Андрей остерман



страница1/6
Дата09.11.2016
Размер1.37 Mb.
  1   2   3   4   5   6
АНДРЕЙ ОСТЕРМАН

СУДЬБА



Часть I

Повесть в стихах.

ЮГО-КАМСКИЙ

2011 г.




Остерман Андреи Егорович

Родился 31 января 1926 года в Житомирской области, на Украине. В школу пошёл в 1935 году в Омской области, Сибирь. С третьего класса 1937 год по 1941 год продолжал учёбу в Запорожской области, на Украине. В 1941 году вместе с матерью и братьями Василием и Егором были высланы в Казахстан, Актюбинскую область. В 1942 году вместе с матерью и отцом были отправлены в трудовую армию. В 1943 году забрали к себе младших братьев, остававшихся в Актюбинской области. Вначале 1944 года были переведены в Молотовскую-Пермскую область, для работы в «Юго-Камском» мехлесопункте лесорубами. В 1950 году перешёл на работу, непосредственно, в «Юго-Камский» машзавод и, одновременно, поступил учиться в вечернюю школу. В 1954 году получил аттестат зрелости. В 1964 году окончил Пермский политехнический институт заочно. Женился в 1948 году. Жена, Анна Яковлевна. Воспитали трёх сыновей. Работал: лесорубом, коновозчиком, грузчиком, в то время вся работа проводилась вручную. На заводе работал плотником, пилорамщиком на лесопилке, токарем, мастером, старшим мастером, старшим диспетчером, начальником смены. Два года работал заместителем директора техникума. Потом заместителем начальника цеха. С 1970 года, до выхода на пенсию – 18 лет работал начальником отдела механизации завода.


Вступление

Нас прозой писать ещё в школе учили.

Стихами ж писать нас никто не учил.

Впервые случайно стихи получились,

В «тяжёлом» раздумье я их сочинил.

Виною тому, пенсионный мой возраст,

Я полон был сил и ещё мог творить,

Но пенсию дали, какая ж тут проза.

Осталось мне удочкой рыбу ловить.

О том написал, как мне душу терзает,

Разлука с любимой работой моей,

Как дома жена пирогами встречает;

Куда с неуёмной тоскою моей?

И вот я решил, что нашёл в себе жилку, Проснулся годами нетронутый дар;

Хоть я не поэт, но стихами с копилки,

В душе потушу своей огненный жар.


И я окрылённый в газету подался

Стихи для печати в редакцию сдал,

Но только в печати мой стих оказался,

Как друг мой – поэт в пух и в прах раздолбал.

Мой друг говорит, что поэзии мало,

Что прозу в стихах, не стихи писать стал я.

Пусть прав он бросать я уж не поспешу,

не прозой – поэму, в стихах, я пишу.

Ведь я не сказал, что на крыльях Пегаса,

В поэзию лёгким я взмахом лечу,

не слышал, я лиру свою, и напрасно:

мне жаль, что не с детства стихи я пишу.


Я и не Икар, что на крыльях Дедала,

К светилу я близко уж не подлечу:

Пусть светит себе, коль ему богом дано,

Гореть, же в лучах его, я не хочу.

Поэму хочу я начать свою с предков.

Здесь главным героем мой будет отец.

Всё что напишу я, то правдою было,

Уж это я помню, рассказы отца.

Здесь вымысла мало, что было, то было.

Былое любил вспоминать без конца.

Когда вечерами без радио, света,

Мы, будто бы, с прошлого ждали ответа.

Мы жгли фитилёк на подсолнечном масле,

Надежды на лучшее чтоб не угасли.




ГЛАВА I
ОСТЕРМАНЫ, годы 1870 – 1914.

СТИХ I
Отец мой у польской границы родился.

Тогда уж не польской была та земля.

И где-то, под Ровно тот край находился,

Где, точно, то место, не ведаю я.

Волынью тот край благодатный прозвали,

С холмов открываются дальние дали.

Там жаворонок свою песню поёт,

В высокой траве своё гнёздышко вьёт.

Там реченька змейкой вилась меж брегами,

Чешуйчатой рябью на солнце искрясь;

Плотина высоко, широко плечами,

Как, «Бова – силач», в брега уперлась.

Там пруд отразился широким зеркалом,

По жёлобу шумно водица стекала.

Мне ту благодать видеть не довелось,

Бывать в том краю никогда не пришлось.
СТИХ II
Ту речку, Горынья, в народе прозвали,

На север она через Ровно течёт;

В верховьях не так «широка», и спокойно,

Она свои воды аж в Припять несёт.

Престижно всегда, возле речки селиться,

И взрослым, и детям, есть где порезвиться;

как движитель, крутит она жернова,

Водою поит заливные луга.

Там мельница тихо урчала, гудела,

Мурлыкала, как фантастический кот,

Крестьяне там спорили, громко шумели:

Кому молоть раньше, чей раньше черёд?

Всем переработать зерно своё, надо,

И мельница богом на благо им дана,

Поэтому, как уберут урожай,

Суши, и на мельницу, знай не зевай.

СТИХ III
Ту мельницу, прадед ещё мой, в день хмурый,

У пана за плату в аренду снимал;

С мешка, за помол, брал он меру натурой,

Тем самим, свой ларь до краёв наполнял.

У мельника дом и семья, и хозяйство,

А в доме, жена полновластной хозяйкой;

Пока он на мельнице мелет зерно,

Обед на столе поджидает его.

С германии он на волынскую землю,

Как многие немцы, надолго пришёл;

Он вместе с родными, привёз свою семью;

Согласие, мир и покой здесь нашёл.

Два сына у мельника: Готлиб и Михель,

А Готлиб в работники тоже уж вышёл;

На мельнице ловко отцу помогал,

Почти настоящим он мельником стал.


СТИХ IV
А время текло в том краю благодатном,

В саду абрикосы и вишни цветут;

Из Африки, путь свой, проделав обратный,

К гнезду аист с самкою хворост несут.

В пруду, камышами заросшие мели,

Там утки гнездились, лягушки жирели;

Там карп нерестился весной на мелях;

И солнце ласкало икринки в лучах.

Тут дети росли, тут и Готлиб резвился;

Подростком ещё, мальчик мельником стал;

С профессией мельника он подружился,

И лучшей уж доли нигде не искал.

Но лёгкие мельника пылью забиты,

И он задыхается, словно подбитый;

И все, кто всю жизнь, проработают тут,

До старости счастливой не доживут.


СТИХ V
Так прадед мой с жизнью не старый расстался,

Конечно, прабабушка дольше жила;

И старшим на мельнице Готлиб остался;

А младший наш Михель, помощник-душа.

А Готлиб был дед мой, ему бы жениться,

А Михель подросток, ему бы резвиться;

Пока ещё дома их мама была,

Не так уж и плохи их были дела.

Так дед продолжал мой на тех же условиях:

Молоть на округу крестьянам зерно,

Ему двадцать лет, никаких славословий;

А Михель пятнадцать лет прожил ещё.

А рядом в деревне девчонок немало,

Его вечерами тянуть туда стало;

Ведут хороводы, поют до утра.

Глядишь, на работу, не спавши, пора.

СТИХ VI
Вот выбор уж сделан, что надо девчонка,

Друг друга уже полюбили они;

Назначена свадьба, вина два бочонка,

Гулять, так гулять, пусть стучат каблуки.

Вино виноградное, сладко хмельное,

Трёх «летнее», шумно лилося рекою;

Оттопали свадьбу, распили вино,

Пора на работу, там ждёт уж зерно.

Ту девочку Эммой прозвали с рожденья,

Теперь уж хозяйкой вошла в чужой дом;

Стать этот дом должен её вожделеньем,

И жить, и любить теперь надо с умом.

Суметь и свекрови понравиться надо,

Хозяйкой бы стать полновластною рада;

И надо стать мамой, детишек рожать,

И, «трудолюбивыми», их воспитать.

СТИХ VII
Пока же был дом, молодая хозяйка,

Всего восемнадцать ей стукнуло лет;

И муж молодой - старший, в этом хозяйстве,

Ему – то уж двадцать один, спору нет.

И был Готлиб среднего роста – красивый,

Характер покладистый, и не спесивый;

И Эмма ему подходила под стать;

Отличная пара, не дать и не взять.

Когда это было? Давно это было.

К концу уже шёл девятнадцатый век,

Осталось пять лет жить, прожить в этом веке;

Что чувствовал, живший тогда человек?

От них уходил век больших изменений,

Но это был век и больших потрясений:

Реформа крестьянская бурно прошла,

Проиграна крымская Русью война.
СТИХ VIII
Зима уж прошла девяносто седьмого,

Февраль уже месяц стоял на дворе;

Их первенец близко, он уж на пороге,

Он скоро родился, всё в том феврале.

Ведь первенец радость, как тут не отметить?

Родных и знакомых, тут надо всех встретить,

Бокалы поднять, поздравленья принять,

И скатерти сладким вином заливать.

В семье всегда первенец – это событие,

Он главный наследник родительских дел,

Такое ль судьба начертала развитие,

И тот ли ему уготовлен удел.

Но разве узнаешь судьбину заранее:

Поймёшь, когда в лучший час жизни таранит;

Играет тобою судьба, неспроста,

Не знаешь, куда повернёт паруса.

СТИХ IX
Но безостановочно жизнь протекала,

Вперёд продвигалась, как в русле реки;

А первому сыну два года уж стало,

И именем, Гергардт, его нарекли.

Он бегал уже босиком и бесштанный,

И мир познавал он уже, как ни странно,

На вкус и на ощупь, всё пробовал сам,

Цеплялись ему лопухи к волосам.

На два года младше, сын Отто родился,

А в новом уж веке, ещё сын Эвальд;

Ещё пару лет, и Катрин появилась,

Их аист на крыльях, принёс (aus den wald).

К четвёртому году двадцатого века:

Четыре в дому их уже человека;

Домой не загонишь старших со двора,

А коростель в поле зовёт: - «спать пора»!


СТИХ X
Росли в доме дети, а Гергардт был старший,

Году на девятом он в школу пошёл;

К весне он познал лишь «азы», «Отче наш»,

И по случаю, дальше из школы ушёл.

Причина тому была очень серьёзна,

Судьба здесь вмешалася, «Матушка» грозно;

Мы уж говорили, не шутит она,

И жизненным парусом правит сама.

На мельнице двое работали братьев,

Известно, что Готлиб был старший сполна;

А Михель помощник, как бы на подхвате,

У Готлиба, как не крути, уж семья.

И Михелю двадцать годов уж минуло,

Но нет у него ещё девушки милой;

Он был холостой, и любил погулять,

Гусей он и уток любил пострелять.

СТИХ XI
А было в ту пору уж, где порезвиться:

Кругом была дичь, и не надо зевать;

В полях куропатка и дрофа гнездится,

А вот у воды, видов не сосчитать.

В ту пору весною и осенью небо,

Курлыкало, крякало и гоготало.

Сейчас столько дичи давно уже нет,

По воле людской, опустел от них свет.

Тогда же над прудом, над мельницей низко,

И утки, и стаи гусей пролетали.

Над мельницей часто снижались так низко,

Что тут-то под выстрелы и попадали.

И как молодому тут не соблазниться,

В кладовке ружьишко стоит у глазницы.

Уж осень, и птица снялась на крыло,

И сбилася в стаи, летает давно.


СТИХ XII
Однажды под вечер, забравшись на крышу,

Обычно – чердак, слуховое окно,

Оставив внизу под окошком ружьишко,

Потом за стволы потянул он его.

Оно зацепилось курками за створки,

Был, видимо, предохранитель попорчен,

Ведь выстрел иначе бы не прогремел,

И он настрелять уж гусей бы сумел.

Но тут помешались оконные створки,

Простреленный в грудь, опустил он ружьё.

Скатился он с крыши назад, на задворки,

И дома не сразу хватились его.

То первое было большое несчастье,

И это похуже любого ненастья.

И, нет тут морали, и надо сказать

Случилось несчастье, так надо понять.

СТИХ XIII
Лежал он в бурьяне высоком, колючем.

И было не просто так сразу понять,

Да лишь по ружью, что лежит под окошком,

Поняли, где можно его разыскать.

Не рано ли он невзначай застрелился,

Ведь он и в девчонку ещё не влюбился,

Любовь настоящую он не познал,

И жить он на свете ещё не устал.

Совсем уж стемнело, а гуси летели,

С гогоканьем, звонкими взмахами крыл.

Один только выстрел, уж птицы не пели,

И вечер крылом, чёрным, землю накрыл.

На кладбище рядом с отцом положили,

Поставили крест, и его не забыли.

Носили на эти могилки цветы,

И ставили в воду, чтоб дольше цвели.


СТИХ XIV
То был год шестой, уж кончалося лето,

Как-раз, в этот год, моя мать родилась.

Но сейчас не о том, мы сейчас не об этом,

Как с детством Гергадта, судьба обошлась.

Известно, что мельницей жили, кормились,

А дети малы ещё, тут появились

Заботы: помощник то кто, наконец,

Доселе с братишкой трудился отец.

Сторонний отцу, коль помощник прибудет,

То труд уж не будет семейный тогда.

Стараний достаточно к делу ли будет,

Устроил отец совещанье с утра:

«Помощником был мне в работе братишка,

Теперь ты Гергардт побросай свои книжки.

Пойдём, научу я тебя ремеслу,

Ведь мне не управиться там одному».

СТИХ XV
Так с девяти лет каждый день на работе,

И не был он, с детства, баловнем судьбы.

О младших, о хлебе насущном, в заботе,

Так жил он без детства, но все ж без нужды.

Отец говорил ему, - «мельником будешь,

Вкус хлеба к обеду уже не забудешь.

Не с хлебом единым, ты будешь с семьёй,

Прокормишь корову, и птиц и свиней».

Потом уже взрослый он мельницей бредил.

Отцовскую формулу всё повторял:

«У хлеба не будешь без хлеба к обеду»,

Но в жизни он много потом потерял.

Пока же работал почти что детёныш,

В свободные дни убегал – не догонишь.

Встречался со сверстниками на реке,

Купались до дрожи и грелись в песке.


СТИХ XVI
Вот год уж проходит, и снова случилось,

Ударила лошадь в лицо, под покров,

Братишке младшому, и вдруг получилось,

Кровавое месиво, вместо зубов.

В деревне у фельдшера раны промыли,

Потом его жидким бульоном кормили.

И долго и тихо стал рот заживать,

Потом ничего уж не мог прожевать.

Ещё в это лето Алёнка родилась.

В пруду карасей был хороший улов.

Под берегом крупные раки водились,

И рос здесь мальчишка без нижних зубов.

Годами здесь, жизнь, будто прочно сложилась,

Но счастье с несчастьем здесь крепко сдружилось.

А худшее всё ещё там впереди,

Большой, ещё жили, не чуя беды.

СТИХ XVII
Немецкие сёла, в Волыни не редкость,

Лишь были до первой войны мировой.

Теперь не отыщешь могилы там предков,

Не сыщешь и памяти жизни былой.

Но рано о том, мы сейчас не об этом.

Что было потом? Наступило уж лето.

Родился в десятом ещё один сын;

Гергараду тринадцать, пять младших за ним.

Тут кто за скотом, кто гусей гнал на речку,

Кто грядки полол, а кто старшим мешал.

Постричь, для шерсти, ещё надо овечку,

И спрясть, и носочки связать малышам.

Постичь мы не можем подробно всё это,

Отец в небытии уж давно бесконечном.

Теперь не расскажет подробности сам,

Но раньше рассказывал по вечерам.


СТИХ XVIII
Шло лето десятого, всё как обычно,

На крыше удод повторял всё «дуду».

И аисты деток кормили привычно,

Лягушек им жирных ловили в пруду.

На мельнице тихо, ремонт и приборка.

Пока у крестьян не поспела уборка,

А после уборки, пойдёт «помолот».

Потом сушка зерна и тогда уж молоть.

Пока ещё лето: в своём огороде,

В домашнем хозяйстве, работы полно.

Выращивать надо картошки, моркови

И свёклы, фасоль, и поставить вино.

На мельнице летом затишье сезонно.

Всему своё время, и это резонно.

Менять надо клинья, точить жернова,

И на зиму надо готовить дрова.

СТИХ XIX
Семья уж большая у мельника стала.

Детей народили: уж не впроворот.

И так не заметно их шестеро стало,

Не ждут ли, черёд свой, ещё у ворот.

Оно бы, наверное, так и случилось,

Коль всё по-другому бы не обернулось,

А Эмма ведь бабушкой была моей.

Жестоко судьба обошлась потом с ней.

Была моя бабушка женщиной кроткой,

Рожала детей и хозяйство вела.

Хлопот ей хватало с домашней работой,

Да жизни иной и не знала она.

Растила детей, одевала, кормила,

И всё хорошо так и дальше бы было,

Домашний очаг как могла, берегла,

Но новая тут их настигла беда.


СТИХ XX
Вот осень в окошко дождями стучится,

И аист уж с крыши давно улетел.

А с мельницы, просто так, не отлучиться,

Как-раз, у крестьян, «помолот» подоспел.

Та осень трагедией вдруг обернулась,

И жизнь кувырком, навзничь, перевернулась.

И с этих пор рушиться стала она,

И шли чередой за бедою беда.

А так ведь счастливо здесь жизнь начиналась,

Все трудолюбивые в этом селе.

Большая династия здесь намечалась,

Посмотрим, остался кто в этой семье.

Здесь господин случай, в миру балом правил

Плясать под свою он ду-ду всех заставил;

Но случай не всякий хороший бывал,

И в самом разгаре вдруг бал обрывал.

СТИХ XXI
Однажды стемнело уж, ужинать сели.

Охотники к ним постучалися в дверь.

Их двое, и с ними гончак прошёл в сени,

Здоровый такой в жёлтых крапинах зверь.

Охотников тоже за стол усадили,

Хозяйка в кладовку за салом пошла,

Когда же оттуда она выходила,

То тут и случилася эта беда.

Снаружи собака к дверям подходила,

Поднявшись на задние лапы, она,

На плечи передние ей положила,

И в губы лизнула, совсем не со зла.

В испуге и в шоке она отшатнулась,

Обратно в кладовку, и в угол забилась.

В депрессию впала, свихнулась с ума,

Так и не поправилась больше она.


СТИХ XXII
Чем фельдшер помочь деревенский сумел бы?

Подать аспирин, керосин прописать?

Душевную как он болезнь излечил бы,

Тут надо бы в Ровно ей путь прописать.

А маме всё хуже, то ночью соскочит,

«Смотри, там ведь чёрт, у окошка хохочет»

Лекарства с аптеки ей не помогли,

И богу молиться соседки пришли.

Потом уж зимой она всем говорила:

«Я жить не могу больше, скоро умру».

А мужу что делать, детей народили,

Никак не поднять их ему одному.

Такая идиллия, грустно и страшно,

Советы лечебны, дают, всё напрасно.

Крестьяне на мельнице ждут уж с утра,

К столу им нужна и мука и крупа.

СТИХ XXIII
Ушёл отец Готлиб с утра на работу:

Засыпать зерно, жернова запустить.

А мама, Гергадта послала в аптеку,

Валерьяновых капель велела купить.

Пришёл туда рано, закрыта аптека,

Попрыгал, пока показался аптекарь.

Открыли аптеку, лекарство купил,

Вприпрыжку, скорее домой припустил.

А Готлиб вернулся, совсем рассвело уж,

Но дома жены он нигде не нашёл.

И Гергадта нет, и куда унесло их?

С тревогою в сердце он в сени пошёл.

Уж очень тревожно, здесь что-то не так,

И тут он решил заглянуть на чердак.


СТИХ XXIV
В сенях на чердак вела лестница круто,

Взглянул за неё он и, что за напасть?

Стоит на коленях, присела, как будто,

На шее петля, не даёт ей упасть.

Вот хлопоты грустные, очень печальные,

Оправить им нужно дела ритуальные,

Но самоубийство смертельным грехом

Владыка считает, с церковных амвон.

И похоронить её рядом с родными

На кладбище, просто, уж запрещено.

Дубки стоят рядом с кладбищем, под ними,

Действо похорон будет завершено.

Итак, захоронили матери тело,

И это семейство вмиг осиротело.

Так без ритуала, - как самоубийц,

И к дочкам не явится сказочный принц.

СТИХ XXV
Маячит в дали только чёрная пропасть,

Пора нам расставить здесь всех по местам.

Дать всем имена, возраст всем обозначить,

А то растеряем их всех тут и там.

Отцу в это время и сорока нет,

А старший сын Гергардт - тринадцати лет,

Он мельник, уже был профессионал,

Как пять своих пальцев он мельницу знал.

Второй сын был Отто, одиннадцать лет,

А Катрин, Сестрёнке семи ещё нет.

Девятый год третьему, Эвальду шёл,

А младшей, Элен, лишь четвёртый пошёл.

Никто той беде уж никак не поможет,

Она ведь одна, говорят, не приходит.

И если бы старший не сын был, а дочь,

То в доме хозяйкой могла бы помочь.


СТИХ XXVI
Крепился дед, не поддаваясь депрессии,

Ведь младшему, Мише, без мамы невмочь.

Крестьянам зерно молоть надо на мельнице,

А тут окунулся, как в тёмную ночь.

А мама – прабабушка уж на кладбище,

Она не поможет встать на ноги Мише.

Годами двумя она раньше ушла,

Испить должен дед свою чашу до дна.

Скудны мои сведенья глубже в истории.

На сколько у деда обширна родня.

И на кого мог опереться в час горестный,

И чья же помочь тут могла бы семья.

Поблизости, видимо, нет никого.

Подставить плечо и не может никто.


СТИХ XXVII


Тут некогда долго рыдать, сокрушаться,

Уход нужен детям, и более чем

Младшому, здесь даже нельзя отлучиться,

А уж за скотиной ходить надо всем.

И с мельницы тоже нельзя отлучиться,

Гергардт ещё мал, всё здесь может случиться;

И, что тут придумать, что здесь предпринять?

Какое решение можно принять?

Но в выборе этом нельзя ошибиться,

На карту положена будет семья;

И, видимо, деду придется жениться,

Нужна ему новая в доме жена.

В такую большую семью войти надо,

Какая тут женщина выразит радость?

Хорошую душу ей надо иметь,

Чтоб холить детей, не своих, и жалеть.


СТИХ XXVIII
Но не было дано судьбой, разобраться,

Про мачеху злую, знать, дед не читал;

Хоть в выборе было нельзя ошибиться,

Но тут, как пескарь, на крючок он попал.

Вдовою была, и довольно красива;

Детей не любила, и нравом спесива;

За мельницу, видимо, замуж пошла,

Как щука, в сорожью семейку вошла.

Её, как родную мать, Эммою звали,

Сынок у неё, косой Эмилек, был.

Но нрава не сразу её распознали,

И мельницу в собственность, дед уж купил.

Дед с Гергардтом без выходных на работе;

А дома хозяйка в домашней заботе,

Тиранила, била детишек опять,

Их, будто, испортила родная мать.


СТИХ XXIX
И Отто и Эвальд малы, они гнулись,

Противостоять они ей не могли.

На Гергадта тоже она замахнулась,

Он вилы в живот ей воткнуть пригрозил.

Она уж его стороной обходила,

Но младших потом, как могла колотила.

Дед в эти разборки не очень вникал,

Молчал, больше мимо ушей пропускал.

Но вскоре трагедией всё обернулось:

Младшого швырнула она со стола,

Играючи, Катрин его подсадила,

Любила младшого братишку она.

Ударился сильно спиной о скамейку,

Недолго хворал, схоронили в земельке.

Уж легче ей стало вести ту семью,

Ёщё бы кого оглушить о скамью.


СТИХ XXX
Весна одиннадцатого уж шагает.

Трава зеленеет, омыта дождём;

И белый цвет яблонь в саду опадает,

До спелых плодов, дай-то бог, доживём.

Уж в поле посеяна рожь и пшеница,

Ячмень и овёс, просо и чечевица,

И дрофы, как страусы, шагают в степи,

Скотина уже не стоит взаперти.

На мельнице дед занимался ремонтом,

Взрослее все стали ещё на годок.

Гергардт, временами, с ребятами фронтом,

В пруду загоняют рыбёшку в садок.

Она же уходит и прячется где-то,

Но, все же, в садок попадает не редко.

На солнце как будто блестит серебро,

Глядишь, наполняется ею ведро.


СТИХ XXXI


И так не заметно, ещё год проходит,

Но всё не так просто, не так хорошо.

Один год уходит, другой год приходит,

И время стирается как порошок.

Так время течёт и природа резвится,

А дома никто уже не веселится;

Про мачеху тоже нельзя нам забыть,

О чём она думает, как будет жить.

Уж если пустили волчицу к овечкам,

То не успокоится скоро она:

Алёнку послала гусей гнать на речку,

Мала ещё та, не смышлёна была.

Круты берега, подмывало водою,

Алёнка ступила - обвал, с головою

В глубокий, бурлящий упала поток,

За сук зацепился лишь красный платок


СТИХ XXXII
И всё, как и прежде и пруд, и плотина,

И вербы спокойно листвой шелестят,

И в заводи плещутся стаи утиные,

Кормиться, на мели выводят утят.

Но уж не так ласково солнце сияет,

В выси жаворонок не так уж поёт;

А мачеха думает и день и ночь,

Подальше бы младшеньких вытолкать прочь.

И стала она уговаривать мужа,

Послать младших братьев в наймы к богачам.

И он уступил ей, - «Пусть братья послужат,

Помещику польскому по мелочам».

Но это: «Послужат пусть» – длиться поныне,

И не было братьев уж в этой долине.

Отец мой надеялся – «Будут в живых,

То может, отыщем когда-нибудь их»

СТИХ XXXIII
Во все эти беды вмешалась «другая»,

В глобальном масштабе, большая беда.

Все страны, одну за другой вовлекая,

Всемирная грянула, грозно, война.

Откуда же грянула эта команда,

А всё началося, от Франц Фердинанда.

В Сараево жертвой террора он пал,

Предлогом начала войны большой стал.

Пока же здесь жизнь продолжалася мирно,

И хлеб убирали, скотину пасли.

Война ещё не разразилась обширно,

Друг другу на западе чубы трясли.

Не думали, что войско русское споро,

Начнёт отступать и сюда придёт скоро.

Что от войск немецких придётся бежать,

И что было нажито, тут оставлять.

СТИХ XXXIV
Оставим теперь Остерманов в покое,

Осталося их половина как раз.

Их встретим, когда будет время другое,

И жизнь полоснёт их ещё, и не раз.

Вернёмся мы к ним, в другом месте - далече,

Им здесь уж война наступила на плечи.

В их жизни всё перевернулось вверх дном,

И встретимся с ними в краю мы другом.

Не так их тепло всех там солнышко греет,

И аист на крышу к ним не прилетит,

И вербы над прудом там не зеленеют.

Ничто их с тем краем пока не роднит.

Мне жить в том краю приходилось ребёнком.

На трости верхом я скакал жеребёнком.

Я в школе учился там с самих азов,

И край узнавал тот совсем не со слов.



ГЛАВА II

Допельштейны годы 1897-1914
СТИХ I

Жила на Волыни семья и другая.

Тут жизнь протекала совсем уж не так;

Семья эта бедна была и большая,

У них и отец, выпить был - не дурак.

На слово остёр был, и ловок в работе,

О хлебе насущном, не очень в заботе;

То, что заработает, мог и пропить,

Семья же старалась себя прокормить.

По линии матери, дед это был мой,

А бабушка стройна, красива была;

Детей народила к двенадцати, где-то,

А взрослыми семеро стали сполна.

Тут жизнью ребёнка и не дорожили,

Через одного, пятерых схоронили;

Коль выживёт, значит, по жизни пойдёт,

Из небытия в жизнь перешагнёт.
СТИХ II
Отца многодетность не очень заботит:

«Что, Много детей? Ну и пусть, подрастут;

Со временем люд из них будет работный,

А будут трудиться, так не пропадут».

Но. Как не крути, кто детей поднимает?

А он лишь набегами дома бывает,

От этих набегов, на новом пути:

Живот начинал у Альвины расти.

Так мама, Альвина, детей поднимала,

Отец продолжал по подрядам ходить;

Лишь, кончив подряд, он домой возвращался,

Домой: крупу, деньги, муку приносил.

Не хлебом единым детей можно ростить,

Их и одевать, и учить не так просто;

Ботиночки, как не крути, не купить,

Опять босиком им зимою ходить.


СТИХ III
Знакомиться с этой семьёю мы будем,

Когда кто родился, кому сколько лет.

Судьбу проследим, никого не забудем,

А новому веку четырнадцать нет.

Мы к этому времени всех прировняем,

И сколько исполнилось всем, подсчитаем.

Своим бытиём, все зашли в новый век,

Доселе детей было, шесть человек.

Сын старший был Густав, ему уж шестнадцать

Спокойного нрава, совсем не отец.

Второму, четырнадцать тот был Василий,

Они уж пасли и коров, и овец.

Насущный свой хлеб уж они добывали,

И младшим они, как могли, помогали.

Их, мама Альвина, учила читать,

Ведь школу они не могли посещать.


СТИХ IV
В четвёртом году родилась третья, Ольга,

А Вера четвёртой, попозже, в шестом.

Им десять и восемь, не нежились долго,

Гоняли овец по стерне босиком.

За пищу работали, старое платье.

И спали вповалку, на шатких полатях,

Старшие ложились уж особняком,

Им не уместиться там, под потолком.

И Лидию пятой в девятом родили,

В одиннадцатом уж Роман появился,

Не будем считать тех, кого схоронили;

Кто умер и, кто так и не оперился.

В шестнадцатом позже, Илья появился,

Пока ж его нет, ещё не народился;

Но позже увидим, что будет потом,

Успеем ещё, прочитаем о том.


СТИХ V
А дети раздеты и босы ходили,

И холодно, дома и дым ест глаза.

С полей кукурузы ботву приносили:

И печку топили ей два – три раза.

Безграмотность полная, школы не знали,

С семи уж их лет в пастухи отдавали.

Без радости детства, в работе росли,

И не доедали, и мёрзли в степи.

Зима на Волыни не так уж жестока,

Но слякоть и ветер, мороза сильней.

Когда меж холмами воздушным потоком,

Ни малых препятствий, проймёт до костей.

Теперь говорят, что мы бедны и нищи,

Но разве мы мечемся в поисках пищи?

Никак не сравниться нам с той беднотой,

Теперь жизнь другая не схожая с той.


СТИХ VI
Короткую эту главу я кончаю.

Уж дальше другие найдём мы слова.

Фамилию этой семьи называю:

Адольф Допельштейн был семейству глава.

Теперь мы и этих оставим на время.

Где встретим мы их и какое им бремя

Нести за спиной, да и полна ль сума?

Какая их там поджидает судьба?

Когда я вникаю поглубже в истоки,

И жизнь своих предков начну вспоминать,

Перо выдаёт моё грустные строки.

«Весёлое», тут не могу я писать.

За что наказала судьба моих предков,

Но многие также страдали не редко.

В такое уж время им жить довелось,

И счастье «меж; пальцев у них пролилось.




ГЛАВА III. Остерманы. Сибирь.

1914-1921 годы.
СТИХ I

И вот Сибирь: с её снегами,

С её лесами – колками.

И облака, под небесами,

Рассыпались осколками.

Там, на Волыни, зимой слякоть,

А снег – подсолнечная мякоть,

Приходит только в январе,

Весна ж приходит в феврале.

А здесь, ночную мглу пронзая,

На небе месяц в серебре.

Шумит, ночами, волчья стая,

Возле деревни, на холме.

Когда волчица от крылечка,

К себе подманит кобелечка;

Потом бочком, и от крыльца,

А там уж рвут его глупца.
СТИХ II

Леса волынские другие,

Там дуб и бук, сосна и клён.

Берёзы здесь стоят тугие,

Осину не согнёшь в поклон.

Вот на сосну уселся филин,

А сколько здесь следов, извилин,

Здесь в белом инее леса,

За зайцем в след идёт лиса.

Здесь призраком сова летает,

Вся белая, полярная.

И рысь неслышно пробегает,

Как хитрый кот – «коварная».

Здесь лось по насту режет ноги,

Мохнатый мишка спит в берлоге;

Уснул в своей норе барсук,

И слышен дятла дробный стук.

СТИХ III
Вы спросите, - причём Сибирь здесь,

Причём здесь филин и барсук?

Уж так судьба распорядилась,

Что предки оказались тут.

Там, между Любинской и Омском,

Обзаводилася потомством,

Всё «голытьба» крестьянская,

В деревне, «Астраханская».

Деревня та была большая,

Что в жизни каждой дом таит;

И мельница здесь паровая,

В четыре этажа стоит.

Здесь свист ремней, шум валовой,

И «пых» машины паровой.
СТИХ IV
Здесь дед, отец мой, Катрин жили,

И мачеха с сынком своим.

Все в ссылку в спешке уходили,

Младшие не вернулись к ним.

На родину, коль нет возврата,

То есть для мельника услада,

Зерном, где пахнет и мукой,

Там жить придётся год-другой.

Вы спросите меня сначала:

-В Сибирь они попали как?

«Судьба за что, туда загнала,

В сугробы, ведь не просто так?»

Не просто так, писал я выше,

Уж на Волыни жить не вышло,

Вдруг громом грянула война,

Всемирная была она.

СТИХ V
И все немецкие селенья

Вдруг опустели, вот аврал.

Рассыпалось их население,

За Волгу, дальше, за Урал.

И не по собственной уж воле,

Война с Германией доколе,

Обратный путь закрыт для них,

Приказом выселили их.

Вот так они в Сибирь попали,

Двух младших братьев потеряв;

Неведомо куда пропали,

Потом уж, «старший» их искал.

Искал он в мирные их годы,

Но лишь терпел одни невзгоды.

Не помогли не власть, ни бог,

Ответа получить не мог.


СТИХ VI
Людей в работе не хватало

И Остерманы – сын с отцом

На мельнице муку мололи,

Крупу крушили, всё добром.

Но много им пришлось учиться,

Могла бы и беда случиться.

Ремней здесь множество, не счесть,

Как на ходу их перевесть?

На жерновах, был «работягой»,

На мельнице, на водяной,

А здесь вальцы, и служит тягой

Локомобиль, ремень большой

Через туннель, на вал на первый,

По этажам, на, «самый» верхний.

И с множеством шкивов, ремней,

Так собирается ручей.


СТИХ VII
Работать здесь всегда с опаской,

Ремённый шум, гудит, свистит.

Просмотришь, травма будет тяжкой,

А то, и голова слетит.

Это теперь с электротягой,

Работать безопасно стало.

У каждого станка движок.

Валов, ремней исчез поток.

Уж год, второй, весна резвилась.

«Шестнадцатого» май пошёл.

Природа снова оживилась,

Час радости, любви пришёл.

Но счастье, радость и не снились,

Хоть уж берёза распустилась;

Лист пахнет пряно вечерком,

Гремит война в краю родном.
СТИХ VIII

Но, как душа огнём пылает,

По дому «измождённая».

И как там дети поживают,

К сиротству осуждённые.

Я помню, песню на «немецком»,

И в переводе русским текстом,

Слова такие были в ней;

Мать пела с бабушкой моей:

«Как из Волыни выселяли,

Богатый весь и бедный люд;

И как же велики печали,

Добро всё остаётся тут»

Когда кудели теребили

И вместе песню эту пели,

То обе горько плакали,

На грудь им слёзы капали.

СТИХ IX
На много позже это было,

Но всё тоска терзала грудь.

Болезнь такая – ностальгия,

Домой, как в грёзах видишь путь.

Она как сильная влюблённость

И день, и ночь терзает больно,

И хочется от боли выть,

Домой! Домой! Ни жить - не быть.

В тот год уж голову обрили,

Гергардту девятнадцать лет

Исполнилось, и проводили,

А время было, хуже нет.

Солдата в Омске муштровали.

В семнадцатом «Ура!» кричали-

Свободу, брат солдат, встречай,

Про мордобой, уж забывай.
СТИХ X
Вот царь уже не на престоле.

Он отречение принял.

И посрывали с плеч погоны:

«Равны», солдат и генерал.

Не слишком много ль захотели?

Не будет генерал лежать,

Чтоб рядом с ним лежал солдат.

Избрали себе комитеты,

И сами стали править бал.

«Долой войну, даёшь советы»

Отец о дембеле мечтал.

«Вот отслужу я годик ровно,

И мы рванём домой под Ровно,

В обратный путь через Урал».

Но это он не отгадал.

СТИХ XI


Уже в дали над ними всеми,

Опять маячит Адмирал.

Всея Руси, войсками всеми,

Колчак командующий стал.

Поразогнали комитеты:

На большевизм, на советы.

За Русь, царя пошли в поход,

А бунтарей, дали в расход.

Гергардта это не прельщало:

Придётся с домом подождать.

Хорошего не предвещали

Не та, да и не эта власть.

Не нанимался он в солдаты,

На родину, домой попасть бы;

Ему служить же сколько лет,

Попробуй и скажи им нет.


СТИХ XII
И вот пришлось идти войною.

Сибирь заняли и Урал;

И дальше двинули на Волгу,

Но получился там провал.

Их красные поколотили,

Назад от Волги покатили.

Пинок там дали колчаку,

В том девятнадцатом году.

Гергардт шинель и гимнастёрку

С погонами, в костёр скидал;

Крестьянскую взял рубашонку,

И полушубок кто-то дал.

Свои все данные оставил,

Красноармейцем стал исправным;

Теперь он с красными шагал

В Сибирь, обратно за Урал.


СТИХ XIII

Пришёл домой, мороз и ветер,

В двадцатом, ну и в дверь стучать.

Уже темнело, был уж вечер,

-«Пустите переночевать».

Его не сразу опознали,

А в гости никого не ждали,

На шею бросилась сестра:

-«Гергардт, братишка, вот так да».

Такой переполох начался,

Отец из-за стола поднялся,

И мачеха, и Эмиль был,

И шум соседей встормошил.

Уж чем могли, тем угощали,

Его живым уже не ждали;

Да он и письма не писал,

Уж после бани дома спал.
СТИХ XIV

А ночью сон ему приснился,


  1   2   3   4   5   6


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница