Версаль, покинуть Париж! Анжелика позвала Жавотту и Флипо. Слуги вышли из комнаты как прибитые. Флипо нес сундучок со всякими мелочами хозяйки, Жавотта держала плащ.

— Правильно, — сказал Филипп, — идите и ложитесь спать, где хотите и с кем хотите.

— Маркиз! Маркиз! Не будьте таким грубым, — еще раз вмешался герцог де Грамон.

— Монсеньор, «всяк хозяин в своем доме», — возразил вспыльчивый маркиз, захлопывая дверь перед носом придворных.

Анжелика пошла сквозь разношерстную толпу под фальшивые вздохи сожаления и иронические улыбки. Внезапно ее остановила чья-то рука, высунувшаяся из-за двери соседней комнаты.

— Мадам, — сказал маркиз де Лавальер, — в Версале не сыскать дамы, которая бы не мечтала получить от супруга разрешение, данное вам. Поэтому ловите грубияна на слове и воспользуйтесь моим гостеприимством.

Анжелика резко отстранилась.

— Прошу вас, месье…

Маркиза дю Плесси хотела скрыться, и как можно скорее. Спускаясь по просторным мраморным лестницам, она вытирала слезы досады, выступавшие на глазах.

«Он просто мелочный дурак, который строит из себя вельможу… Дурак! Дурак!»

Но Филипп был опасным дураком, и она собственноручно выковала те цепи, что связали ее с ним, сама предоставила ему грозное право супруга распоряжаться своей женой. Ожесточенный, он жаждал отомстить и не ведал жалости. Анжелика чувствовала, с какой скрытой настойчивостью и с каким наслаждением муж стремится подчинить ее, унизить. Она видела только одну брешь в его доспехах: удивительное чувство, которое Филипп испытывал к королю: не страх и не любовь, но чувство исключительной верности, непоколебимой преданности. Только на этом чувстве и остается сыграть. Нужно превратить короля в союзника, получить от него должность, которая заставит Филиппа смириться с тем, что у нее при дворе есть обязанности. Поставить Филиппа перед выбором: либо вызвать недовольство короля, либо перестать мучить жену. Но найдет ли она свое счастье? То счастье, о котором, несмотря ни на что, она робко грезила в тишине Ньельского леса, когда над белыми башенками ренессансного замка поднималась полная луна… Грезила в их первую брачную ночь… Горькое разочарование! Горькие воспоминания! Она обречена на неудачи.

Анжелика начала даже сомневаться в своей привлекательности и красоте. Когда женщина не чувствует себя любимой, она сама себе не мила. Найдутся ли у нее силы, чтобы продолжить бой, в который она ввязалась? Бывшая Маркиза Ангелов отлично знала собственные слабости и недостатки. Она могла полюбить, но могла и причинить боль. Ослепленная жаждой успеха, одержимая неистовым желанием победить свалившиеся на нее несчастья, она вынудила Филиппа уступить. Она не оставила ему выбора: ему пришлось жениться, чтобы не втоптать в грязь собственное имя и имя отца, вызвав гнев короля. Он предпочел сочетаться с ней браком, но не простил. Анжелика совершила ошибку, когда осквернила источник, из которого они оба могли утолить жажду, и теперь ее протянутая рука вызывала у Филиппа ужас.

Анжелика в унынии смотрела на свои белые руки.

— Какое пятно вы не можете смыть, о очаровательная леди Макбет? — раздался у нее над ухом голос графа де Лозена.

Пегилен склонился к ее ладоням.

— Где кровь ваших преступлений?.. Какие у вас ледяные ручки, красавица моя! Что вы делаете здесь на лестнице, на сквозняке?

— Сама не знаю.

— Вы чувствуете себя одинокой? С такими восхитительными глазами? Это непростительно. Пойдемте ко мне.

Их окружила стайка дам, среди которых находилась и мадам де Монтеспан.

— Мессир де Лозен, мы вас искали. Сжальтесь над нами.

— О, в мое сердце легко заронить зерна жалости. Чем могу быть полезен вам, милые дамы?

— Устройте нас на ночлег. Говорят, король позволил вам построить где-то неподалеку особняк. Для нас не нашлось места во дворце, мы не имеем права даже на каморку в прихожей королевы.

— Но разве вы не фрейлина королевы, как мадам де Рур и мадам д’Артини?

— Так оно и есть, но наши комнаты заняли художники, которые будут расписывать плафоны17 изображениями Юпитера и Меркурия. Так что нас выгнали вон боги…

— Ну что же, не стоит огорчаться. Я провожу вас в мой особняк.

Они вышли на улицу. Туман становился все плотнее, принося с собой запахи близкого леса.

Лозен позвал лакея с фонарем и повел дам к подножию холма.

— Мы пришли, — граф остановился перед грудой белых камней.

— Пришли? Вы шутите?

— Это мой особняк. Вы правы, король приказал мне его построить, но пока заложен лишь первый камень.

— Вы скверный шутник! — прошипела взбешенная Атенаис де Монтеспан. — Заставили нас промерзнуть до самых костей, пробираясь через строительный мусор…

— Осторожнее, не упадите в яму, — любезно предупредил Пегилен, — здесь перекопали груды земли.

Мадам де Монтеспан повернула назад, ко дворцу. Она то и дело спотыкалась и в конечном счете вывихнула себе лодыжку. Атенаис вновь разразилась проклятиями и осыпала ими графа всю оставшуюся дорогу, используя при этом эпитеты, смутившие даже солдат караульной службы.

Пегилен весело хохотал до тех пор, пока не услышал оклик маркиза де Лавальера, который мимоходом крикнул, что Пегилен опаздывает к «подаче сорочки». Король уже удалился в свои покои, и все дворяне обязаны присутствовать на «вечерней аудиенции», во время которой первый камердинер государя передает ночную сорочку главному камергеру, который лично наденет ее на Его Величество. Граф де Лозен спешно покинул «своих» дам, напоследок сообщив, что он все же готов оказать им гостеприимство и предлагает пройти в его комнату, расположенную «где-то там наверху».

И четыре молодые женщины, за которыми следовала Жавотта, вернулись под крышу дворца, где, по выражению мадам де Монтеспан было тесно настолько, что «стены трещали».

Немного проплутав, они нашли почетную надпись на маленькой низкой двери:

«ДЛЯ графа Пегилена де Лозена».

— Счастливчик Пегилен! — вздохнула мадам де Монтеспан. — Он валяет дурака, а король по-прежнему благоволит к нему. И все при таком ничтожном росте и такой посредственной мордашке.

— Он компенсирует оба дефекта двумя замечательными качествами, — вступила в разговор мадам де Рур. — Во-первых, острый ум, а во-вторых — не знаю, как он этого добивается, но дама, проведшая с ним ночь, уже никогда сама не променяет графа ни на кого другого.

Того же мнения, безусловно, придерживалась и юная госпожа де Рокелор, которую дамы застали в комнате Пегилена в весьма откровенном виде: служанка только что надела на хозяйку рубашку из линона, расшитую тончайшими кружевами. Рубашка явно предназначалась для того, чтобы не скрывать, но подчеркивать все прелести красавицы. После минутного замешательства мадам де Рокелор взяла себя в руки и любезно объявила, что если мессир де Лозен предложил своим подругам укрыться у него в комнате, то она не вправе отказывать им в гостеприимстве. В столь исключительных обстоятельствах, как ночлег в Версале, следует помогать друг другу.

Мадам де Рур была в восторге, получив неопровержимое доказательство своей давнишней догадки, что мадам де Рокелор — любовница Пегилена.

Комната была небольшая, со слуховым окном, выходившим в лес. Ее почти полностью занимала постель с пологом, которую как раз стелили слуги. Когда в комнатку вошли дамы, там стало негде повернуться. К счастью, при всей убогости помещения, здесь было тепло, и в маленьком камине весело трещал огонь.

— Ну что же, — сказала мадам де Монтеспан, снимая грязные ботинки, — давайте немного отдохнем от этого проклятого Пегилена.

Она скинула также свои промокшие чулки, и остальные последовали ее примеру. Все четверо, несмотря на огромные юбки, уселись прямо на пол, протянув свои красивые ножки к огню.

— Может, нам полакомиться жареными сухариками? — предложила Атенаис.

Они тут же отправили на кухню служанку, которая вернулась в сопровождении поваренка в белом колпаке. В одной руке он нес корзину с тестом, а в другой держал длинную вилку с двумя зубцами. Вместе со своей утварью он устроился у очага. Мадам д’Артини достала из поясной сумки маленький плюшевый коврик и колоду карт, которую она принялась быстро тасовать.

— Вы будете играть? — спросила она госпожу де Рур.

— С удовольствием.

— И вы, Атенаис?

— У меня не осталось ни единого су. Вчера у мадам де Креки я проигралась в пух и прах.

Анжелика тоже отказалась от игры. Она хотела поболтать с мадам де Монтеспан. Мадам д’Артини настаивала: чтобы составить партию, нужны четверо игроков. За неимением лучшего в игру приняли одного из слуг и поваренка.

— Я совсем не умею играть в карты, прекрасные госпожи, — застенчиво сказал мальчишка.

— Тогда давайте сыграем в кости, — предложила графиня, беря стаканчик с костями.

— А у меня, госпожа графиня, нет денег, чтобы их проигрывать, — сообщил хитрый слуга.

Мадам д’Артини бросила обоим слугам кошель, извлеченный из недр ее бездонной поясной сумки.

— Вот вам для начала. И не растягивайте рот до ушей. Я отыграю у вас все эти деньги за несколько бросков.

Игроки начали бросать кости. Поваренок держал в одной руке игральный стаканчик, а в другой вилку с сухариком.

Граф де Лозен вернулся с одним из своих приятелей, который стал играть вместо слуги. Лозен и госпожа де Рокелор отправились в постель. Как только они задернули полог, о них больше никто не вспоминал.

Анжелика брала кончиками пальцев обжигающие сухарики и меланхолично грызла их, думая о Филиппе. Как его укротить, как победить или, по крайней мере, как ускользнуть от его преследований, не позволить сломать с таким трудом восстановленную судьбу?

Она вспоминала советы вора-философа, Деревянного Зада, когда, сидя в своем логове на деревянном поддоне, безногий бандит поучал ее: «Не позволяй Весельчаку подчинить себя, или ты умрешь… Ты умрешь иной смертью, худшей, чем настоящая смерть, ты потеряешь себя».

Но разве можно сравнивать грубого Весельчака с изысканным маркизом? Неожиданно Анжелика спросила себя: кто из них опаснее? Может случиться, что однажды глупые выходки супруга, вроде похищения лошадей и карет, станут более изощренными и страшными. Филипп знал самые ее уязвимые места: сыновья и свобода. А если ему придет в голову жестокая фантазия мучить Флоримона и Кантора, как уже один раз он это делал? Как защитить детей? К счастью, сейчас оба мальчика находились в Монтелу, под надежным кровом, и с наслаждением носились по окрестностям Пуату с маленькими деревенскими сорванцами. Покуда их судьба не должна беспокоить Анжелику. Она сказала себе, что глупо мучиться из-за воображаемых ужасов, ведь сегодня — ее первая ночь при дворе в Версале.

Огонь становился все жарче. Анжелика попросила Жавотту подать дорожный несессер и достала два каминных экрана из изящно декорированного пергамента. Один из них маркиза предложила прекрасной мадам де Монтеспан, которая восхищенно разглядывала отделанный золотом сундучок из красной кожи с подкладкой из белого дамаста. Внутри него обнаружилось множество отделений, в которых лежали маленький подсвечник из слоновой кости, мешочек из черного атласа с десятью восковыми свечами, подушечка для булавок, два маленьких круглых зеркала и одно побольше — овальное, в оправе, с инкрустацией из жемчуга, два кружевных чепца и ночная сорочка из тончайшего полотна, а также золотой футляр с тремя гребнями и футляр для щеток.

Щетки, инкрустированные белым и красным перламутром и украшенные золотыми арабесками, были подлинными шедеврами.

— Я заказала себе щетки из панциря черепах, которых ловят в теплых морях, — объясняла Анжелика, — а не из коровьих или, того хуже, ослиных копыт.

— Сразу видно, — с завистью вздохнула маркиза де Монтеспан. — Ах! Все бы отдала, лишь бы стать обладательницей таких же прелестных вещиц! Но что говорить, я и так чуть не заложила свои драгоценности, чтобы выплатить последний карточный долг. Хорошо еще, что я этого не сделала. Как бы я тогда появилась сегодня в Версале? Месье де Ватадур, которому я должна тысячу пистолей, подождет. Он порядочный человек.

— Но вы же получили место фрейлины королевы! Разве эта должность не приносит доход?

— Пф-ф! Не доход, а слезы! Я вдвое больше трачу на туалеты. Только представьте, две тысячи ливров ушли на костюм, в котором я танцевала в балете «Орфей»18 — это сочинение месье Люлли. Его недавно ставили в Сен-Жермен. Ах! Это было восхитительное зрелище. Но особенно удачным получился мой маскарадный костюм. Впрочем, балетный не хуже. Я представляю нимфу, у моего платья необыкновенная отделка, которая изображает водные растения. Король, разумеется, представлял Орфея. Мы с ним открывали балет. Бенсерад отметил это в своей хронике. А еще о нас написал поэт Лоре.

— Сейчас много говорят о внимании, которое уделяет вам король, — заметила Анжелика.

Чувства, которые мадам де Монтеспан внушала Анжелике, трудно было назвать искренне теплыми. Маркиза дю Плесси немного завидовала подруге, хотя в привлекательности обеих обнаруживались сходные черты: они принадлежали к древним благородным семьям Пуату, у обеих был веселый нрав, гордая походка, плавная речь. Но рядом с Атенаис Анжелика, обычно непосредственная в общении, смущалась, говорила себе, что «стоит на одну ступеньку ниже», и предпочитала молчать. Мадам дю Плесси отдавала дань искусному красноречию мадам де Монтеспан: самые нелепые мысли она преподносила столь безупречно, таким прелестным языком, что все попадали под ее обаяние. Красноречие урожденной Мортемар, не лишенное известной простоты и при этом отличавшееся безусловным изяществом, неизменно вызывало восхищение, хотя Атенаис порой высказывала самые циничные мысли. Это был особый семейный дар, который называли «остроумием Мортемаров».

Обе сестры мадам де Монтеспан, мадам де Тианж и Мари-Мадлен, очаровательная аббатиса Фонтевро19, и ее брат, герцог де Вивонн, искусно владели этим языком. Многие опасались Мортемаров, однако не переставали восторгаться их речами.

Семья Мортемар де Рошешуар принадлежала к высшей знати. Анжелика де Сансе, чей род, как полагалось, был внесен в гербовник провинции, не могла не восхищаться историей одного из самых знатных домов Пуату. Некогда король Эдуард Английский отдал в жены сеньору Мортемару свою дочь. Крестным отцом и крестной матерью нынешнего герцога де Вивонна были король и королева-мать.

В голубых глазах мадам де Монтеспан сверкала фамильная гордость. Глядя в них, нельзя было не вспомнить несколько безумный девиз рода Мортемаров:


С тех пор как зародился океан,

Ведет свой род семья Рошешуар.
Но это не помешало Атенаис явиться в Париж практически без денег, с одной лишь старой каретой. История ее брака стала историей бесконечных денежных затруднений. Молодая женщина, отличавшаяся небывалой гордостью и более чувствительная, чем кто-либо мог предполагать, очень страдала от вечной нехватки средств и порой даже плакала.

Анжелика, как никто другой, знала, сколь унизительны трудности, с которыми сталкивается знаменитая мадам де Монтеспан, потому что не раз успокаивала вспыльчивых кредиторов, ссужая необходимую сумму, которую не надеялась вернуть, как не надеялась и услышать слова благодарности. Но это не мешало Анжелике испытывать несомненное удовольствие, превращая Монтеспанов в своих должников. Она порой размышляла об их странной дружбе, отлично понимая, что в сущности Атенаис весьма неприятная особа и что из элементарной предосторожности имеет смысл держаться подальше от этой землячки. Но жизненная сила Атенаис притягивала Анжелику. Странное чутье всегда влекло ее к людям, «обреченным» на успех. А мадам де Монтеспан относилась именно к таким персонам. Ее амбиции были столь же необъятны, как море, раньше которого появилась их семья, так что безопаснее держаться на ее стороне и позволить волнам нести себя, чем противостоять мощнейшему встречному течению.

Со своей стороны Атенаис находила удобным во всех отношениях иметь щедрую подругу с солидным состоянием, основанным на удачной коммерции, подругу, которую можно принимать без малейшего ущерба для себя. Несмотря на красоту, Анжелика не могла затмить Атенаис.

Услышав намек на милость короля, мадам де Монтеспан несколько расслабилась, и ее лицо, на котором в тот вечер лежала печать серьезной заботы, вновь стало умиротворенным.

— Королеве скоро рожать, а мадемуазель де Лавальер недавно забеременела. Сейчас самый удачный момент, чтобы привлечь внимание короля, — сказала Атенаис, сверкая улыбкой, в которой, как обычно, чувствовалась затаенная злоба. — Ах! Анжелика, вы заставляете меня говорить и, более того, думать о таких вещах! Я умру со стыда и горя, если король пожелает сделать меня своей любовницей; я не осмелюсь предстать перед королевой, ведь она такая добрая женщина.

Но Анжелика не дала себя обмануть. Она не верила этим преисполненным добродетели протестам. Некоторые черты характера Атенаис удивляли Анжелику, которая каждый раз не могла разобраться, что это — лицемерная ложь или искреннее чувство. Следует заметить, что легкомысленной Монтеспан была свойственна крайняя набожность. Фрейлина не пропускала ни единой мессы, ни единого богослужения, и королева без устали повторяла, что наконец-то счастлива появлению единомышленницы.

— А помните, — смеясь, воскликнула Анжелика, — как мы вместе с Франсуазой Скаррон ходили к прорицательнице Монвуазен? Кажется, вы уже тогда хотели узнать, сумеете ли влюбить в себя короля…

— Легкомысленные забавы! — маркиза махнула рукой, будто снисходительно насмехаясь над собственными капризами. — Тогда я еще не попала в свиту Ее Величества и искала любой способ зацепиться при дворе. Лавуазен наговорила нам столько глупостей…

— Что нас всех полюбит король!

— Даже Франсуазу!

— Да еще как! У меня отличная память: судьба Франсуазы должна стать самой блистательной. Король женится на ней!

Молодые женщины дружно расхохотались.

— Франсуаза Скаррон!.. Королева Франции!

Игроки тоже от души веселились. Кости гремели в стаканчике, звенели экю, которые выигравшие опускали в свои кошельки. Поваренок так увлекся, что сжег сухарики.

Анжелика подложила в камин полено.

— Я видела Франсуазу сегодня вечером. Она уезжала из Версаля после целого дня бесплодных ожиданий. Ей так и не удалось вручить очередное прошение королю. Бедняжка Франсуаза!

— Она совсем не знает меры, везде ходит со своими прошениями. Во вторник она была в Сен-Жермене. Король повернулся к ней спиной, я услышала, как он сказал герцогу Сент-Эньяну: «О мадам Скаррон просто невозможно забыть; когда она прекратит меня преследовать?»

— Как хорошо, что его слова не долетели до ушей несчастной просительницы!

— Пустяки! Даже если до ее ушей долетит самая отвратительная реплика, это не помешает ей ходить и просить. Я отлично знаю Франсуазу, ничто не сломит ее настойчивости. Вот уже два года, как она тщетно обивает пороги королевских дворцов. И знаете, к чему это привело? К тому, что она стала появляться все чаще и чаще. Ее скоро начнут путать с персонажами гобеленов, украшающих Сен-Жермен, Версаль или Фонтенбло.

— Еще один способ добиться, чтобы тебя заметили. У Франсуазы красивые глаза, превосходный цвет лица, самые очаровательные в мире манеры и осанка.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница