Аналитика одиночества или фрагмент душевной бездны Сахно Наталье посвящается



Скачать 145.66 Kb.
Дата11.11.2016
Размер145.66 Kb.
АНАЛИТИКА ОДИНОЧЕСТВА
или фрагмент душевной бездны

Сахно Наталье посвящается

Бездна одиночества одна,

И один идешь к ней издалека,

Одиноко, как одна волна,

В одиноком море одинока…

Х.-Р.Хименес

Он проснулся, как обычно, на старом, кожаном, видавшем виды диване. Его тертое коричневое покрытие, еще не совсем утратившее свой изначальный цвет, еще помнило запах Ирины и бархат ее нежной кожи. Эта была та девушка, которой так и не суждено было стать спутницей его жизни. Новый день упорно давал о себе знать ярким солнечным светом, просачивающимся в скромную обитель. Ужасная головная боль постигла и в это утро уставший мозг человека, имеющего, несмотря ни на что, непреодолимое желание жить. Выпитая накануне очередная бутылка портвейна “Алушта” обернулась, впрочем, как обычно, теми неприятными ощущениями, которых и так хватает в этом тоскливом жизненном цикле. А ведь когда-то, в студенческие, а особенно в школьные годы, он пил как черт, теряя чувство как меры, так и времени, как здравого смысла, так и совести, как чести, так и самосознания. Пилось все, вне зависимости от качества, количества и наличия партнера по распитию очередной чаши. Как близки тогда ему были заветы Омара Хайяма. {«Пей вино, ибо радость телесная – в нем» (О.Х.)} Какие были времена… Ограниченное лишь собственным желанием свободное время, постоянное совпадение желаний с возможностями. Да, он был молод и наивен, но все же тот период был как мост, как необходимость для последующего самосозидания личности; как уступка банальным желаниям, дабы воскреснуть позднее в сформированном, несмотря ни на что, характере. Но теперь он не такой. То есть, совсем не такой. Он изменился, причем очень сильно. Отпечаток времени длиной в 26 лет отразился на его сознании сильнее, чем можно представить; на сознании, которому суждено быть обреченным на одиночество в единстве с телом, что каждую ночь получает новую дозу спиртного. А ведь когда-то он был безумно влюблен и, как казалось, взаимно. В порыве страсти он забывал обо всем: весь окружающий мир со всеми людьми, делами и заботами просто переставал существовать за ненадобностью и уходил на последний план.

Главенствующую роль начинала занимать Она. Ире суждено было стать на некоторый период той девушкой, которая вдохновляла его, давала желание жить и творить, посвящая все свои стихи и песни только Ей. Он уединялся в высоких чувствах, которые из-за собственной неразделенности незаметно превращались в муку. Сгорая от отсутствия взаимности в отношениях, чувства стали негласно убивать его.

Светя другим, сгораю сам,

Сверчок из теплого угла:

Сгораешь? Тоже чудеса!

Сгоришь – останется зола.

В.С.Высоцкий

Нет, золы не осталось: она материализовалась в его настоящего, в 26-летнего молодого (формально и физически) человека по имени Сергей.

Тоскливым давящим зуммером зазвонил телефон.


  • Да.

  • Это из института. Сергей Викторович, это Вы?

  • Да, я.

  • Я с кафедры высшей математики. Леня просил меня передать Вам, что он заболел, и его, судя по всему, сегодня не будет. Он был бы Вам очень признателен, если бы Вы сегодня вышли на работу и закончили правку Вашего доклада.

  • Хорошо, я буду через 2 часа.

Как достал уже этот Леня. Как достала уже эта работа. Каждый день одно и тоже. Еще этот чертов доклад. Неужели они не могли без него справиться, там ведь работы на полтора часа?

Ночные оргии во второй раз дали о себе знать болевым ударом в область головы. Вот в такие моменты непреодолимо хочется бросить пить и сказать себе: «А на кой мне все это?». Но он уже не на той стадии, когда так просто осуществить на практике эти слова. Полтора года нескончаемых пьянок неминуемо отразились на его здоровье. Словом, он стал банальным алкоголиком. В портвейне «Алушта» виделось решение всех проблем (хотя его там, по сути, не было). Но беда была в том, что он понимал это, он осознанно катился в бездну, в бездну физическую. Но ничего не мог с этим поделать. И кто всему виной – Она. Как подчас бывают противоречивы чувства, объединенные в одно время в одном человеке: любовь и страдание, радость и печаль, уверенность и сомнение. Он жил в этом противоречии, оно, в свою очередь, и погубило его. Он жил только для Нее, абсолютно не считаясь с собственными интересами, которые просто затмевались ее непререкаемой приоритетностью. Как ошибался Сенека, говоря, что надо жить для других, если хочешь жить для себя. Эти «другие» подчас не ценят альтруизма умноженного на безумную влюбленность и вся эта бессмысленная самоотдача обречена не неудачу в этом тоскливом времени.

Так и случилось. Вот уже более полутора лет прошло с тех пор, как Она оставила его. Лишь последние ее слова остались в еще не совсем разложившемся мозгу: «Все, хватит, я ухожу. Проживать свою красоту и молодость с бесконечно сумасшедшим человеком. Нет, это не для меня. Твои книги, твоя работа стали важнее, чем я. Ты посмотри, как живут нормальные люди: имеют хорошую высокооплачиваемую работу, интересуются кинематографом, нормальной развлекательной литературой. А что ты? Торчишь на своей кафедре со своей никому не нужной научной работой, за которую платят гроши, читаешь всякую заумную дрянь, которую только такие сумасшедшие как ты в состоянии читать. А я, судя по всему, тебе просто не нужна. А по сему прощай». Это были Ее последние слова…

Безумно тяжело было первых 2 недели. Постоянные мысли о самоубийстве, проклинание всех тех, из-за кого он стал таким, каким неугоден оказался Ей. Очень хотелось все бросить. Вся эта дурацкая философия, эта банальная музыка. От них одни лишь беды. А что мешало ему быть как все: работать не на кафедре, а на какой-нибудь фирме, увлекаться не Спинозой, а какой-нибудь Марининой. Все это дурацкое желание «отличаться от стада», «быть не таким как все». Ну вот он и отличается: все счастливые, а он – несчастен, у всех красивые и любимые девушки, а у него… портвейн «Алушта», пытающийся облегчить страдания по утерянным чувствам. Еще эта никому не нужная научная работа. Вот и говорят потом, что судьбы нет. Да ахинея все это. Все предопределено, детерминировано. Все, что ему суждено пережить, записано в Книге Жизни неизменно и беспрекословно. Все знания, весь опыт, который он обрел за свой непродолжительный отрезок жизненного пути оказались ненужными, они восстали против него самого, обернувшись несчастьем в личной жизни. И это не потому, что Ира какая-то особенная, а потому, что его познания, его книжная мудрость неминуемо отразились на его характере и даже на его внешности, в сторону, далеко не лучшую. Он стал мрачен, как сама смерть. Его лицо обрело выражение человека, познавшего жизнь со всеми ее загадками и тайнами, предрассудками и табу; человека, которому ведомо сокровенное. {«Его персидские глаза, казалось, видели обратную сторону вещей» (Г.Маркес)}. А такие мужчины, в большинстве случаев, не нравятся женскому полу. Они хотят видеть в своем спутнике веселого жизнерадостного человека, коим Сергей перестал являться и, соответственно, отпал за не необходимостью. «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания свои, умножает скорбь» {Экклесиаст 1:18}. Но он чересчур увлекся. Его весьма специфическое и неординарное мировоззрение неминуемо отразилось на отношениях с Ирой. И она ушла…

Так или иначе, с ней или без нее, но жизнь, вопреки всему, продолжалась и время безоговорочно отсчитывало минуты с быстротой метеора. И вот он уже шел по пустынным улицам банального, как сама жизнь, Киева в направлении родного универа. Шел и думал. Да он вообще только то и делал, что думал. Думал о том, что сейчас ждет его на работе. Ох эти дурацкие формальности. Начальство требует доклад в срок, как будто, что-то изменится, если не успеть. Лишь далекий от математики человек в состоянии непредвзято оценить всю неактуальность, ненужность и несвоевременность темы его доклада: «Численные методы теории вероятностей и математические модели в естествознании и “метафизике твердого текста”». Захотелось прослыть оригинальным. Квинтэссенция «вышки» и философии – это довольно круто даже в рамках научной работы на кафедре высшей математики. Благо хоть есть база, состоящая из математического образования в этом же универе...

…Он пришел. Коллеги встретили его испуганными взглядами с порывисто скрываемой жалостью. Он, как тонкий психолог понял, что сегодняшний день должен принести очередное разочарование, рожденное в стенах этой кафедры ее же сотрудниками. Так и случилось. Заведующий, по совместительству еще являющийся научным руководителем Лукьяненко Сергея, подозвав его к себе, горделиво, с оттенком радикализма произнес:



  • Сергей Викторович, я вынужден сказать Вам, что Ваш доклад необходимо отредактировать. Я положил на Ваш стол рукопись с моими рекомендациями. Ознакомтесь с ними. Вы должны сделать определенные выводы, иначе я просто буду вынужден не вносить Ваш доклад в список тем, подлежащих раскрытию на ближайшей конференции. А вообще-то, по правде говоря, я желал бы видеть в Вашем докладе иную тему. Ну, раз уж Вы хотели выпендриться, будьте так добры учесть мои пожелания.

  • Да, конечно. Но должен сказать Вам, что никаких целей в плане «выпендриться» или что-то в этом роде я не преследовал. Просто мне хотелось донести до людей то, что я считаю необходимым. Вы, наверное, думаете, что нужно в 2001-й раз писать том, как полезен и универсален какой-нибудь интеграл Лебега или что-то в этом роде. Об этом и так написано столько, что я своим докладом ничего нового не внесу, и это мне кажется просто нецелесообразным. Но это совсем не означает, что Ваши рекомендации не будут учтены.

Заведующий, будучи человеком тривиальным, и, не найдя что ответить, был вынужден покинуть Сергея, оставив его наедине с собственными мыслями и откорректированным докладом. Небрежно открыв папку со своим научным трудом Сергей с ужасом обнаружил, что самые концептуальные идеи, самые «нужные слова» были выделены как те, которые не подлежат одобрению. Этого и следовало ожидать. Где-то подсознательно Сергей знал, что доклад на такую тему не пройдет цензуру бюрократической формальности, он обречен изначально, а писать о каких-то банальностях, о которых еще до него написаны целые тома было бы простым лицемерием, которое еще со старших классов школы было абсолютно неприемлемо и чуждо творческой природе Лукьяненко Сергея. Это, кстати говоря, и явилось причиной почти всех его несчастий (и в личной жизни в том числе). Невосприятие каких-то тривиальных законов и правил, стереотипов и шаблонов этого серого социума отделяло его от любимых людей и явилось той губительной силой, что смогла погубить высокие чувства в душе поэта. {«Человек, который не хочет слиться с толпой, должен, прежде всего, отбросить свою лень и следовать голосу своей совести, взывающей к нему: «Будь самим собой. Все, что ты теперь думаешь и делаешь, к чему стремишься, - все это не ты!» В противном случае ты будешь только манекеном, мыслящим по общему шаблону» (Ф.Ницше)}. Заветы Ницше оказались лишь идеализированным и иррационализированным восприятием действительности, они были непрактичны; положенные априорно, они не выдерживали испытания временем, критерия практики; эмпирический их смысл приближался к нулевой позиции. Понимания этой непреложной апостериорной истины так не хватает порой максималистскому мышлению, которое, пораженное кажущейся гениальностью «великого сверхчеловека» безудержно пытается реализовать изначально ошибочные идеи в жизни.

Сергей также попытался. Казавшийся непреходящим, этот платоновский «мир идей» тешил его и давал ощущение уверенности в правильности выбранного пути. Но, как говаривали древние, если ты абсолютно уверен, что ты на верном пути – ты потерял его. Сергей тоже потерял… почти все: от любимой девушки до желания жить «в этой серой грязной реальности, Поражающей своей банальностью».

А ведь как, все-таки, Она была прекрасна. Эти серые глаза неземной красоты пленили его, безумно прекрасный тембр ее голоса заставлял забывать обо всем и обо всех – они просто переставали существовать.

Проходят дни

Уходят ночи

Мне не увидеть тебя никогда

И не услышать сладкой твоей речи

И не забыть красивые глаза.

В единстве со своей старой электрогитарой «Урал» он вещал всем и вся о тех глубочайших чувствах, что переполняли его сознание. Но Она не оценила и этого: ее эготизм оказался выше, важнее, значительнее…

…Возвращаясь домой Сергей осмысливал произошедшее, то, что все-таки должно было случиться: отказ в теме доклада был неизбежен. Минуты спустя он уже сидел в своей квартире, что некогда была собственностью его родителей, и ждал, пока закипит кофе. Он сидел за столом, заваленным бумагами. Это были его стихи и нотные партитуры. Стихотворения были написаны в никуда и песни адресованы в бездну. Творчество обречено. Его эксклюзивность была невостребована «в этом прекрасном и яростном мире» (А.Платонов). На основании бесконечных ночных раздумий, временами сменяющихся порывами пьяной сентиментальности, проявляющимися в очередных интерпретациях своих музыкальных композиций у него развилась непроходящая иннервация. Комплекс Каспара-Хаузера воскрес в новом образе, регенерировал в атипичной форме, которая обрела одухотворение в Лукьяненко Сергее. Чувства к Ирине, некогда бывшие такими высокими и прекрасными сублимировали в бесперспективное творчество, не имеющее ни цели ни смысла. Лишь иногда, в общении с немногочисленными друзьями, либо в работе он находил забвение; только тогда он хоть и эфемерно, но уходил от растлевающих душу раздумий и переживаний.

Сегодня он решил несколько разнообразить свою жизнь: сегодня он пил коньяк. Под свежеприготовленную чашечку кофе была выпита большая часть бутылки. Приятной горячительностью прошел по пищеводу напиток богов. Приход не заставил себя долго ждать. Очередная порция спиртного принесла кратковременное облегчение и вернула желание, несмотря ни на что жить и творить. Он потянулся за гитарой. Включил усилитель и, взяв в правую руку пластиковый медиатор, начал играть. Алкоголь взял свое и непослушные пальцы упрямо отказывались бегать по грифу старого «Урала» и брать баррэ, но, несмотря на это, он играл виртуозно и экспансия чувств просто била ключем. Он играл одну из своих самых любимых песен: «My Wither Pain» (англ. «моя иссушающая боль»). Цинично-философская тематика текста этой песни заставляла задуматься о той безысходности, что постигла одинокого поэта.



Сегодня я снова мрачный и злой,

И тебе не понять меня даже в снах,

Я, наверное, просто от жизни такой

Разочаровался в своих идеалах.
Еще не раз ты услышишь мой отчаянный вой

И увидишь безысходный взгляд.

Рваной раной изнутри рвет душевная боль

Огни ненависти во мне не сгорят.
Эта песня звучала как эпитафия на прежних чувствах, на прежних отношениях, навеки захороненных в глубинах истории, которая обрела постоянную инкриминацию со стороны Сергея. Хоть это и не имело смысла, потому что идеи эквилибристики были ему очень далеки. Какие-либо изменения обстоятельств не в его пользу просто выбивали его из колеи, дестабилизировали нормальное восприятие жизни.

Он так увлекся, что в творческом порыве порвал 4-ю струну и, даже не заметив этого, продолжал играть. Немного попустившись он приостановил игру и, испытывая легкое сушиво, потянулся за бутылкой с водой. Немного отпив он почувствовал, что его сейчас стошнит. Так и случилось. Он проблевался на ковер, который некогда явился тем лифостротоном, с которого Ира некогда произнесла свою последнюю, весьма революционную речь… И так было всегда. Почти каждый день он жил по одному и тому же распорядку. Днем – работа, вечером и ночью – пьянки и игра на гитаре и/или сочинение стихов. Но исход всегда один – неизбежная рвота и ужасно злое похмелье утром.



Тут прозвенел дверной звонок. Сергей лениво привстал, выключил усилитель и шатающейся походкой пошел в направлении двери… Это был старый друг Сергея Николай. Волею судеб сложилось так, что, помимо того, что Николай был другом Сергею, он еще приходился родным братом Ирине.

  • Приветствую, Сергей.

  • Здравствуй, здравствуй, заходи.

  • Как дела твои, рассказывай.

  • Как дела, как дела – хреново. Этот чертов руководитель запорол доклад. Сказал, что он хотел бы видеть раскрытие другой темы. А вообще-то мне плевать. Я уже смирился с тем, что жизнь отвернулась от меня. Это все началось еще с Ирины. Кстати, как она?

  • Да что там. Не знаю, стоит ли тебе об этом рассказывать?..

  • Говори, говори. Ибо лучше знать печальную, но правду, нежели быть счастливым в неведении.

  • Да уж. Нравится мне то, что ты даже пьяный сохраняешь трезвость мыслей и высказываний на довольно высоком уровне. А Ира… она сейчас счастлива: нашла спонсора и живет себе в свое удовольствие.

  • Я догадывался об этом. Наши отношения с ней были изначально предрасположены к распаду. Просто я был безумно влюблен и воспринимал мир сквозь призму влюбленности, что не позволяло мне увидеть очевидные вещи. Ах, как я ошибался.

  • Ну, ничего, ничего. Пройдет время, и ты найдешь себе другую, ту, которая окажется лучше моей сестры. Ведь у Иры действительно дурацкий и очень переборчивый характер.

  • Другую… Нет, я уже не тот, что когда-то, и мне уже не так просто будет найти себе спутницу жизни. Тем более, с моими взглядами на жизнь… да кому я вообще такой нужен?

  • М-да, печально. Слушай, я уже давно хотел спросить у тебя, не остались ли у тебя фотоальбомы со студенческих времен.

  • Да, где-то они должны быть.

Сергей привстал со стула и пошел искать альбомы. Минуту спустя он уже вернулся и они сели рассматривать их. Былое нахлынуло на них с непреодолимым чувством ностальгии по тем временам, когда они учились в одном универе, жили одними ценностями и строили фантасмагоричные мечты на казавшееся светлым и безоблачным будущее. Друзья и подруги, просто знакомые лица студентов и преподавателей давали повод задуматься о том, а для чего, собственно, нужно было все это. Для чего надо было учиться столько лет? Для того, чтобы потом вот так сидеть вечно пьяному, работать на этой дурацкой кафедре и размышлять по ночам над вечными вопросами, вопрошая в одинокую тишину ночного города с ее случайными безликими прохожими, имеющими дома любимых и любящих людей и живущих с ощущением, что ты кому-то нужен, что есть ради чего жить?

Ночь… Люди спят, … Я одинок…

Холодный ветер, капли дождя, город.

Прошедший день.

Тишина ночи, сумасшедшие мысли, тоска…

Одинокий путь домой…

Под безразличный шум деревьев,

Сквозь непроглядную тьму.

И где-то люди,

В тихих квартирах и теплых постелях

Спят – и видят цветные сны, хмельные надежды,

Ушедшее время, забытые дни,

Тихие тайные горькие слезы

И тихо сказанное в сонном бреду: «Люблю…»

{Фрагмент текста песни «Одиночество» проекта «Эгоизм»}


Лишь иногда, в общении с любимыми друзьями или в игре на любимой гитаре он находил ощущении свободы. Конечно, эта свобода была еще очень далекой от той автаркии, к которой он стремился, но все же это было облегчение и, причем, весьма значительное.

Фотографии студенческих лет все так же монотонно продолжали навевать ностальгические воспоминания по безумному во всех отношениях времени. Альбомы перелистывались еще и еще и… Сергей остановился. Это была Она. Там была изображена Ира еще в своей первозданной красоте; она была точно такой, какой Сергей увидел ее впервые: безумно красивая (загадочный блеск ее волшебных серых глаз пленял многих, заставляя забывать обо всем), динамичная и самоуверенная. Опять и снова прослезилась его душа по прошлому, которому так и не суждено никогда воскреснуть. Она смотрела с фотографии теми же строгими и при этом не менее красивыми глазами, словно произнося: «Ты сам виноват. Ты мог и не допустить этого. Ты сам виноват. Ты мог и не допустить этого. Ты сам ви…». Ему вдруг показалось, что он сходит с ума. Реализм ее слов поразил его до глубины души. Казалось, будто она стоит рядом и вещает своим благозвучнейшим голосом.



Погружаясь в печаль,

Горстью страха протри расстоянья,

Разъятые таяньем снега,

И молчи,

Обнимая глазами

Приснившиеся берега…

{А.Босенко}

Опьянение, умноженное на страх перед возможностью сойти с ума и возведенное в степень того, что принято сейчас называть public relation (хотя, в сущности, public opinion) породили новое чувство какой-то антиэвфимии. Опять и снова он упрекал себя в том, что все так случилось. Хоть это и глупо во всех отношениях. Эта непроходящая (непреходящая?) душевная боль (поутру еще и иррадиирующая в физическую) убивала все остатки чувств в этом слабом теле…

Николай видел это. Он видел также бесконечное отчаяние и боль в глазах Сергея. {«Его мучило воспоминание о безграничном отчаянии, с которым мертвец смотрел на него сквозь дождь, о глубокой тоске по живым, светившейся в его глазах… Должно быть, ему очень тяжело, видно, он ужасно одинок» (Г.Маркес)}. Да, он был почти мертвец и живого в нем осталось совсем немного. Николай, поняв, что он здесь лишний ушел, оставив Сергея наедине со своей неразрешенной (неразрешимой?) задачей. Как все-таки несправедлива жизнь: она задает множество вопросов (большинство из которых либо нерешабельны в принципе, либо требуют для получения ответа эмпирической информации длиной в жизнь), а ответов требует незамедлительно. В случае же неполучения ответа она (то бишь, жизнь) обрекает «жертву» на бесчисленные страдания. Такой «жертвой», что неудивительно, стал Сергей. Он, как асоциальный элемент безликого общества, стал неугоден коллегам, некогда так любимой девушке, большинству из друзей. Одни лишь материальные предметы приносили временное облегчение. Идеи, которыми он некогда жил, оказались просто неприспособленными к жизни в этом мире. Сергей просто верил в изначально ошибочные идеи, закрывал глаза на дикие реалии жизни. И он проиграл. Проиграл даже не бой – он проиграл целую войну, войну своих убеждений с жизнью во всей своей реалистичности и прагматичности, банальности и фальшивой прегнантности.

А сейчас Она с другим. Конечно, Она всегда хотела чего-то большего, Ей всегда чего-то не хватало. Сейчас Она принадлежит другому, который, возможно, любит Ее. Наверное, тот другой все-таки умнее, красивее, привлекательнее, богаче в конце концов. И с ним Она счастлива. Ира принадлежит к той категории людей, которым нужно постоянное разнообразие, ей необходимо внимание и любовь со стороны всех и вся. Она говорила когда-то, что ей нужно было всегда двое мужчин для счастья.



Хотя и сладостен азарт

По сразу двум идти дорогам,

Нельзя одной колодой карт

Играть и с дъяволом и с Богом.

{И.Губерман}

Сергей не мог сгорать по Ней вечно. Она не ценила его душевных порывов, воспринимала его лишь как умного молодого человека и, по большому счету, никогда не любила его. А он тешил себя иллюзиями такими же нестойкими, как листья на порывистом ветру. «Кто томим духовной жаждой, // Тот не жди любви сограждан» {И.Губерман}. А он безнадежно ждал и ждал… И дождался… того, что Она оставила его. А иначе и не могло быть.



Ирина была девушкой с очень переменчивым характером: она могла говорить самые приятные вещи, а потом, казалось бы, без каких-либо видимых причин, накричать возмущенно на Сергея, даже если он того, как ему казалось, не заслуживал. Причем делалось это все настолько эмфазически, что даже сказать что-либо было сложно. Все эти моментальные изменчивости очень тяжело переносились Сергеем. Страдающий гиперестезией, он очень болезненно осмысливал впоследствии все Ею сказанное. Все Ее слова, высказанные в порыве гнева являлись предпосылкой к бессонным ночам, которые, в свою очередь, положили начало непроходящему нервному возбуждению (надо сказать, что и алкоголь сыграл здесь свою, определенную судьбою роль).

28.04.2000

Вернуться на главную


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница