Анатолий Крым преми я рассказ



страница1/4
Дата05.05.2016
Размер0.5 Mb.
  1   2   3   4
Анатолий Крым

П Р Е М И Я

рассказ
Луч театрального юпитера скользнул по сцене, впился в лицо, но она не посмела уклониться и глупо улыбалась статному мужчине, который шел в её сторону. Конечно, надо было, да и приличия того требовали, сделать хотя бы полшага навстречу, заодно вырваться из-под сжигающего огня прожекторов, заливших сцену оперного театра, да и не мужчина – президент идет к тебе! Но не смогла. Стояла и глупо улыбалась, как дура набитая. Кстати, мелькнуло в голове, откуда пошло это выражение «дура набитая»? Наверное, в старину брали мешок, набивали его опилками, тряпьем, и катали по деревне с озорными матюками. Надо вечером в словарь заглянуть. Но уже через секунду раздосадовалась на свою идиотскую привычку кстати и некстати погружаться в мир идиом, хотя «дура набитая», вероятно, вовсе и не идиома, потому что идиома, как известно, неразложимое словосочетание, вроде, «собаку сьел», а «дура набитая», ну, бывают дуры набитые, а бывают и «полные дуры». О, господи, да что же это творится с головой! О чем она думает?! Ведь он уже близко, она чувствует его, видит в сплошной стене яркого света очертания его лица!

– Поздравляю вас, Варвара Трофимовна, с высокой премией! – не слышала, а скорее читала по губам. – Желаю новых творческих успехов!

– Спасибо, Михаил Иванович, благодарю, - шептала потрескавшимися губами, выпячивая навстречу его рукам могучую грудь, едва прикрытую тонким батистом дорогой вышиванки. Так делали бородатый художник, тощий, ростом с пожарную каланчу режиссер, объемистый, как пивная бочка артист – все они тоже выпячивали грудь, искоса поглядывая на руки Президента, прикалывавшие лауреатский знак к лацканам их пиджаков. Варвара внезапно поймала себя на мысли, что она подставляет грудь не выстраданной медали покрытой низкопробным золотом, а сильным мужским рукам, которые креплением мерцавшей награды, собирались завершить обряд. Мысль эта полностью овладела ею и нестерпимое желание, чтобы мужские руки прикоснулись к ее груди просто так, без медали, крепко сжали их трепетную полусферу, отозвалось нестерпимым ознобом, который на мгновение охладил даже жар театральных прожекторов. Мужчина, между тем, уже протянул руку, и неожиданно для самой себя, облизывая пересохшие губы, Варвара прошептала:

– Поцелуйте меня…

– Что? – Михаил Иванович замер.

Больше всего он боялся публичных скандалов, язвительных выкриков из толпы, а тут грузная женщина, впрочем, с отменной грудью рубенсовских красавиц, предлагает ему совершить на публике нечто из ряда вон выходящее. Хотя в силу своего высокого поста он часто целовал и заморских партнеров, и попов, и ветеранов, даже отдельных членов парламента, которые сочиняли про него анекдоты, но то были ритуальные поцелуи, они уже сами по себе были государственной наградой от власти, но в призыве пожилой литераторши, удостоенной премии за неизвестное ему произведение, сюжет которого быстренько отбарабанил референт в кабинете директора театра, где Михаилу Ивановичу накладывали грим – телетрансляция ведь шла в прямом эфире – в этом призыве звучала страсть погасшего вулкана, который вдруг очнулся, заволновался, вздыбился под непрочной корой кратера. Впрочем, удивление мужчины быстро перетекло в маленькую радость, ведь в просьбе её был восторженный призыв женщины, которую он, возможно, волнует не как символ государственности, а просто, как красивый и желанный мужчина.

– Что? – прошептал он, придав улыбке оттенок покровительственности – телевизионщики, будьте вы прокляты своими крупными планами!

– Поцелуйте меня!.. - зашелестел ему в лицо хриплый голос и с ноткой трагизма взмолился. – Медаль потом!..

Он нагнулся, пытаясь поцеловать ее в щеку без малейших признаков сексуального насилия, да и кто бы обвинил моложавого статного Президента в домогательствах к стареющей с опухшим лицом и носом картошечкой поэтессе? Однако произошло невероятное! Приподнявшись на высоких каблуках, скрытых длинной плиссированной юбкой, лауреатка схватила Президента за щеки и впилась в его рот своими тонкими как окровавленное лезвие ножа губами. Зал замер, затем взорвался овацией. Особенно неиствовали дамы, которые кричали «браво» и, не стесняясь своих мужей и любовников, лихорадочно и хищно облизывали яркие губы, словно соучастницы этого великого слияния. А Варвара, воодушевленная поддержкой публики, пошла дальше. Повиснув на мужчине, она засунула свой змеиный язычок в его рот и начала хулиганить там с таким искусством, с такой страстью, что даже научившийся контролировать свой каждый шаг, взгляд и вздох Михаил Иванович внезапно положил свою широкую ладонь на то место, где должна была покоиться медаль и крепко сжал ее.

Зал орал, неиствовал, заставляя дрожать покрытые вековой пылью хрустальные подвески огромной люстры, кое-кто из публики забился в конвульсиях, затопал ногами, вскочил на спинки кресел, и даже добрая сотня коллег Варвары, до этого испепелявших презрительными и негодующими взглядами новоявленную лауреатку, которая по их единодушному мнению была не более, чем высокопрофессиональной графоманкой, испытывали восторг от внезапного слияния власти с литературой. Возможно, в этом длительном и страстном поцелуе (другая рука президента с присущим мужским инстинктом захватчика уже лежала на мощной ягодице Варвары) отчеканятся деньги и для их сочинений, возможно, количество премий в следующем году увеличат до пяти, а, может, и до десяти, чтобы никого не обойти, чтобы – всем! И, конечно, квартиры, машины, дачи, и все за государственный кошт, задаром и вернуть все привилегии, тиражи, гонорары, вернуть цензуру для наглого племени, которое переносит на бумагу решительно все из чего состоит жизнь, вернуть, одним словом прошлое. Поэтому, впервые в жизни, они испытывали к своей коллеге, если не любовь, то восторженное понимание её отчаянного поступка.

– Я хочу, - прошептала Варвара, отрываясь от высокопоставленного рта, чтобы перевести дыхание. – Хочу! Сейчас! Здесь!

– Что? Тихо, тихо!.. – шептал он, чувствуя, что и ему трудно будет оторваться от лауреатки, придушить желание, некстати взорвавшееся под элегантным костюмом.

– Пошли они!.. – требовала она, пытаясь вновь дотянуться до рта, но Михаил Иванович мельком увидев в каких-то двух метрах телевизионную камеру, направленную на него, взмахнул рукой, словно успокаивал зал и быстро стал прикалывать медаль к тонкому батисту женской сорочки.

То ли от волнения, то ли оттого, что её качало из стороны в сторону, но движение вышло неловким и он булавкой пронзил ее сосок, отчего Варвара дико закричала на весь театр, и от этого крика сцена рухнула в оркестровую яму, огонь софитов воспламенил кулисы, декорации и рванулся в партер, пожирая обезумевших зрителей.

А потом она проснулась…
2
Ночная рубашка была мокрой и нестерпимо болел сосок. Но не от булавки, которая проколола его во сне. Ворочаясь в своем ярком фантастическом сне, она металась по старой никелированной кровати и оголенная грудь попала под съехавший матрас в сетку, прищемив её ржавой пружиной.

Застонав от боли, она перевалилась на другой бок и тяжело дыша, выкарабкивалась из беспокойного сновидения. Сухость во рту, царапавшая горло, впивалась в нёбо сотнями острых иголок, но привычного стакана с водой, куда она на ночь выкладывала вставные челюсти, под рукой не оказалось, а вставать и идти на кухню было хуже смерти. Пошарив рукой по тумбочке, она еще раз убедилась, что никакого стакана нет, но вместо желанной влаги рука нащупала металлический кругляк, подвешенный на колодке и пролетевший перед глазами с реактивной скоростью сон заставил ее крепко сжать лауреатский значок в руке и задохнуться от первой волны рыданий.



Она плакала долго, но это были не ночные бабьи слезы, а невероятно дикая икота, разрывающий кашель, от которого сотрясается все тело и пелена надвигающегося обморока застилает глаза. Отплакавшись, продолжая тяжело дышать, она приложила холодную медаль на все еще ноющий сосок, успокаивая эту боль, а заодно и другую, глубоко засевшую внутри.

Господи, и зачем ее понесло в эту проклятую литературу с ее зыбкими очертаниями профессии и абсолютно непредсказуемой будущностью?! Ведь уговаривала-умоляла мать идти в агрономический техникум, расписывая удачу родной тетки, у которой только и работы было, что вымаливать у Бога майские дожди и выбивать в райсельхозхимии дефицитные минеральные удобрения. Зато и первую пайку нового урожая председатель всегда нарезал агроному, и животноводы с пониманием относились к этой шаманской и непонятной профессии, и даже государство однажды расщедрилось и выписало тетке орден по случаю небывалого урожая к которому она не имела никакого отношения – погода расстаралась. Так ведь не захотела. Тайно не захотела, потому что документы в агрономический мать отнесла сама, да и тетка с кем надо пошушукалась, а вот главную тайну Варвара берегла долго, доверяя её самой лучшей подруге Светке. Впрочем, тайна имела две составляющие. Еще в шестом классе она увлеклась сочинением стихов. Способствовал возраст созревания, тот самый счастливый возраст, когда мир из прозрачного становится осязаемым, когда начинаешь различать, что запахи мужчин и женщин разнятся между собой, и душа от этих открытий начинает смущенно петь сама собой, а мысли про обыденные домашние дела почему-то рифмуются. Подружка, не выдержав, показала её стихи учительнице литературы, та невероятно обрадовалась и заставила Варвару отправить самые удачные в районную газету, посоветовав переписать их каллиграфическим почерком. Ответа Варвара ждала долго, целый месяц, отчего пропал аппетит и по ночам зачастила бессонница столь нелепая для её возраста. Но в одно прекрасное утро почтальон принесла районную газету, в которой были напечатаны целых два ее стихотворения. Сегодня и вспомнить о них невозможно без улыбки. Природа, труд, счастье завтрашнего дня – все было ладно, как правильно подогнанная школьная форма. Скрывать сочинительство уже не представлялось никакой возможности. В один день Варвара стала достопримечательностью села и даже мать, надувшись как индюшка, сообщила, что в сельповском магазине бабы требуют, чтобы она шла к прилавку безо всякой очереди, потому что не в каждой хате живет девочка, так ловко орудовавшая словами. Правда, мать строго заметила, что стихи – это хоть и приятное, но все-таки баловство, которое как прыщи на отроческом лице исчезнет во взрослой жизни. От стихов, кроме минутной приятности, пользы никакой. Стихами в магазине не расплатишься, за них даже ведро угля не дадут. Агрономия – вот настоящий кусок хлеба, прочный, надежный. Если не лежит душа к полям, то в нашей свободной стране выбор широкий. Можно пойти учиться на медицинскую сестру, потому как Нине Ивановне, фельдшеру местному через пару годочков на пенсию. Можно и на зоотехника пойти, хотя и пропитаешься запахами коровника до селезенок. Да и это пустое, специально ведь для неприятных запахов придумали всякие одеколоны. Одним словом, выбирай, что хочешь, а стихи – баловство, как пришли, так и уйдут. Варвара кивала в такт материнским рассуждениям, а думала о своем. Душа ее всецело принадлежала удивительному миру поэзии, куда чужие не допускались, поэтому она свято верила в то, что когда-нибудь напишет такое пронзительное стихотворение о любви, которое перевернет мир, которое переведут на все мыслимые и немыслимые языки. Даже на язык птиц. О самой любви Варвара, правда, имела смутное представление. Пару раз в клубе на танцах она вальсировала с сельскими парнями, которые, как голодные коты облизывались на ее рано оформившуюся фигуру, но дальше поцелуев и тисканий дела не шли. Хоть и вскакивали в голову дурные мысли, Варвара ничего лишнего никому не позволяла. И хотя парни были наглыми, порой рвали резинки на трусах, мяли до тупой боли наливающиеся груди и старались с применением бандитского заламывания рук сорвать поцелуи, она всегда выскальзывала в самую решительную минуту.

Конечно, писать стихи о таком вот ухаживании никак не получалось, поэтому и любовь себе Варя придумывала другую. Чистую, бестелесную, неземную.

Терпение было вознаграждено письмом из районной газеты, где ей предлагалось подготовить десять стихотворений, переписанных, а еще лучше перепечатанных на пишущей машинке в трех экземплярах, и явиться десятого числа в эту самую редакцию для отъезда на двухнедельный семинар молодых авторов в столичный дом творчества настоящих писателей.

Ясное дело мать закатила грандиозный скандал, где каждая фраза заканчивалась железным «нет». Варвара молчала, сидя на краешке обеденного стола, теребила пожелтевшую скатерть и роняла слезы на тетрадь со стихами. Искричавшись, мать сама расплакалась и, размазывая подолом мокрые щеки, корила неизвестного кого:

– Да что ж такое? Дитё еще шестнадцати нет, а они ее тащат в какой-то дом, как какую «прости господи», даже страшно вымолвить!

– Это дом творчества писателей, - негромко произнесла Варя, не поднимая головы.

– Вот и я говорю, что писатели! – взвилась мать. – Приезжал тут один из области, в позапрошлом годе! Тоже стихи читал! Потом напился с Митричем из сельсовета, в рейсовый автобус наутро запихнуть не могли, а через девять месяцев Клавка родила! От святого духа, родила?

– Мама! – с укоризной произнесла Варвара. – Мы в школе по литературе учим даже тех писателей, которые живут сегодня! Живых классиков, понимаешь? При чем тут Клавка?

– Всякие есть, - не сдавалась мать. – А где из той бумажки, что газета прислала, написано, какие писатели там вас будут наставлять? А вдруг тот пьяница объявится? Нет, ты на меня не дави, милая, я еще ничего не решила. Конечно, почетно, что тебя выделили одну на весь район, да ведь шестнадцати нет! А ну, не дай бог…

– Что? – Варвара подняла на мать ясные очи и переспросила. – Что «не дай бог»?

Мать только отмахнулась и расплакалась. А Варя выскользнула за дверь и побежала в контору к председателю сельсовета Дмитрию Дмитриевичу, с просьбой, чтобы секретарша перепечатала ей стихотворения. В трех экземплярах, как требовала редакция.

Мать сдалась на второй день – сердце у Мотроны Семеновны было доброе, да и Варя твердо пообещала, что первого сентября поедет учиться в район на агронома и только на агронома. А стихи это так, для общего развития и почета их семье.

Впервые в жизни Варвара уехала так далеко от дома, впервые в жизни она ехала в поезде, который пугал ее ревом гудков и кислыми запахами общего вагона. Впервые она оказалась на привокзальной площади большущего города. Показав милиционеру бумагу с адресом и услышав, что надо спуститься под землю и поехать на метро три станции, а на четвертой выйти, а затем пройти сто метров, она почувствовала, как сильно забилось сердце, и вспыхнуло озарение, что прошлая жизнь в тихой деревне, когда тебя будит не шелест шин этих огромных автобусов с какими-то рогами на крыше, а мычание родной коровы Машки, когда зимним утром, сунув ноги в растоптанные валенки надо бежать по сугробам в нужник, а потом вскрикивать, умываясь ледяной водой из щербатого черпака – ушла в прошлое, и начинается новая жизнь – прекрасная, мягкая, радостная.

В доме писателей, где она показала бумагу из районной газеты, ей велели посидеть на диванчике и дожидаться Лаврентия Петровича, литературного консультанта, который назначен молодым в наставники. Она покорно улыбнулась и присела на диванчик, который стоял под лестницей, придвинув к ногам свой потрепанный чемоданчик с нехитрыми пожитками. Конечно, писатели люди культурные, вряд ли позарятся на чемоданчик, но восторженный испуг от встречи с большим городом еще не прошел и наставления матери быть бдительной не выветрились из головы. Мимо сновали какие-то люди, очевидно, писатели. Многие поглядывали на нее, некоторые одобрительно улыбались, а когда ей кивнул совсем уже седой, возведенный при жизни в бессмертный сонм классиков, по повести которого она в школе писала сочинение, Варвара от радости едва не уписалась. Наконец, появился Лаврентий Петрович, маленький плотный человек с курчавой шевелюрой. Почему-то повышенным тоном он стал отчитывать ее за то, что спряталась под лестницей, а он, видите ли, замаялся бегать по кабинетам, разыскивая Варвару Карпушко, потому что электричка в дом творчества отходит через сорок минут, вся группа ждет их на перроне вокзала, а до электрички еще пять остановок метро. Все это он тараторил на бегу, увлекая ее к уже знакомой станции метро, и хотя бежать с чемоданчиком в руке было непросто, она старалась не отставать и как прилежный солдат-первогодок бежала за литературным старшиной чуть ли не в ногу.

Дом творчества поразил ее тихой загадочностью дворянской усадьбы. В кронах дубовой рощи, которая росла слева от главной аллеи, в свечках соснового бора, нависавшего справа, притаились невидимые музы, от зарослей кустарников веяло могучей энергетикой литературы, которая творилась именно в этом месте, как поведал в электричке Лаврентий Петрович, почти сто лет. Здесь, говорил он, каждая травинка помнит великих классиков, их мудрые беседы о литературе, их исторические вечерние прогулки, доверительное чтение новых стихов. Конечно, такие подробности привносили в сердца начинающих сочинителей устойчивое чувство восторга, не покидавшее даже в снах.

Разместили их в двухэтажных коттеджах дореволюционной постройки, по две души в комнате с умывальником и – главное! – двумя письменными столами. Напарницей Варвары оказалась Елизавета, девушка из городских, чернявая, худющая и до безумия веселая. Она смеялась и хохотала безо всякого повода, смущая Варвару, но они успели быстро подружиться. Противоположности быстрее сходятся, чем родственные души. Варвара сразу прикипела сердцем к соседке и не только потому, что Елизавете уже пошел девятнадцатый год, ей нравилась уверенность, которой она заражала всех вокруг, уверенность, которой самой Варваре так не хватало. Неприятный осадок вызвала лишь одна непонятная фраза, которую произнесла соседка по комнате. Когда набегло рассказав друг дружке, что, откуда, и как, они готовились отойти ко сну, Лиза оценивающе посмотрела на длинные панталоны напарницы, простенький из грубого льна лифчик явно с чужой груди, и, щелкнув выключателем, сказала:

– А ты знаешь, что главное для поэтессы? – и не дожидаясь ответа, рассмеялась в темноте. – Нижнее белье!
3
Жажда иссушила рот, стягивала щеки. Шершавым, как наждак языком, она пыталась облизнуть губы, но это только усилило царапающуюся боль в горле. Придется встать с постели и идти на кухню.

Варвара с трудом подняла свое рыхлое тело, присела на кровати. Что-то тяжелое скользнуло по груди, в вырез ночнушки, провалилось в низ живота, к коленям. Она даже не успела испугаться, вспомнив, что это всего-навсего лауреатский значок, которым она успокаивала прищемленную грудь. Оперевшись ладонями в стальной каркас кровати, она натужно поднялась. Медаль, скользнув, упала к ногам, на истертый коврик. Нагнувшись, Варвара подняла медаль, положила её на прикроватную тумбу и зашлепала босыми ногами на кухню.

Открывая дверцу холодильника, она почувствовала, как заныло под сердцем, взбунтовался, вывязывая жесткие узелки желудок, словно его поливали уксусом. Полки холодильника были забиты дорогущими балыками, исландской сельдью, большой банкой икры, салатами, свежими испанскими помидорами и турецким виноградом, а на стенке дверцы припорошились инеем дорогие водки и коньяк, хотя коньяк можно было и не морозить. Все это изобилие она накупила накануне решающего дня, в который объявляли лауреатов главной премии страны, на что ушли все сбережения, которые она почти год откладывала из пенсии, твердо веря в то, что денежная часть премии, с лихвой покроет расходы на банкет, на который она собиралась пригласить тех, кому премия не достанется. Изощренный коктейль садизма и утешения. Впрочем, минералки в холодильнике не было. Она вспомнила, что еще в супермаркете, нагрузив полную тележку, прикинула, что донести до квартиры все это изобилие будет нелегко, потому и оставила минералку на потом. Придется попить воды из электрочайника. Но и чайник оказался пустым, словно, астрологи подгадали ей сегодня самый черный день в её жизни.

Слезы гейзером вскипели из неведомых глубин, застлали глаза и она тихо заскулила. Боже ж ты мой, за что это ей? За что?! За какие такие грехи?! Не хватало еще, чтобы и в кране не было воды. Так и есть! Кран, словно, окончательно добивая, зашипел, засвистел гимном водоканала, который всегда некстати звучал во многих панельках необъятной страны. Слезы моментально высохли, а секундное изумление рвануло истерическим смешком и она едва не запела песенку, которую любила ночами бормотать на курчавой груди литературного критика Соломона Бронштейна: «Если в кране нет воды, значит выпили жиды». Ох, как смачно они пели эту песенку на два голоса! Она любила хрипловатый, картавящий бас Соломона, который первым разъяснил туповатым читателям страны всю прелесть Варвариной поэзии, хотя будучи человеком честным в силу своей беспартийности, когда они оставались наедине, говорил, что ему нравятся её другие «прелести». Как давно это было! Почти в прошлой жизни, и уже лет двадцать, как нет самого Соломона, сгинувшего где-то в своих палестинах, и тех стихов она не помнит. А песенка осталась. Как издевательство над жаждущими, как многовековой исторический поиск виноватых.

Варвара опять открыла холодильник и, подумав, вытащила подмороженную бутылку «Артемовского игристого», быстро свинтила проволоку и, прищурившись, наблюдала, как пробка медленно выплывает из тугого горла. Она почему-то представила, как на заводе вталкивают эту пробку, пыталась догадаться – механически, или все же рукой? Рукой, конечно, лучше, рукой ты можешь почувствовать весь этот процесс до конца, угадывать кто и когда откупорит то, что ты плотно закупорил, но Варвара лишь усмехнулась своим мыслям. Старая шкапа – а туда же, к фрейдистским реминисценциям! Впрочем, корить себя долго не пришлось, пробка выстрелила, взорвавшись фонтанчиком розовой пены. Не давая вину пролиться на пол, она жадно припала губами к твердому горлу бутылку и, захлебываясь, стала жадно высасывать пенящуюся влагу.

Шампанское прогнало жажду, но она не поставила бутылку в холодильник, а понесла ее с собой в спальню. Подумав, прошлепала на кухню, поискала сигареты, которые почему-то затерялись в шкафчике среди пилюль и флакончиков с лекарствами, закурила и опять вернулась к кровати.

В окно светил фонарь, висевший на столбе, ударивший в память хрестоматийными строками: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека». Удивительно до чего эти жиды так просторно чувствуют себя в русской поэзии! Однажды она спросила об этом у Соломончика, но он сказал, что Блок поэт абсолютно русский, а она по причине скудного образования перепутала его с Мандельштамом, и вообще судить о таланте, заглядывая постоянно в пятую графу, удел окололитературного быдла, а затем вдохновенно повел ее в дебри литературоведения. Варвара не выдержала всей этой зауми (они лежали в постели, разбавляя паузы любви узкопрофессиональными разговорами), погладила живот партнера и хихикая произнесла: «Чик и ты уже еврей». Соломон обиделся, откинул ее руку и строго произнес:

– Чик – это каждый дурак может себе сделать. Не это главное!

– А что главное? – она заползла на его приятное мохнатое пузо и стала щекотать. – Что главное? Что?

– Душа! – отрезал Соломон и сбросил ее на край кровати. – Слезь! Мне неудобно!


4
Шампанское разогрело изнутри, она сделала еще один глоток накрыла горлышко коробком спичек, чтобы вино не выдыхалось, и, докуривая сигарету, безучастно смотрела на злополучный фонарь, который иногда мешал ей спать, а чаще вызывал раздражающую зависть к поэтам, которым заурядная лампочка в ночи дарила бессмертные строки.

Сигарета догорела, однако было невмоготу даже представить, что надо встать, опять шлепать босыми ногами на кухню, искать пепельницу, поэтому, Варвара пригасила окурок слюной и положила на пол, под кровать. Затем поправила матрас и, тяжело постанывая, залезла под одеяло.

Ей захотелось вернуться в так некстати прервавшийся сон. Шампанское всегда действовало на нее как снотворное, но она боялась заснуть, боялась, что произойдет обычная история, когда, проснувшись среди ночи, бежишь в туалет, а потом опять спешишь в кровать, закрыть глаза и досмотреть, что же там произойдет дальше, и, едва положив голову на подушку, заскакиваешь в другой сон, чужой и ненужный. Сейчас ей хотелось именно в театр, чтобы под жаркими юпитерами еще раз насладиться своим триумфом, завистью партера, в котором сидели ее нефартовые коллеги, а для этого надо крепко сомкнуть веки и держать в памяти последнюю картинку.

  1   2   3   4


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница