Александр Ляховский



страница16/20
Дата01.05.2016
Размер4.25 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

Информация к размышлению

Основы для создания ИДТ были заложены, когда в плане противодействия влиянию СССР в Афганистане еще в конце 80-х годов спецслужбы Пакистана и США, мало полагаясь на лидеров моджахедов, с помощью своей агентуры в ООН в лагерях афганских беженцев на территории Исламской Республики Пакистан провели учет и отбор военных и гражданских специалистов, необходимых для организации административных и силовых государственных структур. В это же время была организована подготовка вооруженных групп и отрядов пуштунов при помощи пакистанских и арабских военных инструкторов, которая финансировалась спецслужбами Управления межведомственной разведки (УМР) и проправительственными пакистанскими религиозными организациями «Джамаат-э-ислами» и «Джамаат-э-улема-э-Пакистан», спецслужбами США, пакистанскими и международными фундаменталистскими организациями. Идея сменить вывеску для объединения афганских племен и прекращения войны с использованием движения послушников медресе принадлежит ЦРУ, финансируется шейхами, а оружием обеспечивается из Пакистана.

Большую часть медресе в Пакистане, из которых вышли талибы, финансирует Саудовская Аравия и другие монархии Персидского залива. После исламской революции в Иране, и особенно ирано-иракской войны, нефтяные шейхи усилили финансовую поддержку оппозиции в Афганистане. Саудовцы развернули сеть медресе. Постепенно количество религиозных школ-медресе на пакистанской территории перевалило за 8 тысяч, а число учащихся составило более 200 тысяч пуштунских юношей. Эти учебные заведения, где одной из обязательных дисциплин является владение оружием, стали кузницей кадров талибов.

С 1994 года руководство ИРП, используя выгодную ситуацию, сложившуюся в результате дестабилизации социально-политической обстановки на территории бывшего СССР, активизировало деятельность по усилению влияния на центрально-азиатские государства СНГ и укреплению с этой целью более тесных политических и экономических связей с ними. При содействии УМР и МВД Пакистана из числа 3 тысяч студентов религиозных учебных заведений (медресе) пуштунской национальности Северо-Западной пограничной провинции Пакистана в летний период 1994 года была сформирована военизированная группировка во главе с одним из афганских духовных лидеров муллой Сейд Мухаммад Омаром (Ахунзада), которая получила название Исламское движение Талибан.

При создании движения Талибан были использованы объективные обстоятельства, вызванные революцией в Афганистане и войной против советского присутствия. Прежде всего это фактор наличия лагерей афганских беженцев на территории Северо-Западной провинции Пакистана. Система распределения гуманитарной помощи в лагерях беженцев все годы войны в Афганистане почти полностью находилась под контролем пакистанских официальных структур. После падения режима Наджибуллы новый виток гражданской войны не дал возможности большей части из почти 3 млн. беженцев вернуться в Афганистан. Именно из их числа и было в основном организовано движение Талибан. Большинство членов движения Талибан не имели устойчивых социальных и политических связей в Афганистане. Движение было создано для решения конкретной политической цели — преодоления дефрагментации Афганистана. Для чего были использованы люди, оторвавшиеся от традиционной системы организации афганского общества. Давление, которое оказывалось на традиционные структуры и ценности в ходе процессов ускоренной модернизации в Афганистане, проводимых прокоммунистическим правительством в Кабуле при поддержке СССР, вызвали массовое разрушение организационных структур, обеспечивающих функционирование и преемственность традиционных афганских сообществ. В первую очередь это касалось общины, семьи, связей с традиционной элитой. Многие беженцы в эмиграции в Пакистане потеряли привычные системные связи и ориентиры. Неблагоприятное влияние оказали и значительные людские потери в ходе многолетней войны в Афганистане. Система мусульманских школ, функционирующих в лагерях афганских беженцев под патронажем Пакистана, объединяла в основном «сирот афганской войны», людей, почти полностью потерявших традиционные системные ориентиры.

Вопрос заключается даже не в пропаганде и не в чьем-либо целенаправленном воздействии на контингент таких школ. В мусульманском обществе для людей, оторванных от традиционных социальной системы и системы традиционных ценностей, становится естественным поиск новых ценностей. Самый логичный способ найти новые ценности в исламском обществе заключается в том, чтобы обратиться к идее воссоздания первоначальной мусульманской общины времен пророка Мухаммада. Именно это и создает условия для появления движений сторонников «чистого ислама», отрицающих складывающиеся столетиями исторические традиционные ценности обычных мусульманских обществ. В том числе и синтез светского и духовного в управлении мусульманским обществом.

При создании этого движения пакистанскими спецслужбами основной акцент был сделан на противоречия между основными афганскими вооруженными группировками, вовлеченными в междоусобную борьбу за власть. Прежний лидер пуштунов в Афганистане, руководитель ИПА Гульбеддин Хекматиар в значительной степени дискредитировал себя ракетными обстрелами Кабула и связями с наркобизнесом. Кроме того, большинство сторонников ИПА являлись представителями северных и восточных племен (провинции Пактия, Нангархар, Лагман, Баглан, Парван и Кундуз). Поэтому основой движения стали боевые отряды из пуштунов кандагарской ветви, в которые вошли также представители относительно слабых в военном отношении группировок НИФА и ДИРА. В связи с резким сокращением военной помощи Гульбеддину Хекматиару из Пакистана в осенний период 1994 года на сторону талибов перешло до половины формирований ИПА в районе Кабула, в восточных и северных провинциях ИГА, а также большинство пуштунов - членов фракции «Хальк» и отставные пакистанские военные, главным образом из числа пуштунов.

Во главе Исламского движения Талибан стоит Шура («малая» насчитывает 27 человек, «большая» — 60 чел). Политическим руководителем движения является мулла Сейд Мухаммад Омар47 (выпускник теологического центра в Пакистане). Костяк руководства составляют всего несколько человек: мулла Хасан, мулла Эхсанулла, мулла Гаус, мулла Аббас, мулла Раббани, мулла Мышр и некоторые другие. В руководящий состав движения также входят известные авторитеты южного Афганистана: моулави Абдуразек, Юнус Халик, мулла Мухаммад Умар Ахун. Все решения «малой» и «большой» Шуры принимаются коллективно.

Официально основная цель движения — разоружить все афганские вооруженные группировки, создать государство «чистого ислама» (ваххабизм), устранить с ключевых позиций в государственных органах представителей нацменьшинств (таджиков, узбеков, хазарейцев). Радикальный фундаментализм и пуштунский национализм — главная идеологическая опора и движущая сила талибов. Религиозные воззрения талибов (суннизм ханафитского мазхаба — религиозно-правовой школы) далеки не только шиитам-хазарейцам, таджикам или исмаилитам, но и многим пуштунским племенам, исповедующим другие мазхабы суннизма. Агрессивный и фанатичный характер движения «учащихся медресе» проявился с самого начала их появления на афганской политической сцене. Уничтожение «неисламских» святынь и карательные операции против «плохих» мусульман стали повседневной практикой талибов.

Однако считается, что главной задачей ИДТ является обеспечение западным компаниям условий для реализации плана прокладки газо- и нефтепроводов из Средней Азии через Афганистан в Пакистан, что позволило бы США и их союзникам создать альтернативный путь снабжения энергоносителями, полностью обходя Иран и Ирак. Общая стоимость проекта — 20 млрд. долларов. В осуществлении этого проекта заинтересованы США, Пакистан, Туркменистан, Узбекистан и Саудовская Аравия.

Вся боевая техника и вооружение у талибов советского производства. Подготовка специалистов (командиров танков, расчетов орудий, пилотов самолетов и вертолетов) осуществляется в учебных центрах на территории ИРП (в основном в районе Кветты). Координаторами всей пакистанской военной помощи является министр внутренних дел Пакистана Насрулла Бобар и руководители военной разведки ИРП. В формированиях талибов много пакистанских военных советников. Руководителями двух основных боевых группировок являются мулла Шафи и мулла Абдукадыр.

Впервые талибы на афганской территории проявились в ноябре 1994 года, когда отбили захваченный моджахедами караван, шедший из Кветты в Кушку после подписания пакистано-афганского договора о транзите по дороге Карачи – Кветта – Кандагар – Герат – Кушка. Тогда же они захватили Кандагар. Затем они заняли ряд южных и западных провинций страны. И уже в марте 1995 года их вооруженные отряды блокировали Кабул, однако, натолкнувшись на сопротивление армии Ахмад Шах Масуда под Кабулом, в апреле они вынуждены были отступить, талибы сосредоточили основной удар в северо-западном направлении в сторону туркменско-афганской границы.



Источник информации: ГРУ ГШ, апрель 1995 г.
Активные вооруженные действия талибов вызвали серьезную озабоченность правящего в Афганистане режима. Предпринимая все возможные меры по снижению напряженности в стране, Раббани и Ахмад Шах одновременно старались погасить огонь гражданской войны в Таджикистане, тем самым высвободить силы, располагавшиеся на афгано-таджикской границе, для борьбы с талибами. В мае в Кабуле прошли межтаджикские переговоры. Рассказывает Давлат Худоназаров: «В начале мая 1995 года мне позвонил доктор Равон Фархади и сообщил, что достигнута договоренность с двумя таджикскими конфликтующими сторонами об их встрече в Кабуле. Руководство Афганистана во главе с профессором Бурхануддином Раббани взяло на себя организацию этой встречи. Он добавил, что Устад Раббани и Ахмад Шах Масуд просят меня приехать и оказать им помощь в организации этой встречи. Я поблагодарил за хорошую новость и за приглашение. Доктор Фархади сообщил также, что через два дня будет возможность встретиться с доктором Абдулло, и мы могли бы обсудить с ним детали моей поездки в Афганистан.

Доктор Абдулло предложил мне лететь в Кабул через Дели, откуда был единственный рейс в столицу Афганистана, сожалел, что его самого не будет в Кабуле, и на всякий случай дал рекомендательные письма послу Афганистана в Индии господину Арифу и начальнику службы безопасности Кабульского аэропорта. В Дели действительно были трудности с вылетом в Кабул, но благодаря помощи посла и его сотрудников я смог вылететь уже на следующий день. У афганского посла я встретил своего старого знакомого Александра Облова, российского дипломата, которого знал еще с 1962 год, и который также направлялся в Кабул в качестве наблюдателя на межтаджикские переговоры. В самолете познакомился с Питером де Нюфиллем, молодым американцем, который собирал материалы для своей диссертации о Масуде.

В Кабульском аэропорту меня встретили представители афганского МИДа и отвезли в гостиницу, где уже разместились члены делегации, сопровождавшие президента Таджикистана Имомали Рахмонова.

В первый же день переговоров состоялась встреча с президентом Бурхануддином Раббани, а позже с Ахмад Шахом Масудом. Я от всей души поблагодарил их за миротворческую инициативу и за приглашение принять участие в этом судьбоносном процессе.

Нас волновало, чтобы первая встреча лидеров стала первоосновой для стабильного переговорного процесса, где в режиме диалога шаг за шагом будет расширяться зона доверия и осознания взаимной ответственности за судьбу своего народа. По большому счету между конфликтующими сторонами не было непреодолимых барьеров, их не разделяли антагонистические противоречия этнического или религиозного характера. Важно было снизить негативное давление на лидеров со стороны их наиболее радикальных сторонников, не допустить какого-либо досадного промаха. Даже мелочи личного характера могли иметь значение.

У организаторов встречи было желание как-то ускорить мирный процесс подписанием промежуточного документа. Их можно было понять. Они хотели мира, так как сами более двух десятилетий страдали от войны и междоусобицы и, как никто другой, знали цену войне и миру.

Затем я включился в “челночную” дипломатию. Как всегда, очень внимательным был Саид Абдулло Нури, было легко общаться с министром безопасности Зухуровым. Позже меня принял президент Таджикистана Имомали Рахмонов, потом я пошел к президенту Афганистана Бурхануддину Раббани. Он демонстрировал такт, радушие, искреннюю озабоченность хозяина дома, который пригласил мириться братьев. Блестящий знаток культуры и истории своего народа в диалоге двоих сторон был третьим, для которого таджикский язык также был родным. Ему было легче, чем кому-либо, напутствовать, просить, благословить на действия, которые должны были остановить самоистребление народа, имеющего одну из самих древних культур. Я думаю, им троим было о чем беспокоиться, что оплакивать и на что надеяться...

Два года спустя в Москве завершился этот начавшийся в Кабуле созидательный миротворческий процесс. Теперь, по истечении 12, лет можно сказать, что инициатива лидеров Афганистана, выбор Кабула для первой встречи первых лиц межтаджикского конфликта оказался самым удачным. Сама атмосфера разрушенного Кабула как бы предостерегала таджиков от вооруженного противостояния в пользу мира, да и продолжавшаяся афганская гражданская война и ее внешние признаки с взрывами бомб и артиллерийской канонадой также были наглядной агитацией в пользу сближения сторон. И все же самым значительным в этой инициативе был человеческий фактор, искренние неформальные усилия президента Раббани и Ахмад Шаха Масуда сблизить враждующие стороны, посадить их за стол переговоров.

Из своего опыта знаю, что миротворчество — дело неблагодарное, каждая сторона подозревает, что посредник-миротворец отстаивает интересы другой стороны, особенно если посредник не чужестранец, а соотечественник. Афганцы Раббани и Масуд, один таджик из Бадахшана, другой таджик из Панджшера, были не чужими для обеих сторон. Приходилось слышать от отдельных лиц с обеих таджикских сторон, что афганцы имеют свои предпочтения. Раббани и Масуд по-человечески могли симпатизировать кому-то, но, обладая богатым разносторонним опытом в рассеченной, прострелянной и израненной стране, по определению не могли поддерживать чью-то сторону. Кроме человеческого фактора, им, в отличие от талибов, был выгоден мирный и стабильный Таджикистан, способный стать партнером в развитии и тылом в критической ситуации в их нелегкой борьбе.

Ахмад Шах Масуд держался в тени, появлялся на официальных мероприятиях только тогда, когда его отсутствие могло вызвать вопросы. Но в своих предварительных беседах с ними он делал все возможное, чтобы обе стороны осознали, что война между таджиками в Таджикистане смертоносна для страны и для немногочисленного народа. К маю 1995 года таджикская война имела почти трехлетнюю историю, последние два с половиной года основные вооруженные силы оппозиции базировались в Афганистане и формировались из рядов беженцев.

В начале 1995 года возник конфликт внутри самой таджикской оппозиции. На севере Афганистана начались стычки между Ризвоном Садировым, командующим вооруженными силами, и частью политического руководства оппозиции во главе с Саидом Нури, которая проявляла готовность вести переговоры. Эти конфликты локального характера могли перерасти в широкомасштабные вооруженные столкновения. Именно Масуд в оперативном порядке по воздуху перебросил весь костяк бунтующей части вооруженной группы Ризвона в Кабул, территориально изолировав их и поставив под контроль своих сил безопасности. Я убежден, что дальнейшие действия Ризвона, который перестал выполнять волю “ястребов” оппозиции и стал делать попытки установления мира, были продиктованы влиянием Масуда.

После переговоров я принял решение любой ценой добраться до лагерей беженцев на севере Афганистана и увидеть все своими глазами, поэтому не воспользовался приглашением президента Рахмонова лететь вместе с ними в Таджикистан. Я остался в Кабуле.

Мы встретились с Масудом в его офисе, теперь больше говорили не только о перспективах завершившихся переговоров, но и о том, что происходит в самом Афганистане. Он был озабочен тем, что страна практически изолирована, воюет с талибами и их союзниками в одиночестве, что она нуждается во внешней помощи, в том числе от России. Военная техника вся советская, нужны запасные части для ремонта автотранспорта, бронетехники, вертолетов, острая нужда в горюче-смазочных материалах, топливе. Разные люди из России предлагали свои услуги, но это была очень зыбкая, ненадежная почва для сотрудничества. Не мог понять, почему зарубежные политики считают, что талибы — это головная боль только афганцев. Мне показалось, что он не хотел принципиально жаловаться, это было несвойственно его свободной независимой натуре, а я почувствовал и себя виноватым в том, что происходило в Афганистане.

Увидев, что я скис от его слов, он рассмеялся и сказал: “Ничего, выживем. Бог велик, одних нас не оставит”. Эту его гордую озабоченность я пронесу через всю оставшуюся жизнь, ибо понимаю, что чувствует и переживает политик, несмотря на ощущение обреченности, когда он не “вписывается” в планы других стран, делает все возможное, чтобы отстоять свою линию, свои принципы, свое достоинство, свободу своей родины.

Тогда я подумал, что сделаю все возможное, чтобы другие страны осознали ситуацию в Афганистане не с точки зрения поддержки “своих подлецов”, а делали ставку на политиков, которые жизнью доказали, что отстаивают те идеалы, которые являются общечеловеческими. Сильный и свободный демократический Афганистан мог бы внести свою лепту в мировые ценности, а не в историю перманентной войны. Где бы я ни был, начиная с Таджикистана, я говорил об Афганистане. Но ни его, ни меня, как оказалось, не услышали.

Когда я решил посетить лагеря таджикских беженцев, расположенные на севере Афганистана, мне казалось, что я без особого труда смогу вылететь в Талукан. Однако первый же день, проведенный в Баграме, показал, что это совсем непростое дело. Ощущалась хроническая нехватка вертолетов, поэтому несколько дней подряд я выезжал в Баграм, ждал их появления и, не улетев, вечером возвращался в Кабул. Эти дни ожидания прошли среди других пассажиров, также безнадежно ожидавших полета в разные города и села Афганистана.

Для меня, человека с советским менталитетом, было странно видеть на военном аэродроме представителей разных сторон, даже враждующих между собой. Среди них встречались и талибы, во всяком случае, судя по разговорам и спорам, некоторые люди рьяно защищали талибов и сочувствовали им. Я представлял себе на секунду подобную ситуацию из нашей истории. Военная авиабаза принадлежит красным, а белые, эсеры и махновцы просят у красного командира предоставить им местечко в вертолете, чтобы навестить родных, а потом вернуться и продолжать с ним воевать. Здесь я наслушался всякого обо всех афганских лидерах. Афганцы так же, как и в Таджикистане “перемывали косточки” каждому, обвиняя их в разных грехах. Любимой их аргументацией было обсуждение исторических событий в сослагательном наклонении: “Если бы было так, то было бы совсем по-другому”.

Мне стало интересно, что эти такие разные люди думают об Ахмад Шахе Масуде. О нем говорили много, но, как ни странно, не спорили. Как я понял, он все же был непререкаемым, приемлемым для всех авторитетом. Обвиняли его со злостью и досадой только в одном, что он всегда уступает власть другим, и не хочет быть первым лицом страны. А Масуд, считали они, мог бы остановить братоубийственную войну, потому что его признают все, даже Хекматиар, самый ярый его противник, и добавляли, что если бы он не поддерживал Масуда, то многие его сторонники отвернулись бы от своего лидера. Во всем этом было много фольклора, который народ всегда создает о своих злых и добрых героях.

В одной из историй Масуд, проезжая по селу в панджшерской долине, увидел двухэтажный дом и спросил: “Чей это дом?” Ему назвали имя владельца. Им оказался один из ближайших сподвижников Масуда. Он задумался и сказал: “Хороший дом”. А несколько дней спустя, встретив хозяина дома, при всех поздравил его и поблагодарил за постройку хорошего здания для местной школы. Тому ничего не осталось, как согласиться с этим.

Изначально я не хотел беспокоить Масуда, но когда понял, что без него не обойтись, оказалось, что его нет в Кабуле. Тем не менее утром 31 мая мне принесли от него записку, которую я передал в Баграме военному коменданту авиабазы амиру Биссмилахану. Он прочел ее и сказал: “Я ведь Вас и без записки амир-саиба знаю, Вы — наш гость. Ну неужели я бы не отправил Вас, если бы обстоятельства мне позволили”. Амир Биссмилахан, как и в предыдущие дни, был очень гостеприимен, кормил меня пловом и шутками, хотя как потом выяснилось, ему вовсе было не до шуток. За его вертолетами охотились истребители Дустома.

Следующее утро в Баграме, как обычно, началось с ожидания. Вертолета на Талукан опять не было, а впереди был длинный день. Эти поездки в Кабул и обратно вконец измотали меня, и я понимал, что в конце концов мне придется отказаться от идеи поездки в лагеря таджикских беженцев и вернуться назад. И вдруг около полудня приехал Ахмад Шах Масуд. Он очень сожалел, что я все еще не вылетел, сказал, что ему надо побеседовать с людьми, и предложил мне принять в этом участие. Так мне посчастливилось пробыть рядом с ним еще один день, когда он работал с населением.

У дверей помещения, состоявшего из двух смежных комнатушек, собрались те, кто хотел встретиться с Масудом. Крестьяне, ремесленники, торговцы чередовались с полевыми командирами. Со всеми он был мягок, внимателен и терпелив. С одними говорил по-таджикски, с другими на пушту, который я скорее улавливал, чем понимал, а потому больше прислушивался к его интонации и манере говорить. Как я понял, оба языка были для него родными.. Зная хорошо нашу “восточную” манеру общения вышестоящего чина с нижестоящим, я был удивлен отсутствием у него какой-либо субординации, свободным, братским общением. Мне запомнился смешной эпизод этого приема. В то время как Масуд говорил с очередным посетителем, предыдущий, решив все же добиться своего, стоял у него за спиной и время от времени, подталкивая легко его плечо, бубнил, что-то вроде “ну ладно..., ну дай...” .

Дай послушать человека, — отмахнулся Масуд.



Моджахед выдержал паузу, а потом в той же манере продолжал настаивать.

Ну ты совсем стыд потерял, — сказал Масуд и кивнул на меня. — Хотя бы гостя постеснялся.



Тот обратил внимание на меня, подумал и “переключился”.

Дорогой гость, ...да умру я у ваших ног. Скажите Амир-саибу, чтобы он разрешил мои трудности...



Мы все, кто был в комнате, в том число и он, расхохотались. Мне очень понравился этот “прием”, где в неформальной обстановке решались проблемы людей. Наверное, это и есть основа народной власти.

Масуд принимал людей беспрерывно около восьми часов, а вечером предложил мне поехать с ним в Джабаль-ус-Сирадж. Я обратил внимание, что его не сопровождала охрана. Кроме водителя, больше никого не было. В дороге он говорил о том, как война не позволяет создавать полноценную гражданскую власть, и люди не могут разрешить свои, иногда самые простые, житейские трудности. Они зависимы от обстоятельств, поэтому вот таким образом приходится их разрешать. Я старался его ни о чем не расспрашивать, он достаточно наговорился за день. Вдруг он прервал беседу, посмотрел на часы и обратился к водителю, чтобы тот включил радио. Это были новости Би-Би-Си на фарси. Корреспондент рассказывал о расколе внутри Демократической партии Таджикистана и передал интервью с одним из лидеров партии. Масуд внимательно выслушал все и тихо сказал:

Жаль, что люди больше склонны разъединяться, чем объединяться, — потом добавил: — Мне нравится Би-Би-Си. Мы здесь в горах в полной изоляции. От них узнавали, что творится в мире и что мир думает о нас.



После гибели Масуда я часто вспоминаю этот путь из Баграма в Джабаль-ус-Сирадж, когда я почувствовал уязвимость и незащищенность Масуда, его усталость от этой бесконечной войны, которая притупила у него чувство собственной безопасности.

В Джабаль-ус-Сирадже Масуд был занят около получаса. Он говорил по рации с полевыми командирами. А за ужином мы двое, таджик и афганец, вдруг заговорили о разных пустяках, о жизни, о родине, о смерти. Это был нормальный, душевный вечер в ненормальное время, когда за окном продолжали кружиться сатанинские вихри насилия, предательства и смерти.

Утром мы провели еще час за завтраком. Он был настроен послать со мной двух своих людей в Тахар. Я пытался убедить его, что в этом нет надобности, так как Ходжи Акрамхан (военный руководитель провинции Тахар) уже предоставил мне сопровождающего. И все же он послал их со мной в Баграм, чтобы они проводили меня и обговорили условия моего своевременного возвращения из Талукана.

Наконец, мне удалось выбраться из замкнутого круга и добраться до лагерей таджикских беженцев. Мне трудно и сегодня писать о них и о тех днях, когда я увидел моих соотечественников. Пять дней, которые я провел в провинции Тахар, объезжая лагеря таджикских беженцев, встречаясь с простыми людьми, ведя переговоры с лидерами оппозиции, вызвали у меня бурю переживаний, пронзительное, не заживающее до сих пор чувство вины и беспомощности. Весь этот избыток чувств ввел меня в состояние, когда переходишь порог боли и тупеешь в прямом смысле этого слова. Поэтому я до сих пор не знаю, чья это была инициатива, Масуда или Ходжи Акрамхана, скорее обоих, но меня все время опекали афганцы, они как-то незаметно меня вели. С какого-то момента я осознал, что мои провожатые не оставляют меня ночевать в одном доме более ночи и стараются кормить сами. При посещении лагерей позади нашей машины всегда ехал грузовик сопровождения с вооруженными людьми. Они проявили удивительную заботу, радушие и гостеприимство, которые я никогда не забуду.

В обговоренный с Масудом день в Талукан прилетел вертолет. Меня посадили рядом с летчиками. За спиной творилось что-то невообразимое из нагромождения людей и груза. Вертолет никак не смог взлететь, и замечательный летчик Сабур терпеливо просил пассажиров:

Ну я же вам сказал, что всему есть мера. Четверых со своим грузом прошу выйти.



Весь маршрут мы пролетели низко над землей, маневрируя между горами, опасаясь нападения дустомовских самолетов. Сабур, подлетая к Баграму, указав на далекую фигуру на летном поле, сказал:

Амир-саиб ожидает отлета.



И действительно, на летном поле Баграма я встретил Ахмад Шаха Масуда и поблагодарил его за поездку, за помощь таджикским беженцам. Мы поговорили на ходу и договорились о встрече в Кабуле. Он был в хорошем расположению духа, спешил к ожидавшему его вертолету, был одет необычно празднично, в легкой традиционной летней афганской одежде, на голове нуристанская шапка, на плечах легкая накидка. Он был во всем белом и, входя в вертолет, обернулся и помахал нам рукой... Как оказалось, это была последняя наша встреча.

Где бы я ни находился, в России, США, Европе, я старался говорить о проблемах моей страны и Афганистана, пытался разъяснять позицию Масуда. Однако везде чувствовал дипломатию, готовность выслушать, но ничего реально не предпринимать, в лучшем случае сочувствующее понимание. Я пытался отстаивать интересы Афганистана в Москве. Масуд остро нуждался в запасных частях для военной техники. В октябре 1995 года, увы, здесь было не до Масуда, а те, кто мог бы скорректировать политику в отношении Афганистана, были озабоченны предстоящими президентскими выборами 1996 года или самими собой. Исключением был Евгений Максимович Примаков, который оценивал объективно как ситуацию в самом Афганистане, так и проблемы, связанные с таджикским конфликтом.

В США моя знакомая из Госдепартамента в Вашингтоне в конце концов дала понять, что их эксперты и аналитики утверждают, что по всем объективным показателям, Масуд является естественным союзником русских, может, даже в большей степени, чем Наджиб, и добавила, что русские совершают ошибку, если не понимают этого. Да, безусловно, американцы были правы относительно целесообразности этого союза.

Однако если не принимать во внимание стереотипы “холодной” войны, а опираться на защиту общемировых ценностей в борьбе против терроризма, где интересы России и США совпадают, то тогда и американские эксперты также совершили трагическую, роковую ошибку. В то время талибо-алькайдовский альянс точно просчитал, что прежде чем совершить нападение на Нью-Йоркские близнецов, надо уничтожить Масуда. Этому предшествовала демонстрация силы и варварства, когда талибы “расстреляли” буддийские статуи в Бамиане, шедевры мировой культуры. Тогда окончательно оформилась визитная карточка программы талибов, которые показали свою готовность навязывать всему миру свои агрессивные средневековые предрассудки путем террора. Барьером на их пути стоял Масуд, единственный, кто не метался перед ними из стороны в сторону, стараясь выторговать побольше, как другие, не противостоял им из своих политических или личных лидерских амбиций, а последовательно отстаивал духовные ценности страны.

При изменении позиции больших держав по отношению к талибам Шах Масуд мог стать объединяющей фигурой для всех более-менее умеренных, и даже радикальных военно-политических сил, опиравшихся на традиционный ислам, который неотделим от афганской культуры, всех, кто ставил во главу угла свободу и независимость Афганистана. Поражение талибов в Афганистане от отрядов Масуда могло бы стать началом поражения в регионе радикальных сил, прикрывающихся исламским интернационализмом, а в перспективе - разгромом этих сил и в других частях мусульманского мира.

Таджиков тысячелетиями гнали с их исконных земель, и они уходили все выше в горы в поисках безопасности. Саманидское государство, переставшее существовать в начале ХI века, опиралось на наемников, которые в конечном итоге заняли место своих правителей. Защищаться, но не нападать, такова история таджиков последнего тысячелетия, которые вместе с другими фарсиязычными народами дали миру выдающихся поэтов, ученых и философов, но не дали героев-военачальников. Мумин Каноат, современный таджикский поэт-классик, написал поэму в честь Масуда и назвал ее “Масуд-наме”. Отстаивая право на свободу Афганистана, он пробудил национальное самосознание таджиков, дал им возможность гордится тем, что они таджики-афганцы, полноправные, равные другим этносам Афганистана, и оказал огромное влияние на нас.

В конце двух последних десятилетий XIX века десятки тысяч таджикских и хазарейских семей были вынуждены искать убежища на территории Бухарского эмирата, спасаясь от насилия войск эмира Абдуррахманхана. Их земли эмир передал пуштунам, которых переселил из южных провинций, и создал пуштунский кордон вдоль афганского берега реки Амударьи. Гульбеддин Хекматиар родился в третьем поколении одной из таких семей. Летом 1968 года, в течение 45 дней находясь в Афганистане, я с удивлением замечал, что таджики-афганцы старательно избегали называть себя таджиками. Немыслимая трагедия много этнической страны родила Масуда, который, став героем многострадальной афганской земли, с гордостью называл себя афганцем, таджиком. Он и его панджшерцы, а также узбеки, нуристанцы и хазарейцы, защищая свою родину Афганистан, заставили с собой считаться. В наших беседах с Масудом мы затрагивали языковую и культурную историческую общность таджиков по обеим сторонам границы, но ни разу я не почувствовал в нем и тени намека на некую политическую перспективу объединения таджиков. Ему были чужды политические интриги и разного рода авантюры, он был пламенным патриотом Афганистана».

Между тем ситуация в Афганистане обострялась и появлялись новые, все более тревожные для режима Раббани обстоятельства. И хотя силы Ахмад Шаха с трудом сдерживали наступление талибов, становилось все более очевидным, что долго они в одиночку под таким натиском власть не удержат.

Давлат Худоназаров: «Талибы приближались к Кабулу, шаг за шагом отвоевывали новые позиции. Правительство Раббани предложило им заключить мир, обсудить возможность создания коалиционного правительства. Но талибы ставили заведомо неприемлемые условия. Их делегация жила в той же гостинице, что и я. Так как мы все были гостями афганского МИДа, то завтракали вместе за одним длинным столом. Поэтому я не раз был свидетелем политических споров талибов и прикрепленных к ним молодых афганцев из МИДа, не скрывавших своего возмущения их деструктивной позицией. Переговоры с ними вел министр иностранных дел Абдул Рахим Гафурзай, этнический пуштун. Он жил в соседнем со мной гостиничном номере. По вечерам мы часто общались с ним, иногда вместе ужинали. Хочется вспомнить добрым словом этого образованного, интеллигентного человека, который всячески помогал мне в Нью-Йорке, в коридорах штаб-квартиры ООН, мирному разрешению таджикского конфликта и в Кабуле — при первой встрече президента Имомали Рахмонова с Саид Абдулло Нури».
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница