Алекс Баттан «Россия держится на двух китах: плохих дорогах и хороших дураках»



страница4/19
Дата10.05.2016
Размер2.56 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
Непонятый, Марк Филиппович печально удалился. Он ушел, размышляя, а брошенное в сердцах слово осталось. С тех пор Канавец часто, а за ним и другие, стал незаслуженно обзывать Маркуню евреем… 
. . .

Чтобы до конца утвердить КВВСКУ в его отличие от гражданских учебных заведений, необходимо уделить внимания его красе, гордости и опоре – забору. Скорее, не забору, нет, крепостной стене, отделявшую оплот режимно-упорядоченной военной жизни от хаотичного цивильного существования.


О, стена, стена! Прочнее берлинской, нужнее китайской. Барьер и символ. О ней можно повествовать в прозе, посвящать ей рулады и оды, молиться на нее и горячо проклинать. Сколько хороших людей воспитали за этой твердыней из металла и камня! Сколько человеческих судеб она сохранила и погубила! Граница мира победившего устава и загнивающих джунглей гражданских «волосатиков». Латаная-перелатанная, денно и ношно охраняемая, с контрольно-следовой полосой солидола поверху, магическая защита дисциплинированного солдата от безответственного гражданского человека. Стоило курсанту, или же группе лиц, считающих себя таковыми, чудом преодолеть эту преграду, как, ещё минуту назад с уставом в руках маршировавший солдафон, превращался в свободного пирата, вышедшего в родное, но враждебное море. Впрочем, имея на руках законное основание, а таковым для правильного курсанта является увольнительная записка, можно с гордо поднятой головой твердой походкой на некоторое время покинуть охраняемую территорию через котрольно-пропускной пункт.
Сообщение с внешним миром и КВВСКУ осуществлялось через три контрольно-пропускных пункта. 1-е КПП было главным, официальным лицом училища. Здесь несли службу наиболее подготовленные, самые ответственные, хорошо дрессированные курсанты. В отутюженной парадной форме, с новенькими красными повязками на рукавах, молодцевато представлялись они начальнику училища и некоторым старшим офицерам, при этом внимательным оком умудряясь осуществлять наружный контроль . В день через 1-е КПП проходили сотни, может быть, тысячи человек. Вот почему несение службы на этом посту являлось публичным наказанием наиболее достойных…
Рядом с «официальным лицом училища» размещалась комната посетителей, где сердобольные родители могли насытить своих птенцов гостинцами и общением. По воскресным дням сюда прибегали оголодавшие первокурсники, надеясь в некотором удалении от сотоварищей разобраться со своими мыслями. А так как мысли на первом курсе в основном вращались вокруг еды, то и разбираться в них было не трудно, а, скорее, приятно.
Со временем курсовки на рукаве срывались, чтобы приклеить новые. И вот уже второкурсники, с презрением взрослых глядя на маменькиных сынков, запихивающих прямо в желудок сладкие пончики, спешили через 1-е КПП в увольнение. Они уже знали, что не Солнце крутиться вокруг Земли, а наоборот, и вместо того. чтобы давиться пирожками в комнате посетителей, бежали поужинать дома. Несколько часов увольнения, несколько глоток свободы! Скорее подальше от этих стен, к папам и мамам, к дядям и тетя, бабушкам и любимым девушкам, в смежные комнаты и на «конспиративные» квартиры. Свобода воскресного дня, свобода праздничного вечера. Без зеленого окружения стриженных каштанов и товарищей, без зоркого глаза стукачей и командиров. Кто не был заперт в четырех стенах долгие дни, месяцы и годы, не знает цену одной минуты свободы! 
Даже те, кому идти было особенно некуда, все равно спешили прочь, потому что остаться в воскресный день в стенах училища было не только обидно, но и опасно: того и гляди, «попросят» заступить в наряд вместо хитро «отлынивающего шланга»…
В твердыне закрытой территории было ещё две официальные бреши - это 2-е и 3-е КПП. 3-й контрольно-пропускной пункт считался «чёрным», от него два шага всего до хоздвора и гаражей. Оно удалено, спрятано от парадных, свежеокрашенных, белых ворот КВВСКУ, что на руку тем, кто не афишировал свой уход. «Рабочее» 3-е КПП не раз выручало рисковых парней, мастеров спорта по самоходам, заметно увеличивая их шансы на успех. 
Второе же КПП было не рыба, не мясо. Обычно закрыто и тихо, отворялось лишь по утрам, пропуская на физзарядку намотать кружок-другой вокруг училища курсантские роты, да по большим праздникам. Впрочем, беспардонные четверокурсники форсировали эту преграду. Сразу за 2-м КПП начинался частный сектор, через который ближе всего добираться до автобусных остановок и «конспиративных» съемных квартир. Опасность заключалась в комендантских патрулях и офицерах, спешащих по тем же тропинкам в том же направлении из дому, домой.
Впрочем, курсантов иногда отпускали попаститсь на свободные хлеба - в увольнение. Абитуриентов же, в увольнение не пускали, ибо «не положено». Кому шею намылят за юнца, ищущего приключений в чужом городе, случись что? Поэтому «не положено!» звучало в этом случае не как «Запрещаю!», а как «А, ну вас, от греха подальше». Да и сколько той «абитуры»? Двадцать дней? Три недели? Сдадите экзамены, зачислят в роту, УПЦ, присяга, месяц, другой и – «Гуляй, Вася!», ходи в увольнения сколько хочешь. Но только по субботам-воскресеньям и в специально отведенное время. 
Прочем, и для абитуры делалось исключение, если сердце у ротного нынче доброе и кто-то из отцов-мам, родных тетушек, затосковав по дитяти, в который раз приезжали проститься. Тогда командир роты мог передать сыночка из рук в руки, как сокровище, под расписку и полную родительскую ответственность. Сегодня в 9-й роте так и случилось - к Марку Филипповичу приехал из далёкого города Волжского папа - Филипп Маркович Нестер. Маркуня засыпающей цаплей замер в углу канцелярии, ожидая, пока майор Григоращенко выпишет ему увольнительную с ночевкой.
- Алкогольных напитков, - Григоращенко поднял взгляд на Нестера, - не нюхать!
- Что вы. Я совсем не пью, - Марк Филиппович переступил с ноги на ногу и замер.
- Здоровье в порядке? 
- Нет, просто не пью, папа не разрешает…
- Ну-ну, похвально, - у Григоращенко организм требовал: «Умри, но выпей!» «Эх, - вздохнул он незаметно, - а ведь мне папой с мамой тоже не разрешали, да… А когда разрешили, советовали похмеляться…»
Взгрустнулось. Колокол в голове ухал. Хотелось броситься в море и осушить его залпом. Сунув в лапку Марка Филипповича увольняшку, ротный с чистой совестью отпустил его, наказав завтра к восьми утра обязательно вернуться. 
- Конечно. - Заверил Нестер и прикрыл дверь в канцелярию с правильной стороны. 
На выходе из роты Марка Филипповича перехватил Концедалов:
- Куда лыжи навострил?
- В увольнение иду…
- В город? В увал?
Маркуня, мысленно уже с папой, был не очень-то разговорчив:
- Ко мне папа приехал. 
Концедалов тормозил его.
- Папа? Это хорошо! Пряников принесешь! – похлопал по плечу Вася. – Да, кстати, - поинтересовался он, - а ротный его видел?
- Зачем? - Марк Филиппович удивился такому вопросу, - Я же записку принёс.
- Какую записку? 
- От папы!
- А ротный?
- Что «ротный»?
- Поверил?!
- Конечно! Папа же на КПП стоит! 
- На КПП, говоришь? Ну, бывай, да смотри, не сильно того… и не опаздывай!
И Марк Филиппович неудержимо удалился.
Абитуриент Ченин находился в Ленинской комнате и со спокойствием Будды рисовал лошадиные головы. Концедалов Архимедом заскочил в комнату, вопя «Эврика!» Ченин на секунду поднял глаза, увидел, что ничего особенного не происходит, и продолжил свои художества дальше. 
- Серёга, брось ты своих кобылиц! Смотри, что Нестер сказал!
- Ну, и что нам родил Великий Клейстер? – невозмутимо поинтересовался Ченин.
- Маркуня принёс ротному записку от папы, и тот его отпустил в увольнение!
- А кто у него папа, - лошади получались просто замечательные, с печальными глазами и пышными гривами, - министр обороны? Хотя нет, министр финансов…
- Да, нет же, просто папа! 
- «Просто папа» настоятель синагоги? Хотя нет, в Волжском еще нет синагог…
- Да - «просто папа», понимаешь? Принес записку от папы и – в увольнение…
- Я-то понимаю. Но и ты пойми, что идти мне некуда. Да и не за чем…
Василий, обескураженный равнодушием, когда речь шла о возможности, пусть временно, но обрести свободу, попытался предъявить аргументы:
- Ну, у меня родственники есть. А ты пойдешь за компанию.
- А твои родственники в курсе, что ты придешь в увольнение?
- Нет, конечно! Я сам еще не в курсе!
- Давай, представим, что они не уехали на выходные на дачу, не пошли в кино или в гости, а сидят безвылазно дома. А тут ты и компания: «Здравствуйте, не ждали!» Они обожают сюрпризы?
- Ладно, - Василий смирился с нежеланием товарища, но сам не сдался, - тогда рисуй мне записку.
Сергей отложил своих лошадей в сторону и вырвал из тетради чистый листок:
- Не боишься, что ротный захочет посмотреть именно твоего папу?
- Боюсь. Но тогда придется папу искать. И найти... Ладно, пиши, давай… 
Через пару минут Концедалов стучал в канцелярию. У майора Григоращенко боли в голове поутихли. Он постаканно хлебал из графина воду, моля бога превратить воду в пиво. Молитва атеисту не помогала. 
- Войдите!
- Абитуриент Концедалов!
- Ну?..
- Товарищ майор, ко мне папа приехал. Хотелось бы того…
- Чего «того»?
- В увольнение…
- С какой стати? Поговорите с вашими родственниками на КПП, скажете, пусть не волнуются, все в порядке. Туда, сюда… И – в роту…
- Товарищ майор! Я своего папу давно не видел! Он у меня того, только на праздники к нам с мамкой приезжал. Как приедет – так праздник!
- Сирота что ли? Ну, а я-то здесь при чем? 
- Как это причем? Вы же тут самый старший, самый главный! Ко мне вот папа приехал…давно…праздник…
- Ладно, Концедалов, ты меня утомил, - скривился ротный, - Давай, веди своего папу…
- Э…не пропустят… гражданский… он уже того…
- Чего «того»? Выпил? Уехал?
- Нет, записку написал, отпустить меня просит…
- Ладно, давай свою… записку, - и, повертев в руках клочок бумаги в клетку, Григоращенко потянулся за увольнительной.
- Смотри, Концедалов: алкогольных напитков…
- Ни-ни, - опередил его проситель, - не употребляю!
- То же больной, что ли? - удивился ротный, рисуя замысловатые закорючки.
- Почему «то же?»
- Да, полчаса назад Нестер клялся: «Не пьет, болеет». Печень у него не в порядке, или еще что. И как вы медкомиссию проходите, с вашим-то здоровьем, чахлики?..
- Да, нет, у меня вроде все в порядке…
- Значит, сдерживать себя в увольнении надо.
- Есть, товарищ майор, буду сдерживать! Разрешите идти?
- Иди. И в восемь часов утром…
- …Как штык! Не подведу!
- Ну-ну, И дверью не хлопай! - пробурчал Григоращенко и опять потянулся к графину. - Набор пошёл хилый. Кого в армию-то брать стали, язвенники, - с сожалением о былых здоровых и славных вооружённых силах подумал он и, осушив последнюю каплю в графине, крикнул дневального сходить за новым.
. . .

- Эх, ма, свобода! - полной грудью вдохнул абитуриент Концедалов сладкого воздуха за воротами 1-го КПП. На городской улице казарменная жизнь казалась военной игрой «зарницей», а крепостная стена – никчемным забором. 


Десять утра. Спешить особенно не за чем, да и не куда: точного адреса своих драгоценных родственников Концедалов не знал. Для уточнения места будущей дислокации требовалось позвонить родителям.
Жителям современного капиталистического санатория потребителей и, надеюсь, новорожденным гражданам России будет трудно понять проблему телефонных коммуникации в постсоветской провинции последних лет второго тысячелетия. В этот темный период истории граждане русской провинции и не слышали о революции мобильной связи. Переносной аппарат размером с фик, способный обеспечить разговор движущегося по казахским степям кочевника с автогонщиком «Париж – Дакар» - бред фантастов. Видеоконференция между бедным студентом на станции метро и его товарищем в Интернет-кафе – белая горячка. Словосочетание «спутниковая связь» вызывало героический образ пилотов космической телефонной станции «Мир», откликающихся на позывной «Алло, барышня!» и тыкающих штекерами в лузы под табличками: «Нью-Йорк», «Москва», «Дубовый овраг», «Куракино», «Рабинович». Жители Камышина довольствовались публичными телефонными аппаратами образца 1917 года, с которых звонить было можно, но дозвониться нельзя, так как провода перекусили Колчаковцы прежде, чем большевики захватили телеграф. Новый же телефон-автомат брежневского ударного типа, установленный и забытый в общественном месте, в исторически короткий период лишался трубки, кабеля, циферблата, а в особо тяжелых случаях, и самого места. Да и где еще приложить русскому человеку свою силищу, как не в схватке с железным одноруким «чудовищем»? Не приставишь же к каждому «чудовищу» по милиционеру? Нет, не потому, что телефонов много, а милиционеров мало. Напротив! А потому, что… А почему, собственно, нельзя? Главное, задаться целью...
Узнать адрес любимых родственников, позвонив с уличного телефона-автомата города Камышина на телефон коммуникационно продвинутых соседей семьи Концедаловых в деревне Х - задача не осуществимая. Такая функция не доступна публичным телефонам. Для междугородних телефонных звонков существовали специальные места, где междугородние телефоны могут жить. Заповедные эти места звались «Телеграфами». В результате беглого опроса местных жителей с целью обнаружить убежище междугородних телефонов, абитуриент Концедалов узнал, что в воскресные дни «телеграфы» отдыхают. Это его огорчило, но не расстроило.
Отвергнув сомнения, Концедалов зашел в первый подъезд первого попавшегося дома и позвонил в квартиру на первом этаже. За дверью что-то упало, громыхнуло, засеменило, приближаясь, шаркая и всхлипывания. Потом это что-то затаилось, но оживился, мигая, дверной глазок. Концедалов деликатно постучал в дверь.
- Никого нет дома! – отозвался детский голосок неопределенного пола.
- Извините, вопрос жизни и смерти, нужно срочно позвонить. У вас есть телефон? – Обратился Концедалов к голоску через дверь.
- Мамы нет дома, - ответил голос.
- Может, у соседей есть телефон? 
- Мамы нет дома, а когда я одна, мама мне запрещает с посторонними разговаривать…
Ждать прибытия мамы резона нет, и Концедалов нажал кнопку звонка соседней квартиры. Затем кнопку следующей квартиры. И другой. Последняя в конце долгих соловьиных трелей отозвалось скрипучим старушечьим голосом:
- Кого надо?
- Бабуля, мне позвонить бы! Очень нужно! – взмолился Вася.
- Чего? Кого? 
- Позвонить бы! 
Дверь квартиры неожиданно открылась и сухая кочевряжая старушка со словами «Так бы сразу и сказал!» отползла на кухню и, трясясь, принесла полную кружку холодной воды. Недоумевая, Василий принял воду и выпил. 
- Из училища, небось? – Констатировала старушка.
- Да. А что, заметно? – Удивился абитуриент.
- А я вас, курсантиков, сразу вижу! – заявила она и, получив назад свою тару, приготовилась закрыть дверь.
- Простите, но я просил позвонить, - напомнил Концедалов.
- А нет телефона.
- А что же вы дверь открыли?
- Так ты ж сказал: «Попить бы. Очень душно». Что мы, нелюди, что ли?
Еще через минуту разговора выяснилось, что телефон есть, но у соседей на третьем, а их, скорее всего, нету дома. Потому как «воскресенье, значит, на рынок пошли». Поблагодарив даму и для очистки совести поднявшись на третий этаж, Концедалов убедился, что старушка оказалось права.
«Увольнение с ночевкой» с космической скоростью превращалось в прогулку на пару часов. Денег не оставалось, мысль, что обед уже пропустил, а ужин в училище еще ох как не скоро, угнетала. Ченин оказался прав – делать за забором на пустой желудок да в чужом городе оказалось нечего. Свобода обещала голод и возможность провести ночь на улице. Неволя гарантировала тепло и перловую кашу. Покопавшись в душе, Концедалов понял, что пока не готов страдать за свободу. Сев в первый автобус обратного направления, абитуриент неизбежно возвратился в училище. Строй, огромная столовая, казарма и командиры являлись всего лишь платой за ужин…
. . .

Камышинское высшее военное командно-строительное училище имело свои неповторимые исторические традиции и корни. В традицию училища вошла, например, русская привычка к смене названий. Задуманное в послевоенные годы как артиллерийское, при первом секретаре КПСС Хрущеве училище стало техническим, при Брежневе - командным, и уже совсем недавно, при правлении экс-коммуниста, президента экс-СССР, эксперта и экс-патриота Горбачева, убежавшего доживать к немцам - инженерно-строительным. Тяга к смене названий оказалось навязчивой манией, от которой страдало не только училище, но и государство. Теперь выпускники Камышинского военного училища шли служить в самые неожиданные рода войск, от законного стройбата, до закрытых структур ФАБСИ и элитных пожарников - МЧС. Молодые лейтенанты за порогом КВВСКУ без проблем дослуживались до старших лейтенантов, сложнее – до капитанов, и уже совсем интересно – до полковников. Некоторые уже немолодые полковники умудрялись становиться генералами. Впрочем, генералов на Руси всегда рожали много. Вероятный противник, введенный в недоумение частой сменой аббревиатуры и широкой специализацией выпускников инженерного курса, пометил КВВСКУ «красным» на своих буржуинских картах. Об этом доложили начальнику училища генералу-майору Хоменко, который приказал уничтожить карты. Генерал Хоменко был сложения упитанного, но низкорослого (такая уж конституция генеральского тела), с большими золотыми погонами и алыми лампасами (такая уж у них, у генералов, одежда), с характером строгим, но справедливым (так по «Уставу» положено), Он призывал бдить военно-строительную тайну и зря языком не болтать. И курсанты бдили, даже под пыткой, распластанные на преподавательской дыбе государственных экзаменов храня гордое, железно-бетонное молчание, за что и получали законные тройки и лейтенантские звёздочки.


Корнями строительное военное училище вросло в Камышинскую землю намертво. В ту её плодородную часть, которая по праву считается прекрасной. Потому как прекрасная половина Камышина, девицы на выданье, устремляли свои мечтательные взоры на бравых курсантов, пытаясь среди них отыскать спутника жизни. Что тут скрывать, любили камышанки курсантов. И курсанты, надо сказать, отвечали взаимностью. Через тридцать лет после основания училища половина города состояла из семей военных, а другая половина - из их родственников. И уже девушки из областных городов съезжались в Камышин и устраивались работать на Камышинские текстильные комбинаты с одной целью – выскочить замуж. Такие девицы не пропускали курсантские дискотеки, проводимые на территории «Дома офицеров». В другой раз дамы сами приглашали курсантские роты и целые батальоны на свои вечера и праздники, чтобы иметь возможность опознать, наконец, своего милого и единственного, свою синюю птицу в зелёной форме… 
Несколько слов о «Доме офицеров». Не знаю, с чьей легкой руки полковым кино-диско-клубам в два этажа присваивают это двусмысленное название. У сумасшедших, конечно, есть свой дом «сумасшедших», у престарелых – свой дом «престарелых», но это не значит, что офицеры должны обитать в «Доме офицеров». Там даже кровати «Уставом» не предусмотрены, о чем разгоряченные танцами курсанты и их подружки в массе своей сожалели. Наоборот, «ДО» являлось единственным местом на территории училища, где офицеров можно наблюдать достаточно редко и только в случае крайней необходимости. Посещение танцев, к счастью, не вменялось им в обязанность, и хотя бы вечерние часы воскресенья офицерский состав мог провести не в семье военной, но в семье гражданской, дома, с женой и детьми. То же ведь люди. И только патрульный капитан да начальник «ДО» незаметными тенями бродили среди пляшущих девиц и ослепших, оглохших, оболваненных децибелами и запахом женского тела курсантов. Сделав кружок-другой, они скрывались от шума в подсобке, где выпивали чашечку-другую кофе. Или чая. Вот вам и «Дом офицеров»…
. . .

Субботний вечер много приятнее воскресного: не нужно думать, что завтра опять понедельник, и можно расслабиться. Александр Кирьянов последний раз поправил свою дембельскую сбрую и вышел прочь из роты. По выходным в Доме офицеров для курсантов устраивали танцы, на которые сбегались девушки из всего города. На первом этаже «ДО» полоумный диск-жокей из подсобки выуживал грохочущую аппаратуру, в то время как на втором открывался бар, где в полумраке сизого сигаретного дыма обслуживали исключительно безалкогольными напитками. Уплатив кровные десять тысяч за входной билет, курсант на часок-другой отвлекался от армейского быта среди «наштукатуренных» дам. В самый разгар веселья обычно появлялся дневальный, который ошпаренным гусем врывался в зал с криком:


- 13-я рота! Срочное построение! Быстро! «Кислый» на контроле! - после чего улепётывал в сопровождении несчастных, отдых для которых на сегодня уже закончен. 
Дам пропускали на танцы бесплатно, в воскресные дни платные бары и клубы в городе переживали кризис. Для местных же парней вход был категорически запрещен во избежание беспорядков и драк. Впрочем, потасовки с завидным постоянством возникали, но уже перед входом в «ДО», где особо ревнивые ухажёры сторожили своих неверных пассий.
«Абитуру» на танцы не допускали тоже, но лишь по причине, что отличить порядочного, трезвого абитуриента от несознательного гражданского навеселе можно лишь по неугасимому огню воинского долга в глазах. К сожалению, бабушки-билетёрши в такие тонкости, как блеск глаз, не вдавались, поэтому абитуриентам отказано в посещении ДО в избежании недоразумений. Лишь редкие счастливчики, правдами-неправдами раздобыв у земляков-курсантов поношенную форму, удостаивались аудиенции с любвеобильными камышанками. После чего уже «бывалые» возвращались в свои роты уже героями, ведали сногсшибательные ххх-истории, а по ночам долго не могли уснуть, ворочались и вздыхали. Кирьянов в этом плане был супер-пупер. 
В Доме офицеров оказалось накурено, шумно и весело. Курсанты облачились в «парадку», забили запах пота «Шипром» и теперь выкаблучивались друг перед другом кто во что горазд. Диск-жокей крутил что-то грохочуше-иностранное. Ответственный офицер глушенной рыбой всплыл и исчез, обозначив свое присутствие. Блюдо вечера - дамы от совсем юных до уже не пригодных в эксплуатацию, выставлялись в таком ассортименте и количестве, что передвижение по территории ДО было возможно лишь при тесном трении. Очутившись на месте, военный человек Кирьянов первым делом решил провести рекогносцировку…
. . .

Дуся Пипеткина вымахала к брачному возрасту большой и красивой. Правда, немного стеснялась своего необычного имени, поэтому при знакомстве представлялась Олей, Леной или Наташей. Ординарно. Имя путается в своей похожести и не запоминается. Дуся встречалась, влюблялась, ходила на свидания и расставалась со своими ухажерами под чужим именем. Это наполняло ее жизнь новым смыслом. Как героиня мыльно-драматического сериала, влюбляла доверчивых обожателей, а потом коварно бросала их. Но поступала так не потому, что была злой по натуре, а просто привычно мстила за одного красивого мальчика, который не только обманул и бросил, но и друзьям рассказал. Случилось это давно, с тех пор девочка выросла и поумнела. Дуся так привыкла к конспирации, что иногда сама путалась и забывала, как же её на самом деле зовут, но, будучи девушкой умной, доставала из сумочки паспорт, и он напоминал ей. Впрочем, у Дуси Пипеткиной была мечта – выйти, наконец, замуж за достойного курсанта, вот-вот офицера, и тут же уехать вместе с ним далеко-далеко, ну, хотя бы за пределы Волгоградской области… 


В дискотечном зале витал аромат парфюма вперемешку с запахом пота и кирзы. Под разрушительную музыку молодые люди выделывали «коленца», размахивая фуражками, редко - бюстгальтерами. В то время, как заводные второкурсники давили друг другу ноги, степенные кавалеры с четвертого у стеночек любезничали с дамами. Разговоры велись с помощью воплей, мимики, жестов и телепатии. И когда диск-жокей делал паузу, объявляя медленный танец, оказывалось, что все уже сказано, обговорено и особо прибавить нечего.
В одну из таких пауз Дуся Пипеткина прислонилась у окошка, обмахивая раскрасневшееся лицо мятым платочком и делая знаки своей подруге Юлечке: мол, время позднее, пора бы и домой. Юлечка, которую вот-вот должен был пригласить на танец пухленький третьекурсник, делала вид, что знаков её не замечает. 
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница