Алекс Баттан «Россия держится на двух китах: плохих дорогах и хороших дураках»



страница14/19
Дата10.05.2016
Размер2.56 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19
- Я - гражданский, - твердо заявил абитуриент Ломакин, в подтверждение своих слов громко икнул и добавил, - вот. 
- Та-ак,- задумчиво протянул старший милицейского наряда. 
В тёмном переулке на секунду стало удивительно тихо, и можно услышать, как заскрипели в милицейском мозгу, проворачиваясь, извилины.
- Та-ак, хлопцы, - обратился старший к своим патрульным, - кажись энти пьяны…
- А шо, Фёдорыч, думать, давай их в кутузку, там разберутся…
- Да что ж вы делаете, парни? - взмолился Шамин, определив ситуацию как критическую, - Нельзя нам в вытрезвитель, сразу отчислят. Дойти-то осталось - сто метров. И документы вот. Может, договоримся?
Но ППСники остались глухи к его уговорам. Завернув задержанным руки как положено, в положении «раком» сопроводили в местный медвытрезвитель - благо, что располагался он совсем недалеко от места происшествия.
Медвытрезвитель размещался в старом одноэтажном здании, когда-то окрашенном традиционной жёлтой краской, которая теперь клочьями свисала с отсыревшей штукатурки. Перед входом в заведение намертво прикреплён щит с множеством позеленевших от времени фотографий. На щите золотыми тесненными буквами красовалась надпись «Разыскиваются», в которой какой-то умник, видимо, из постоянных клиентов, авторучкой переправил золочённую «а» на «о». Милиционеры, с рук на руки передав своих подопечных, с чистой совестью вернулись на городские улицы продолжить борьбу с организованной преступностью. Задержанные же, совсем растерявшись от такого поворота событий, предстали пред ясные очи толстого усатого старшины.
- Ну-с, кто такие будете, - спросил сам себя усатый дядька, и так, и эдак поворачивая в руках изъятые у Шамина документы. У Ломакина из документов при себе имелась лишь авторучка.
- Курсанты мы, - подсказал ему Паша, - может, договоримся?
- Ага, вижу, курсанты. Ну-с, до утра будем оформлять… или как?
- Или как! - засуетился Шамин, - все же люди, договоримся!
- Ну-ну, таксу-то знаете?
- Да ничего мы не знаем, пусть оформляет! - вдруг взбеленился Ломакин, - и вообще, за что задержали? Адвоката!
- Ну-с, оформлять - так оформлять, изрёк приговор дядя в погонах, - твоя как фамилия, сынок?
- Ломакин моя фамилия! Вы не имеете права нас задерживать, потому что мы - военнослужащие!
- Ну-ну, пьяные военнослужащие. А у вас так, вообще, военный билет где? Вот сдам я вас в военную комендатуру…
- Не надо в комендатуру! - взмолился Шамин, и, обернувшись к своему земляку, зашипел на него. - Ты, что, дурак, несёшь? Мало того, что патрулю нас подставил, так ещё здесь бочку катишь? Урою! В лапу сунем, и по-тихому в училище вернёмся, понял? 
- Нет у меня для ментов денег… Денег, вообще, нет…
- Мозгов у тебя нет! Ладно, потом поговорим, - пригрозил Паша, и, обернувшись к милиционеру, вкрадчиво произнёс. - Да не слушайте вы его, товарищ старшина. Сколько такса-то?
- С тебя - четвертак, а с товарища твоего - полтинник: за моральный ущерб.
- Да не буду я платить! - Ломакин упорно не желал участвовать в сговоре по подкупу стража порядка. - Пусть оформляет!
- Ну, и черт с тобой! - в сердцах ругнулся Шамин, и через пару минут гулял уже на свободе. 
На улице ветерок возмужал, превратившись в промозглый осенний ветер, а с чёрного неба потихоньку проклюнулся реденький дождик. Удалившись от медвытрезвителя метров на десять, Паша остановился и призадумался. Часы показывали половину десятого вечера - через пол часа в роту на отбой прибудет Нюхтин. Самое время, чтобы незаметно возвратиться. Но… не хорошо получается. Бросил земляка, товарища. Сука, значит?.. А если попробовать уговорить старшину отпустить придурка? Правда, пятидесяти рублей выкупа у Шамина не было, но можно же оставить что-нибудь в залог: документы или часы, в конце-то концов! Матерясь страшно, он возвратился назад.
- А у тебя дружок-то таблеточками балуется, - неожиданно заявил усатый дядька и выложил на стол початую упаковку «Ритоболина», - вот, полюбуйся, при оформлении изъяли…
Становились понятны неожиданные перепады настроения землячка. Водка с «ритоболином» убивает лошадь. Изъятые при обыске наркотические таблетки отягчали положение. Но уже через пару минут, полялякав со старшиной «за жизнь» и о футболе, оставив «на память» японские часы, Паша получил своего товарища обратно. У Ломакина под глазом красовался свежий синяк, а руки безвольно опустились до самого пола. Шаркающей походочкой бухенвальца он вышел вместе с освободителем на улицу.
- Эх, ты, на словах - соседку через сетку, а на деле - так, тюфяк!.. Ладно, разговоры потом будем разговаривать, а теперь - айда в училище! – Подтолкнул его Шамин.
Но Ломакин отрицательно покачал головой:
- Ты, Паша, иди, а я не могу. У меня мама учительница, а я её так опозорил…
- Да что ты нюни-то распустил, - Шамин катастрофически опаздывал, поэтому начал злиться, - ну, что, мне тебя на горбу, что ли, тащить?
- Ладно, ты извини. Но я в училище не пойду, - страдалец сделал вымученное лицо и двинулся в противоположную сторону, - я свою маму опозорил, учительницу… Мне жить не охота!..
- Ну, и иди, дурак, вешайся! - в сердцах выкрикнул ему в след Шамин и заспешил в КВВСКУ. 
Подойдя уже почти к первому КПП, сержант привычно бросил взгляд на часы, но часов, конечно, на руке не оказалось. Толи от этой неопределённости, толи оттого, что вовсю завывал пронзительный ветер, но на душе у Шамина стало мерзко и муторно.
- Вот и порадовался землячку! Мало того, что наркоман оказался, так идиот вообще! Такой ведь пойдёт и повесится!..
Сержант остановился как вкопанный:
- Ё моё, а вдруг этот полудурок и вправду того?
Осознавая, что на этом его карьера военного провалена окончательно, курсант ещё разок чертыхнулся и побежал разыскивать своего потерянного товарища. 
Небольшие частные домики, окружившие со всех сторон военное училище, в свете одиноких фонарей выглядели тёпло и уютно. Дождик, неожиданно начавшись, так же неожиданно убрался восвояси. Полуночные прохожие степенно расползались с тёмных улиц по своим уютным норам, и только запоздалые самоходчики пулей пролетали мимо. Шамин колесил по округе, понимая, что всё это дико и глупо: землячок, небось, давно одумался и теперь, разминувшись с ним, уже в роте. А его, хвалённого мастера по самоходам, скоро кинуться искать. Да к тому же сегодня сам Нюхин на контроле! И рота на казарменном положении! Смерть через матата с пожарным отчислением из училища обеспечены… 
От безысходности закурив, что случалось с ним крайне едко, Паша интуитивно забрёл на какую-то детскую площадку. На перекладине, что ещё днём с раскачивала хохочущих малышей, теперь обвисало мешком тело. При ближайшем рассмотрении телом оказался Ломакин, подвешенный подобно кулю с картошкой на собственном брючном ремне. Ремень был дубовым: петля на горле так до конца и не затянулась. Повешенный хрипел и страшно семенил ногами по воздуху, хватаясь обессилившими руками за петлю. 
Шамин бросился к товарищу, попытался снять его, попробовал порвать ремень, но только туже затянул петлю. Повешенный задыхался, глотал широко открытым ртом воздух, ворочал языком и жутко хрипел. Сообразив, что без ножа от ремня не освободиться, Шамин бросился к ближайшему домику. Сиганув через забор и отпихнув пенделем тявкующую шавку, он забарабанил кулаками в закрытые ставни. Глухой мужской бас промычал недовольно:
- Ну, и кой черт так барабанит? 
- Откройте, несчастный случай, нужен нож! Срочно!
- Не подаём! - оборвал дискуссию голос, и за окном прибавили звук телевизора.
- Дайте нож, сволочи, человек умирает! - взмолился Шамин. - Дайте нож, пожалуйста, помогите! 
Но в тёплом уютном домике шла своя жизнь. Бабушка, вероятно, вязала милой внучке носочки, а дедуля дремал под Санта-Барбару. И не было в этой жизни места для сержанта Шамина и его ненормального друга. Не было до тех пор, пока курсант, отчаявшись достучаться до человеческих сердец словом, ударил ногой в ставни так, что с той стороны посыпалось, вылетая, стекло. Через секунду дедуля с ружьишком наперевес выскочил в сени.
- Ты чё ж творишь, гаденыш? - прицелился дед, когда Шамин, указав рукой на улицу, осадил его пыл. 
В фиолетовом свете фонарей красовался товарищ, подвешенный на перекладине детских качелей. Тело уже не трепыхалось, руки безвольно обвисли.
- Нож дай, не видишь, человеку плохо?! И звони в «скорую», дед, быстрее!
Срезав ремень, Паша уложил товарища не землю. Сердце, вроде бы, тарахтело, но человек уже потерял сознания, и было не ясно, дышит он, или нет. Обложив лечебным матом всех и вся, курсант с грехом пополам стал делать товарищу искусственное дыхание рот в рот. 
У деда в доме телефона не оказалось. Старичок, чертыхаясь, с ружьишком наперевес побежал будить соседей. Сонные жители долго не открывали. В тихих дворах возле военного училища после двадцати ноль-ноль жизнь замирала. Ни машин, ни прохожих. Даже патрули, и те, доложив коменданту о несении службы, к вечерней поверке разбредались по своим казармам. Поэтому помощи особо ждать было неоткуда… 
Глядя, как дед тарабанит в соседские ставни, Шамин сообразил, что к прибытию «скорой» земляк, вероятно, будет уже холодным. Поэтому, взвалив свою ношу на плечи, побрёл ловить частника на проезжей части. Там он долго не мог уговорить осторожных водителей довести умирающего до госпиталя.
- Да пьян, небось! Знаем мы таких! Сейчас труп, а как в машину заберетёсь - вмиг оживёт А деньги платить кто будет!? - заявляли ему, и, хлопнув дверцей, исчезали в темноте. 
Денег у Шамина, действительно, не было.
Только один сердобольный, которого удалось остановить, согласился подбросить до ворот армейского госпиталя:
- Только до ворот довезу, а там уж сам, браток. Ведь, если что, потом по следователям затаскают - не обрадуешься!…
Через пять минут сержант барабанил в обитую железом дверь госпитального КПП. Сонный дневальный из числа выздоравливающих выглянул в дверное окошечко, напоминающее тюремное:
- Кто там?
- Быстро открывай, зёма! Раненый у меня! – Заорал Шамин и, втянув безвольное тело Ломакина в распахнутую перед ним дверь, озадачил оторопевшего спросонья солдатика. - Ну, что вылупился? Дежурного врача - бегом!
Солдат, уронив костыль на пол, убежал. Паша, оставшись один, уложил земляка на кушетку, пошупал пульс. Пульс прощупывался.
- Ну, ладно, зема, жить будешь… А я, наверно, пойду… Ты извини, но Нюх мне попу на немецкий флаг порвет, - объяснился курсант перед безответным собеседником, и, обернувшись еще раз из темноты, скрылся…
. . .

- Рота, выходим строиться на вечернюю поверку!


Дежурный по роте младший сержант Концедалов выглядел уж очень уставшим, хотя только три часа назад заступил в наряд. По-видимому, сказывалось, что всё это время он провёл на ногах, так как сидя играть в бильярд не очень удобно. С тех пор, как в комнате отдыха роты появился настоящий бильярдный стол, шла битва. Кто играл, кто болел, наблюдая и дожидаясь своей очереди. Проведя пяток партий за зелёным сукном, Концедалов, не без помощи дневального, вспомнил о своих служебных обязанностях и вышел покомандовать ротой. Пора было строиться на вечернюю проверку. В фойе дежурный по роте обнаружил повисшего на тумбочке дневального: курсант Канавец, спрятав книжонку под журнал приёма-передачи нарядов, читал, одним глазом поглядывая то на входную дверь, то на циферблат своих ходиков. 
- Прибыли все?
- Фофика Пухлого нету, - лениво отозвался Канавец.
- Да этому Фофику пуховиками в Лужниках торговать, а он зачем-то в офицеры подался! Тоже мне, самоходчик! Блядь, залетит ведь! – Ругаясь, Концедалов добрел до ротного телевизора, у которого примостилась пара-тройка полуголых курсантов, и, несмотря на возмущённые возгласы, выключил его, - Строимся на вечернюю поверку, ясно же сказали…
После третьего или четвертого повтора команды из кубриков начали нехотя выползать традиционно недовольные курсанты. Жизнь в казарме общежитского типа распустила нравы. Тем более это заметно в воскресные дни, когда в подразделении почти никого не оставалось. Построить вовремя роту на вечернюю поверку становилось всё труднее и труднее.
Вдруг дверь в фойе скрипнула, распахнувшись, и в роту как угорелый влетел курсант Дорофеев.
- Нюх идёт! - предупредил он дневального, а сам кинулся в свою комнату переодевать парадную форму.
- Рота, строиться! Нюхтин на подходе! - засуетился дежурный, и курсанты, услышав фамилию грозного пастуха, стали шевелиться быстрее. 
- Смирно! - рота, обернувшись на команду дежурного, на секунду замерла, - товарищ капитан, за время несения службы происшествий…
- «За время» или «во время несения»? - оборвал офицер рапорт и, недовольно поведя пятачком из стороны в сторону, поинтересовался, - а почему подразделение ещё не стоит?
Через минуту рота была построена. Концедалов, взяв в руки книгу вечерней поверки, обнаружил записку: «Василь, выручай! Шамин задерживается! Не читай его. А если что, скажи, что в санчасти». Недовольно хмыкнув, Концедалов приступил к зачитыванию списков взводов.
- Сержант Беднов.
- Я! - отвечали из строя.
- Младший сержант Шихов.
- Я!
- Младший сержант Арсентьев.
- Я!
- Курсант Бабкин.
- Наряд!
- К-т Душенин.
- Я!
- К-т Сорокопудов.
- Я!
- Сержант Тельтевский.
- Санчасть!
Скоро очередь дошла и до второго взвода. Фамилия «Шамин» умалчивалась. Будь на контроле старший лейтенант Тупиков, все бы прошло отлично. С капитаном Нюхтиным такой номер не прокатывал. Сержант являлся слишком колоритной фигурой. Нюхтин, поплёвывая в ладошку подсолнуховые семечки, расхаживал перед притихшей ротой. Напротив 62 взвода он остановился.
- Концедалов, а где у нас Шамин? Я, кажется, увольнения запретил, тем более - с ночёвкой…
- Шамин в санчасти, отравился, - подсказал из строя вездесущий Луцк.
- На обэд такый эрундой кормыли - до сых пор отплёвываемся. Говорят, вэсь пэрвый курс пронысло. А мы вот нычего, привыклы, - поддержал Луцика Вова Долгов.

Нюхтин повёл носом в сторону строя, прислушиваясь к своим внутренним чувствам, и зыркнул глазами:


- Не слепите меня своими фиксами, Луценко. И всем остальным я вроде бы тоже слова не давал? У нас тут не парламентские чтения… Так где же Шамин?
- Шамин вроде после обеда в санчасть пошёл. Я в это время отдыхал, к наряду готовился… Но первый курс правда обдристался, дежурный по училищу на плацу предупреждал: дизентерия. Так что, думаю, Долгов прав, отравился Шамин.
- Ню-ню, - Нюхтин, пощелкивая, зашагал дальше.
- Еб, кажется, пронесло, - перевели дух курсанты, как вдруг Нюхтин, удаляясь в сторону третьего взвода, небрежно бросил через плечо:
- Сходите после отбоя в санчасть, и мне доложите, положили Шамина, или нет…
- Не пронесло, - вздохнул дежурный по роте.
. . .

Когда дежурный по роте в Ленинской комнате заполнял листок расхода личного состава, к нему подошли Вовчик Долгов и Сашка Луценко. На лицах товарищей отражалась абсолютная растерянность.


- Вы что, охринели, - набросился на них Концедалов, - где Шамин?
- Зубом клянусь, - Луцк звонким щелчком поддел свою фиксу, - трезвый он от нас уходил. Без нас пошёл, хотел пораньше в роту прибыть, думал, что Нюх здесь…
- С ным ещё зымляк был, салага, абитура, из девятнадцатой…
- В девятнадцатую звонили, этот абитуриент явился или нет? 
- В том-то и дело, что нет. Уже ищут…
- Весёленькая история, - Концедалов, повертел в руках авторучку, почесал ей затылок, после чего засунул ее во внутренний карман, - я-то, ладно, скажу, что из санчасти его вроде как в госпиталь отправили. Но что, если их патруль повязал? На этот раз Нюх меня точно выгонит…
- Еслы бы патрул, ых бы уже по ротам развэли…
- И то верно. Но что тогда?
- Может, менты? Они сейчас совсем озверели, стали и курсантов грести…
- Ладно, - дежурный, подхватив листок с расходом, поднялся из-за стола. - Ох, и поимеют же меня! А всё потому, что нужно головой думать, а не иметь собачье сердце… 
. . .

В обязанности дежурного по 6-й роте, помимо всего, оговоренного «Уставом», вменялось закрывать после отбоя, а утром перед подъемом открывать Штаб тыла. Обычно эта проц



едура выглядела так: весело маршируя для доклада о проведении вечерней поверки к дежурному по училищу, дежурный по 6-й роте заходил в Штаб тыла, который находился, так сказать, за спиной Главного штаба. Там он проверял, чтобы в кабинетах были закрыты и опечатаны все двери, балкон на втором этаже, выключал свет в коридорах и включал аварийную сигнализацию. После чего закрывал входную дверь огромным амбарным замком, опечатывал её, и со спокойной совестью маршировал докладывать о проведении вечерней поверки и о закрытии Штаба тыла.
Вот и сегодня младший сержант Концедалов, размышляя, куда же исчез Шамин, силой привычки вышел к распахнутым настежь дверям Штаба. На улице покрапывал дождик, сквозь тяжёлые чёрные тучи не пробивалось ни одной звёздочки. Подгоняемый холодным ветром, гнавшим прямиком с Волги ледяную влагу, дежурный шагнул в утробу пустого здания.
Балконная дверь заколочена, кабинеты опечатаны. Привычно по кругу совершая обход, Концедалов на всякий случай теребил дверные ручки: хорошо ли закрыто? Ни кто не остался? А то будете здесь под замком до утра куковать… Неожиданно дверь с табличкой «Зам. начальника училища по тылу полковник Безрук» поддалась внутрь. За ней послышался шорох платьев, и приглушённый женский визг:
- Ой, кто это там?
- А щас я посмотрю, - икнул пьяный мужской голос, и в проёме двери показался закутанный в простыню пожилой муж.
- Чё надо, сержант?
Концедалов на секунду опешил от такого сюрприза. Закутанный в простыню гражданин предпенсионного возраста, пьяным перегаром дыхнувший ему в лицо, очень походил на полковника Безрука, только без лампасов и без погон. Впрочем, трусов у данного индивида в данном случае, видимо, тоже не было.
- Э…, - попытался сообразить дежурный, - так, это, мне бы… полагается дверь в Штаб тыла закрыть…
Гражданин в простыне приосанился и, поматывая головой и всем остальным хозяйством из стороны в сторону, благородно заявил:
- Ты чё, сержант, не видишь, ик, твою мать, кто перед тобой стоит? Ну?!
Сержант лицезрел прекрасно: перед ним пытался устоять на ногах человек в неглиже с признаками опьянения, что называется, на лице. Но это лицо! Лицо явно принадлежало полковнику Безруку, а полковник Безрук, извините, являлся вторым лицом после начальника училища. Поэтому дежурный поспешил опознать незнакомца:
- Узнаю, товарищ полковник!
- Ну, так шагом марш, ик, в роту! 
- Мне бы, это, - чувство долга пыталось побороть чинопочитание, - мне же полагается Штаб тыла закрыть и доложить…
- Шагам марш отсюда! – заорал полковник, ловя простыню, которая намеревалась свалиться на пол, - иди-иди, сержант, а когда будет можно, я тебе позвоню…
После этих слов дверь захлопнулась, заглушив женское бормотание и скрип передвигаемых стульев. Дежурный потушил в коридоре свет и по тихонько спустился вниз. Не придумав ничего лучше, он плотно прикрыл двери штаба и просто опечатал их. Амбарный замок навесил на дверную ручку. Оценив со стороны композицию, Концедалов удовлетворённо хмыкнул: в полумраке казалось, будто штаб закрыт и опечатан. Решив, что лучше все равно не придумать, дежурный по роте отправился на доклад.
. . .

Тощий паучок, доедая сухую осеннюю муху, всеми восьмью голодными глазами следил из угла канцелярии за Михаилом Ивановичем Нюхтиным. Капитан в сотый раз перечитывал уцелевший номер «Советского спорта». На газетных страницах бегуны бегали, прыгуны прыгали, а футболистам, как обычно, что-то мешало. Нюхтин сидел неподвижно. Он ждал. Вот уже тридцать минут он ожидал возвращения дежурного по роте с докладом о местоположении сержанта Шамина. Сейчас личность пропавшего интересовала его чисто в воспитательных целях. Допустить обман командира со стороны подчинённых – непростительная оплошность.


Нюхтин никогда не отличался ангельским терпением, да и «Советский спорт» месячной выдержки порядком надоел. Своих часов капитан принципиально не имел, поэтому, чтобы узнать, который час, кричал дневальному.
- Одиннадцать ровно!
- Пиздец! – Решил Нюхтин, и, задрав перпендикулярно вверх свой курносик, самостоятельно закосолапил в санчасть. 
Мастерство, как известно, не прокуришь, не пропьёшь, не проебешь и не проиграешь в карты. Да, Паша Шамин, несомненно, был лучшим. Но, как говорят специалисты, на всякую хитрую жопу есть толстый хуй. Если жопа с лабиринтами, найдется хуй с путеводителем. И не бывать бы сержанту Шамину лейтенантом, если бы... В этот раз ему отчаянно везло.
Одинокий фонарь у обители больных и вечно выздоравливающих зловещим светом озарил готового торжествовать ротного, когда его нос почуял что-то неладное. Тень упала на плетень. И эта тень принадлежала курсанту, короткими перебежками пересекавшего «Аллею отличников». Капитану показалось подозрительным не само появление курсанта, что было нормально для военного заведения, а то, что время для занятий бегом выбрано не удачно. Плюс у курсанта в руках оказался неуставной пакет, внутри которого подозрительно побулькивало и позвякивало. Самоходчик. В первую секунду чуткое сердце командира тревожно вздрогнуло: показалось, это негодник Шамин по-воровски возвращается в покинутую им обитель. Но незнакомец оказался хрупкой комплекции не в пример атлетическому телосложению сержанта.
В носу у Нюхтина легонько защекотало - это кислый запах нарушения дисциплины потревожил нюх её стража. Решение вопроса с Шаминым могло подождать. Вопрос с содержимым пакета должен был разрешиться немедленно.
Дальнейшие события разворачивались с быстротой киноленты. В последовавшие двадцать минут капитан Нюхтин позабыл не только о намерении посетить санчасть, но и о самой причине своего посещения.
Курсант с пакетом стремительно удалялся, требование офицера остановиться лишь прибавило ему прыти. Нюхтин почти настиг его, когда беглец замешкался, перелезая через забор. С лёгкостью Бубки спорторг батальона, преследуя нарушителя воинской дисциплины, форсировал преграду.
Окрестные шавки, попрятавшиеся от дождичка по конурам, весело затявкали, когда раздался душу раздирающий звон уничтожаемой тары. В атмосфере всеобщей непогоды растворился запах спиртного. Беглец финишировал. Ещё мгновенье, и цепкая рука офицера схватилась за шиворот.
- Руки уберите! – огрызнулся задержанный.
- Сейчас как уберу! - Нюхтин впился в жертву. - К дежурному по училищу! Живо!
Но курсант и не думал сдаваться. Он трепыхался, пытаясь освободиться, готовый при малейшем ослаблении хватки броситься наутёк.
В общевойсковом уставе мирного времени недостаточно точно оговорены меры пресечения нахальности и неповиновения в темное время суток на безлюдной улице. Тем более там трусливо умалчивается о воспитательном воздействии рукоприкладства. Поэтому разгорячённый погоней Нюхтин вынужден был действовать с выдумкой, но на свой страх и риск. Он ударил курсанта не рукой, и даже не ногой, так как считал себя человеком интеллигентным, без пяти минут майором. Удар наносился лбом. В результате нос нарушителя разбит, а форму обоих забрызгали кровавые сопли. Однако, воспитательный процесс не удался: беглец оказался не робкого десятка. 
- А вот теперь пойдёмте к дежурному по училищу! – завопил он.
Хватка капитана ослабла: картина вырисовывалась хреновая. Курсант без особого труда освободился и, не говоря больше ни слова, полез через забор обратно в училище. Нюхтин, поскребя под фуражкой, побитой собакой побрел в обход. Желание видеть дежурного по училищу у него на сегодня пропало.
. . .

Доложив дежурному по училищу о проведении вечерней проверки и закрытии «Штаба тыла», Концедалов вышел на крыльцо и почесался. Взгрустнулось:


- С одной стороны - сам погибай, а товарища выручай. С другой - неизвестно, куда влетел Шамин. Его отсутствие в санчасти дотошный Нюх обнаружит самолично. Надувательство командира - хороший повод для посещения гауптвахты. А затем – пенделя, и вон из училища!
В штанах зудело от нехороших предчувствий. 
Многотонная капля родилась в складках козырька над крыльцом Главного штаба. Со злорадным свистом спикировала она на нос дежурного по роте и разорвалась осколочной бомбой. В результате прозвучала витиеватая фраза, отразившая в себе морально-психологическое состояние индивидуума и общее недовольством ходом реформ в армии. Стало легче.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница