Анатолий Петрович Левандовский Первый среди Равных



страница43/43
Дата03.05.2016
Размер3.75 Mb.
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   43
9

– Но ведь они все же были освобождены? – спросил де Поттер после паузы.

– Не так скоро и не так просто, – ответил Лоран. – Потребовались новые напоминания и новые петиции… Консулы, в то время стремившиеся доказать общественности свои республиканизм и демократичность, в 1800 году отдали наконец приказ о переводе ссыльных на остров Олерон. На условиях, я бы сказал, парадоксальных. Они должны были жить на свободе, не имели права чем-либо заниматься, но могли получать содержание в виде среднего жалованья унтер-офицера флота.

– В чём же здесь парадоксальность?

– А в том, что жалованье это полагалось лишь в случае, если морские власти захотят его выплачивать – так прямо и значилось в приказе!

– Гм… Это вполне в духе покойного тирана… И что ж, жалованье выплачивалось?

– Разумеется, нет. Ссыльным приходилось побираться, чтобы не умереть с голоду. Как ни странно, но помогли покушения на Бонапарта. После взрыва на улице Никез в 1801 году диктатор решил разделаться с «анархистами». Антонель и Феликс Лепелетье были немедленно схвачены; первого выслали из Франции, второго отправили на остров Ре. Что же касается шестерых, то их всех в конце 1802 года разбросали по разным местам. Буонарроти перевели в Соспело под надзор полиции; Жермену повезло меньше: его отвезли к Кайенну.

– Да, такому не позавидуешь; малярийный климат Гвианы уничтожил многих из ваших славных революционеров; вероятно, и Жермен…

– Нет, ошибаешься: Шарль Жермен был не тем человеком, которого можно так просто уничтожить; ещё во время суда, при произнесении приговора, он воскликнул: «Отправьте меня в Кайенну – я и там буду продолжать проповедь Равенства… Не найду людей – стану проповедовать попугаям!» Вообще, его дальнейшая жизнь, насколько я осведомлён о ней, подобна авантюрному роману. Суди сам: он попал на корсарское судно…

– И не был убит?

– Ничуть; он стал благородным пиратом. Корабль, на котором он находился, нанёс чувствительный урон англичанам, но был захвачен ими…

– И беднягу тут же вздёрнули на рее?

– А вот и опять не угадал! Красноречивый Жермен настолько поразил англичан идеями из арсенала Равных, что те сохранили ему жизнь. И не только жизнь: находясь в плену, он продолжал заниматься своей «миссионерской» деятельностью.

– Ничего не скажешь, удивительная судьба. И долго он пробыл в плену?

– До 1814 года. Потом в числе других военнопленных вернулся во Францию.

– И продолжал бороться за дело Равных?

– К сожалению, об этом мне ничего не известно.

– Ну а Буонарроти? Уверен, его последующая жизнь была ещё более насыщенна и интересна, чем жизнь Жермена!

Лоран загадочно усмехнулся.

– Буонарроти – это слишком длинная история. О нём расскажу тебе как-нибудь в следующий раз…



10

Он неоднократно собирался отнести рукопись в издательство, но всё почему-то медлил.

Перечитывал снова и снова целые главы и отдельные страницы. Некая мысль тревожила его.

Наконец, так ничего и не решив, рискнул с благословения хозяйки пригласить братьев-эмигрантов и бельгийских демократов, дабы прочитать им всё от начала до конца.

Это было ему необходимо, чтобы утвердиться в задуманном.

11

Впервые за время брюссельской жизни Лорана в его маленькой квартирке было людно. Впервые многие из его брюссельских знакомых увидели это таинственное обиталище таинственного человека.

Гостиная Лорана с трудом вместила приглашенных. Он позвал всех, чьё мнение было ему интересно. И сожалел, что не все смогли прийти.

Великий Давид, с которым Лоран не раз беседовал в его мастерской, Давид, сам бывший участником и творцом событий, упомянутых в рукописи, не дожил до этих дней.

Старый Вадье был при смерти.

Хитрый Сиейс, несмотря на то, что Лоран обучал его внучатых племянниц математике и музыке, вежливо, но твёрдо отказался присутствовать при чтении: он догадывался, что лично ему это чтение ничего приятного не обещает.

Барер примчался и, конечно же, присутствовал на всех вечерах – а чтение растянулось на шесть вечеров – и, конечно же, был самым многословным из всех выступавших.

Центральной фигурой среди приглашенных был де Поттер.

Вместе с ним явились несколько видных бельгийских демократов, в том числе братья Деласс.

Сара из скромности отказалась участвовать в обсуждении. Она слушала, находясь в соседней комнате.

Вечер шестой и последний растянулся на всю ночь: в этот вечер, сложив прочитанную рукопись, хозяин дома попросил гостей высказаться.

12

Сначала, и довольно долго, тянулось напряженное молчание – никто не хотел говорить первым; потом заговорили сразу несколько человек.

Мнения были однозначны: все одобряли рукопись, признавали её весомость, своевременность и необходимость обнародования.

– Чем скорее, тем лучше, – уверяли бельгийцы. – Смотрите, что делается кругом! Сейчас самое благоприятное время… Пусть всё свободолюбивое человечество узнает об этом замечательном мыслителе и революционере!..

Было задано множество вопросов. Всех интересовали источники творчества Лорана, степень его участия в описанных событиях, достоверность рассказанного.

– Скажите, метр Лоран, – спросил Александр Деласс, – все ваши монологи, диалоги, речи и размышления действительно имели место в том виде, в каком вы их преподносите? Или же это плод вашего вымысла?

– Я ничего не придумывал, – твёрдо ответил Лоран.

– Понимаю, что по большому счёту вы ничего не придумывали – иначе и быть не может. Но, чтобы вы поняли меня правильно, приведу пример. Возьмем, скажем, речи Перикла у Фукидида или выступления Цезаря у Саллюстия, что это – плод вымысла авторов или передача действительной прямой речи?

– Наукой давно доказано, что античные авторы вкладывали в речи исторических деятелей свои собственные мысли.

– Нет ли и у вас чего-то подобного? Когда вы, например, передаёте длинную речь Буонарроти, не есть ли это ваши собственные мысли?

– Ну, эту-то речь я помню, как мою собственную. В других случаях, конечно, я мог что-то забыть, что-то передать своими словами… Но придуманного по образцу Саллюстия или Фукидида вы не найдёте здесь ничего.

– Благодарю, – поклонился Деласс. – Именно это я и хотел узнать.

– В повести кое-что сглажено, – заявил француз-эмигрант, имени которого Лоран не запомнил. – Выходит, например, будто Бабёф всегда поддерживал и чуть ли не боготворил Марата, а между тем хорошо известно, что было время, когда он и полемизировал с Другом народа, и награждал его весьма нелестными эпитетами.

– Верно, – ответил автор, – такое было… Но всего лишь один раз, когда Бабёф взялся защищать лицо, недостойное этой защиты и впоследствии отвергнутое самим же Бабёфом… Я не счёл нужным вводить в книгу этот эпизод – он ничего не прибавляет именно вследствие своей эпизодичности.

Де Поттер одобрительно кивнул. Поднялся Барер.

– Мог бы и побольше рассказать о первых этапах революции… И о Революционном правительстве II года.

– Не спорю, – сказал Лоран, – сколько ни говори о нашей революции, все будет мало. Но книга-то моя посвящена Бабёфу, а для Бабёфа время II года – всего лишь прелюдия к его главным делам и идеям.

Де Поттер снова сделал одобрительный жест. Однако за всё это время он оказался единственным, не проронившим ни слова.



13

Когда настало утро и все разошлись, Лоран обнял за плечи молчаливого бельгийца.

– Ты-то, друг мой, почему так и не разжал губ? Ведь именно от тебя я надеялся услышать главное.

Де Поттер улыбнулся.

– Главное ты уже услышал. Я ничего не могу добавить. Но меня смущает выражение твоего лица.

На этот раз улыбнулся Лоран.

– Что же нашёл ты в выражении моего лица?

– Это обсуждение тебе вовсе не было нужно: ты уже принял решение, и оно относится к переработке рукописи.

– Действительно, я уже до этого был близок к решению о перестройке повести, но ваши мнения были мне и приятны и полезны: они укрепили меня в задуманном мною.

– Но что же ты задумал, если это не секрет?

– От тебя секретов не имею. А задумал я вот что… – Лоран помолчал, словно собираясь с мыслями. – Видишь ли… То, что написано – написано. Но сейчас я вообще оставлю за рамками будущей книги многое из того, что содержится в рукописи. И придам своему труду иной характер.

– Почему?

– А ты не понимаешь? Не чувствуешь дыхания свежего ветра? Грядёт революция. Она уже не за горами. И у вас, в Бельгии, и у нас, во Франции. Разве ты забыл о «дне баррикад», который прошёл недавно в Париже? Разве не знаешь, что Карл X оказался вынужденным дать портфель первого министра либералу Мартиньяку?

– Знаю я всё это. Но знаю также, что этот «либерал» снова отказал тебе во въездной визе.

– А я и не сомневался, что он откажет. Это был пробный шар с моей стороны – сейчас, из-за книги, моё присутствие в Брюсселе всё равно необходимо… Но уверен: на третий мой запрос отказа не будет. Революция у порога. Так вот, в этой связи я и должен изменить центр тяжести моей рукописи. Сейчас биография Бабёфа не так нужна, как нечто другое, связанное с незабвенным именем Первого среди Равных. А именно – дело, которому он себя отдал. История Заговора во имя Равенства. Суди сам: на пороге новая революция. И кому теперь интересно, что мы ели и пили, кого любили, с кем ссорились и мирились? Нет, теперь, как никогда, люди грядущей революции, подлинные творцы будущего, должны знать его идеи, наши идеи! Эти идеи помогут борцам в их справедливой борьбе. Они облегчат строителям нового братства их благородное дело. И, по существу, именно в этом смысле высказались мои гости.

– Но ведь всё это у тебя в рукописи есть.

– Разумеется. Но есть и много иного. Ты слышал упреки Барера?

– Они несправедливы.

– Но они настораживают. Следует сделать как раз противоположное предложенному Барером. Начальную часть дать много короче, чем у меня, а чисто биографический материал оставить за пределами рукописи. Биография Гракха Бабёфа… Нет, не думай, она не пропадёт. Наступит её час, и она увидит свет. И, может статься, с некоторыми добавлениями, что сделают другие историки. И потомство наше в дни счастливого будущего прочитает повесть о человеке, который жил, страдал, горел и погиб ради других. Ныне же, – не побоюсь повторить, – насущно необходимо рассказать не о жизни, а о деле жизни его. Кстати, ведь я собирался писать именно об этом, только об этом. Но постепенно увлёкся и отвлёкся: жизнь моего друга на всех этапах его деятельности захватила меня в большей мере, чем сама эта деятельность в её последний, определяющий период. А ведь это главное. Нужно подробнее, много подробнее развернуть всю цепь наших идей, все наши планы, все наши действия в борьбе с тиранией Директории. Короче говоря, сегодня необходима другая книга, книга о заговоре Бабёфа. И я должен создать её.

– Ты ведь уже создал её.

– В какой-то мере. Основная работа, конечно же, сделана: источники собраны и проанализированы. Теперь остается расширить, дополнить уже написанное, изменить крен. Иначе говоря, выполнить завещание Гракха Бабёфа, его последнюю волю. Это моя прямая обязанность, мой долг перед убитыми и перед всем человечеством.

Де Поттер в задумчивости перебирал листы рукописи, лежавшей на столе.

– Что ж, быть может, ты и прав, – сказал он наконец. – Но я как-то сразу не могу переварить всё это. Надо ещё думать и думать. А на сегодня довольно. В голове у меня гудит, воображаю, как чувствуешь себя ты – мы ведь проговорили всю ночь… Задёрни-ка шторы, друг мой, и ляг, отдохни. Вечером встретимся и вернёмся к этому разговору…

14

Сказав это, де Поттер поднялся, чтобы уйти. Но почему-то не ушёл, а снова сел в кресло. Они оба молчали, и тишина была какой-то особенной, благоговейной. За окном вставало солнце, и первые лучи его уже начинали проникать в комнату. Они думали о разном; мысли их были далеки от прочитанной рукописи и вместе с тем как бы связаны ею: каждый думал о своем, но книга о Бабёфе и всё, что говорилось в минувшую ночь, ещё теснее сблизили их, и, казалось, уже не было частного, а только общее, ибо этот долгий и трудный экскурс в прошлое неизбежно звал в будущее, а в будущем и мысли, и надежды, и свершения имели нечто общее, что могло и должно было стать дорогим для всех честных людей земли…

Кто может проникнуть в будущее, кто разгадает его?

В чём не сомневались они оба и что действительно cталo явью, и явью скорой, была революция.

Но что будет с каждым из них, они знать не могли.

Де Поттер не знал, что накануне революции его ожидают тюрьма и ссылка, что в результате революции он станет членом национального бельгийского правительства и выйдет из его состава, когда поймёт, что надежды его не могут оправдаться.

Лоран не знал, что возвращение в «милую Францию», которое станет возможным вследствие революции 1830 года, не принесёт ему счастья. Не догадывался и не подозревал он, что его верная подруга, ставшая его постоянной опорой, неожиданно в цвете лет и сил уйдёт из жизни и что этот удар окажется для него почти непереносимым; что он ослепнет совершенно и будет доживать дни милостью одного из своих парижских почитателей; что книга его, выйдя в Брюсселе, будет вскоре переиздана во Франции и в Англии и принесёт ему подлинное бессмертие.

Они ещё долго сидели немые, погружённые в свои мысли, словно дожидаясь того момента, когда солнце: охватит всю комнату, суля успех и свершение всему тому, что было задумано и чему надлежало свершиться.



15

Когда дверь за бельгийцем закрылась, Лоран встал и прошёлся по комнате.

Тихая радость объяла его.

Он знал, что нужно делать дальше.

Эта ночь разрешила последние сомнения, и солнце нового дня стало светом его надежды и веры.

Он подвинул рабочее кресло к столу, взял лист бумаги и написал:


«За миг до того, как им был вынесен приговор, Бабёф и Дарте получили от меня обещание на скамье подсудимых Верховного суда в Вандоме под занесённым над нами топором аристократов восстановить память о них и опубликовать точное изложение наших общих идей и планов, до крайности извращённых партийным духом. На склоне лет мне пора выполнить взятое на себя обязательство…»
Вот так… А дальше… Дальше пойдёт легко: ведь книга и правда уже готова!..

Он накрыл исписанный лист чистыми и крупными буквами старательно вывел:



ЗАГОВОР ВО ИМЯ РАВЕНСТВА, ИМЕНУЕМЫЙ ЗАГОВОРОМ БАБЁФА.

Секунду подумал и добавил строкой ниже:



СОЧИНЕНИЕ ФИЛИППА БУОНАРРОТИ.

Ещё чуть помедлил и поставил внизу листа:


1828.

1 Так называли депутатов Конвента, проголосовавших за казнь Людовика XVI и изгнанных из Франции декретом от 12.1.1816 г.


2 Прописные буквы преимущественно в применении к древней латинской и греческой письменности.


3 «На 69-м году жизни» (лат.).


4 Дело о «Заговоре Равных» (1796 г.).


5 В Древней Греции фалангой назывался боевой порядок тяжеловооруженной пехоты, представлявший собой сомкнутый строй в несколько шеренг.


6 В действительности Гракх Бабеф родился 23 ноября 1760 г


7 Бальи — высший представитель сеньориальной юрисдикции, главный администратор домена.


8 Опись и оценка объектов, подлежащих налоговому обложению.


9 С 9 июля оно стало Национальным Учредительным собранием.


10 Элога — восхваление, панегирик (лат.).


11 «Друг народа» (франц.).


12 Дистрикты (позднее — секции) — округа Парижа.


13 А. Матьез


14 Позднее их назовут «левыми термидорианцами».


15 «Выборщик» — по французски electeur; отсюда и название клуба,


16 Намек на события 20 июня 1789 г, (так называемая «клятва в зале для игры в мяч»).


17 «Честное слово» (франц.)


18 «Невероятный» (франц.).


19 От французского merveilleuse (прекрасная, изысканная)


20 «Другом граждан» — по имени своей газеты — называл себя Тальен.


21 А. Матьез


22 Бадье удалось заблаговременно скрыться; Барер также избежал Гвианы.


23 В отношении Бабефа и Жермена Лоран ошибся: они поступили в тюрьму Плесси после 24 фрюктидора.


24 «Романтическая библиотека» (франц.).


25 Estrapade — дыба, виселица (франц.)


26 Бабеф, как и многие его современники, ошибочно приписывал перу Дидро «Кодекс природы», сочинение утописта Морелли, содержавшее коммунистические идеи.


27 Согласно конституции III года любой чрезвычайный закон сохранял силу только в течение одного года.


1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   43


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница